— Нет, нет, нет, не может быть… Апелляция… Ведь должна быть еще апелляция! Полгода, чтобы подать на апелляцию! Так говорили… Есть право на апелляцию…
— Хватит! — ударяет по столу плашмя ладонью мужик, и от глухого шлепка я вздрагиваю, будто он ударил не дерево, а отвесил пощечину мне. — Их перевели в камеру смертников. Казнь через месяц. На этом все!
По голосу слышно, что Скоков окончательно разъярился, но лицо все равно остается слишком бесстрастным, пугающе бесстрастным, отчего и возникает диссонанс, эффект зловещей долины.
— Это надо прекращать, — обращается он к охраннику, более не желая вступать со мной в полемику. — Вызывай!
.Глава отдела РКВД, недовольным разговором со мной, разворачивается и уходит к той глухой мрачной, с потеками ржавчины двери, за которыми, я уверена, сидят мои родные, в клетке, в ожидании смерти.
Сотрудник по приемке нажимает какую-то кнопку, как ему было приказано, грузно поднимается и подобострастно семенит рядом, чтобы открыть дверь своему непосредственному начальству.
Не помня себя, я снова кидаюсь к решетке и изо всех сил трясу ее. Ладони тут же покрываются новыми ссадинами, пачкаются ржавчиной и начинают нестерпимо печь, а авоська с фруктами болтается на руке, раскачиваясь, бьется то о бок, оставляя синяки, то об прутья.
— Пусти меня! Пусти к папе! Пусти к брату! Пусти сейчас же! Я хочу их увидеть! Пожалуйста, пожалуйста…
Но РКВДщники остаются глухи к мольбам и стенаниям отчаявшейся девушки, чьи родные томятся в застенках карательного отдела.
От сумы да от тюрьмы не зарекайся.
Никогда не думала, что буду стоять здесь и униженно просить, умолять, чтобы хоть одним глазком встретиться с родными, и…
И получается попрощаться. Но даже этого не дают сделать!
Ненавижу… Ненавижу их всех! Почему они мне не верят. Мои родные не могли так поступить!
В момент моего крайнего буйства, та незаметная дверь, из которой изначально вышел глаза городского РКВД, бесшумно отворяется, и из нее выныривают два злых на весь белый свет сотрудника тоже в форме и с автоматами за спиной.
Вызванные вооруженные охранники, ни о чем не спрашивая, сперва надвигаются на меня, но затем останавливаются возле стола и не подходят ближе, ожидая точного приказа, что со мной делать.
Они озадаченно и немного растерянно оглядываются на Скокова, который еще не успел покинуть приемную, стоит в дверном проеме возле замершего в полупоклоне сотрудника по приемке и что-то говорит по мобильнику кому-то на повышенных тонах.
— Псина в погонах! Тварь! Сука! Мразь, — снова и снова ругаюсь я, продолжая толкать и пинать решетку до синяков в ноге, а после добавляю уже мат, самый грязный, какой только знала. И этим явно перегнула палку, до конца выведя из себя надменного главу РКВД. К тому же, видимо, меня еще и услышал его собеседник на другом конце трубки.
— Разберитесь! — глухо приказывает Скоков охранникам, отрываясь на секунду от разговора по телефону.
Те подскакивают к решетке, щелкают замком, резко распахивают дверь и толкают ею меня.
Все происходит настолько быстро, что я не успеваю среагировать, хотя бы отскочить в сторону. И лечу кубарем на пол. Фрукты из авоськи весело рассыпаются вокруг, раскатившись по углам, под стулья и за отворившуюся решетку.
В голове гудит.
Я с трудом становлюсь на четвереньки и трясу ей, как собака ушами, но услышав приближающиеся тяжелые, шаркающие шаги, пытаюсь поскорее сесть, но меня вдруг пинают ногой в бок, я охаю от боли, и снова растягиваюсь по полу.
Во рту солено от привкуса крови. На мгновение темнеет в глазах, но все же сознания не теряю. Однако, никак не могу прийти в себя и, как сквозь подушку, до меня доносится презрительный голос, но в состоянии шока не понять, кто говорит:
— За предательство Родины полагается расстрел! Это мы псины? Нет! Это ты и твоя отвратительная семейка – вот кто настоящие вредители! Собакам собачья смерть! Расстрел даже слишком милосердная кара за такое преступление. Предательство не смывается даже кровью!
Меня несколько раз бьют ногой в бок, я, свернувшись калачиком, лежу смирно с закрытыми глазами, терпеливо пережидая побои, защищаю руками голову и тихо постанываю, кусая губы, чтобы не заорать от боли.
Несколько раз пнувший меня РКВДщник, эта проклятая псина режима, наконец отходит, но понять, кто меня избивал, опять же пока не могу. В глазах мутно, двоится, все плывет. Вижу только мутные пятна и слышу глухие удары – отдаляющиеся шаги и надсадный скрип двери в решетке.
И когда боль хоть немного отпускает, я наконец сажусь и чуть не завываю от боли. На глазах наворачиваются слезы. Не могу глубоко вдохнуть – внутри словно острых иголок накидали. Наверное, ребро сломали.
— Они не предатели! И никого не предавали! Всегда служили, жили, работали на благо нашей страны! — в конце концов я прихожу себя настолько, что начинаю горячо спорить в ответ на обвинения, громко шмыгая носом, из которого течет кровь, и с трудом поднимаюсь на ноги.
Поясница, спина нестерпимо ноют, а голова кружится. Боль внутри легких и в боку исчезла, но сразу же началась мигрень, стиснувшая виски словно стальным обручем.
Когда же удалось полностью сфокусировать зрение, то замечаю, что ближе всех ко мне стоит именно Скоков Дмитрий Варламович с лицом, застывшем как маска, и с пустыми, стылыми глазами.
Ишь ты, оказывается, меня целый городской глава отдела РКВД избивал! Теперь можно гордиться своей исключительностью. Будет, что вспомнить на старости лет, если эта старость лет вообще будет…
— Ты выродок, маленькая предательница родины! Радуйся, тупая девка, что в девяносто первом отменили статью, за которую всю родню до седьмого колена расстреливали за предательство Родины. Благодари Бога, что обошлась малой кровью! И не сидишь там вместе со своей крысиной семейкой, — с ненавистью шипит седой мужик и засовывает свой мобильник в карман.
Какой же он все-таки странный!
В голосе столько эмоций, а рожа застыла, как у покойника.
И не могу не замечать этого. Постоянно возвращаюсь, думаю, цепляюсь взглядом за несоответствие внешнего и внутреннего, за этот необъяснимый контраст. Словно попалась в петлю захвата внимания.
Все мое существо изнемогает от какого-то эффекта зловещей долины.
Скоков как оживший манекен. Как же это все крипово выглядит, хотя по идее сейчас я должна беспокоиться о том, что, возможно, мне почки отбили, и теперь мне кранты.
.Глава отдела больше ничего не говорит и, повернувшись спиной, с силой захлопывает решетчатую дверь, защелкивает замок, размеренным шагом идет прочь мимо застывших вооруженных охранников и недоуменного, испуганного работника на приемке.
Распахивает глухую ржавую дверь, рявкает на кого-то трехэтажным ругательством, а затем заходит туда и грохает дверью так, что она начинает вибрировать и звенеть, что аж звон стоит в ушах.
Его уход сработал для меня как спусковой крючок, как триггер. Все надежды рухнули в одночасье. Не то, чтобы я прямо верила, что смогу хотя бы увидеться с родными, но все равно надеялась, несмотря ни на что.
А надежда… Та еще отрава.
Поэтому, несмотря на боль, тошноту, головокружение, я снова, как заведенная, бросаюсь к решетке и трясу ее, требуя впустить, бью по ней кулаком, который уже разбит в мясо.
Но тут уже вооруженные охранники теряют терпение. У них наверняка есть некий регламент, как следует себя вести в случаях с агрессивными посетителями, коим являюсь я.
Поэтому один из них, лопоухий и долговязый, снова отпирает и толкает решетчатую дверь, но я, наученная горьким опытом, вовремя отскакиваю, и готова оббежать его и кинуться в открытую решетку дальше, без какого-либо плана, без идеи, без смысла.
Ведь та тяжелая дверь заперта, и ее не отворить так просто. Тем более возле нее истуканчиком и с самым глупым выражением лица, застыл мужик на приемке, которому сегодня все явно испортили праздник жизни, нарушив ее спокойное течение.
Представьте себе, он сидел, никого не трогал, кроссворды разгадывал, а тут вдруг заявилась сюда разъяренная фурия в виде меня, потом еще начальство почтило своим присутствием, потом охране пришлось зайти на огонек, затем самосуд свершался над моими ребрами. Короче, если подытожить, то рабочий день у него сегодня получился весьма насыщенным.
Однако, все равно почти удалось проскочить внутрь, за решетку, к вожделенной ржавой двери, но в последнее мгновение меня больно хватают за волосы.
Злобно шиплю и пытаюсь вывернуться, дергаюсь во все стороны из расчета, что они вырвутся с корнем, и я освобожусь, но, оказывается, густые пряди волос не отрываются с головы так легко, как хотелось бы.
И меня снова швыряют на пол, но я успеваю сгруппироваться и поэтому тут же вскакиваю, сжав кулаки и готовая броситься в неравную борьбу, но натыкаюсь на дуло автомата. Охранник снял с плеча оружие и направил его на меня.
— Собирай мусор и уходи. Последнее предупреждение, — каким-то равнодушным, бесцветным голосом говорит эта псина в погонах, а я же, как завороженная, смотрю на маленькое отверстие, что несет собой смерть, на эту червоточину, и не могу отвести взгляда.
И лишь когда глухо щелкнул затвор, я, словно очнувшись, негнущимися пальцами собираю с пола все фрукты, какие только получилось найти, в испачкавшуюся истоптанную авоську под цепкими взглядами РКВДщников, а после меня, схватив грубо за локоть, выталкивают наружу и спускают с крыльца, от души пнув ногой под зад.
Я падаю на четвереньки, об асфальт разбиваю в кровь колени и ладони. Авоська шлепается рядом.
А дверь позади захлопывается настолько громко, что кажется будто не только мое нутро, но и небо, и земля сотряслись от грохота и вибрации. И как только волна звука, что прошла сквозь тело, затихает, наступает звенящая, пронзительная тишина.
Я не чувствую больше ничего: ни боли, ни ран, ни отчаяния, ни страха, ни гнева от растоптанной гордости, ни горечи от будущей потери – все потеряло всякий смысл. Отныне все, что у меня осталось – это лишь всепоглощающая пустота и апатия…
…Пошатываясь, с трудом поднимаюсь с земли и не с первого раза беру в руки авоську, ставшую вдруг невероятно тяжелой. Яблоки и апельсины в ней побились, деформировались. Если их не съесть в ближайшее время, то они окончательно испортятся и сгниют.
А сейчас я даже маковой росинки в рот взять не в состоянии. На языке застыл привкус соли, смешанный с горечью и желудочным соком. От него изнутри поднимается дурнота и грозит низвергнуться настоящей рвотой такой силы, что ее слабые отголоски, прямо сейчас обжигающие едкой кислотой горло, язык и небо, покажутся наименьшей из бед.
Я несколько раз сплевываю кровь, изо всех сил пытаясь унять тошноту, пока во рту вообще не остается слюны. Вытираю губы тыльной стороной ладони, пачкая ее кровавыми разводами.
От простых действий становится немного легче, хотя бы тело перестает дрожать, а голова кружится, наливаясь дурнотой, поднимающейся с желудка. И постепенно мне становится значительно лучше, но от этого приходят и непрошенные мысли.
Повезло, что не выбили зубы.
Повезло, что не повредили глаза.
Повезло, что не разбили голову.
Повезло, что не отбили никаких внутренних органов…
Хотя далеко не факт, что не отбили, ведь еще не вечер. Адреналин и шок схлынут, и я определенно прочувствую все радости от последствий недавно нанесенных побоев.
А вообще, конечно, я очень глупо себя повела – слишком вызывающе, нагло, безрассудно.
Меня могли избить до полусмерти или даже до смерти. Или же могли расстрелять на месте за нападение на сотрудников РКВД при исполнении. Или арестовать, сразу же впаять статью без суда и следствия и сослать за сто первый километр, где полярная ночь стоит круглый год. Или, не заморачиваясь, посадить за решетку к остальным смертникам.
Хотя, может, именно этого я и добивалась своими действиями, до краев наполненными оскорблениями и истерикой. Чтобы хоть так, мельком, мимолетно встретиться с папой и братом, приговоренных к казни без права на обжалование.
Шмыгнув носом и вытерев текущую кровь тыльной стороной ладони, я замечаю, что прохожие с любопытством косятся на меня, а некоторые явно хотят поинтересоваться, нужна ли помощь, но мне лишнее внимание совершенно ни к чему.
Мою семью, да и меня в том числе, окрестили, нарекли, заклеймили предателями Родины, предателями традиционных ценностей, предателями идеалов коммунизма и социализма, предателями своей страны – РССР. Таким прокаженным нигде нет места. И лишь вопрос времени, узнают ли меня прямо сейчас сочувствующие люди или нет. Ведь, на свою беду, мое лицо уже успело мелькнуть на телевидение в связи с обвинением брата и отца.
Я в последний раз оглядываюсь на вычурное здание, выполненное в стиле классицизма с дутыми белыми колонными и строгой лепниной, а затем ухожу прочь, ссутулившись и сжимая авоську с фруктами до онемения пальцев.
Всей душой ненавижу этот дом, всем своим сердцем. Ведь именно в него после Революции сперва проник, как плесень, как болезнь, а затем оплел его и засел в нем корень зла, корень всех моих бед – городской отдел РКВД по Святому Петрбургу.
И пока, прихрамывая, еле-еле, мелким, семенящим шагом ковыляю до остановки, то смотрю себе только под ноги, старательно опускаю голову как можно ниже, рукой перебираю прядки, что падают на лицо, и мешают беспрепятственно глядеть на тротуар перед собой.
Пусть и опасно как закрывать себе обзор волосами, так и слишком низко опускать голову и не смотреть по сторонам, но чего только не сделаешь, чтобы скрыть лицо, чтобы оно стало более незаметным, неразличимым, чтобы прохожие, что идут навстречу, не проявляли праздного любопытства.
Сейчас только и остается молиться, чтобы я смогла добраться до дома без происшествий. И для этого важно, чтобы я была невидимкой для окружающих, ничем непримечательным и неинтересным прохожим.
В голове испуганно бьется одна-единственная мысль: «Лишь бы меня не узнали! Только этого еще не хватало!»
Если бы только знала, что все так обернется, то одела бы невзрачную толстовку с капюшоном, а не летнее легкомысленное платье в горошек, теперь полностью запачканное пылью, грязью и моей кровью…
…Как-то незаметно, тихо, непамятно я оказываюсь сидящей на деревянной лавочке, неокрашенной, замасленной от тысячи прикосновений, но все еще способной загнать занозу в палец при неосторожном прикосновении.
Сижу я понуро, сгорбившись под тяжестью невыносимого горя, безвыходной ситуации. Моя рука рассеянно гладит, перебирает помятые фрукты в авоське, которую я водрузила рядом с собой.
Но в какой-то момент вздрагиваю и, словно очнувшись от глубокого сна, начинаю ошеломленно озираться.
Почти в полнейшем беспамятстве, в полнейшем забытьи я добралась сюда после конфликта в приемной РКВД и теперь растерянно оглядываюсь, пытаясь осознать, где нахожусь и что тут вообще забыла.
Ветер вокруг играет молодой травой, качает цветами в клумбах, шевелит ветвями кустов. От него же тихо шелестят березы. Солнце сверкает сквозь их тонкую листву, ласково касается теплыми лучами моего осунувшегося, изможденного лица. Вдали за белыми полосатыми стволами виднеется стена из мрачного ельника, глухого и темного.
Но до чащобы, неуютной и жуткой, достаточно далеко.
— Хватит! — ударяет по столу плашмя ладонью мужик, и от глухого шлепка я вздрагиваю, будто он ударил не дерево, а отвесил пощечину мне. — Их перевели в камеру смертников. Казнь через месяц. На этом все!
По голосу слышно, что Скоков окончательно разъярился, но лицо все равно остается слишком бесстрастным, пугающе бесстрастным, отчего и возникает диссонанс, эффект зловещей долины.
— Это надо прекращать, — обращается он к охраннику, более не желая вступать со мной в полемику. — Вызывай!
.Глава отдела РКВД, недовольным разговором со мной, разворачивается и уходит к той глухой мрачной, с потеками ржавчины двери, за которыми, я уверена, сидят мои родные, в клетке, в ожидании смерти.
Сотрудник по приемке нажимает какую-то кнопку, как ему было приказано, грузно поднимается и подобострастно семенит рядом, чтобы открыть дверь своему непосредственному начальству.
Не помня себя, я снова кидаюсь к решетке и изо всех сил трясу ее. Ладони тут же покрываются новыми ссадинами, пачкаются ржавчиной и начинают нестерпимо печь, а авоська с фруктами болтается на руке, раскачиваясь, бьется то о бок, оставляя синяки, то об прутья.
— Пусти меня! Пусти к папе! Пусти к брату! Пусти сейчас же! Я хочу их увидеть! Пожалуйста, пожалуйста…
Но РКВДщники остаются глухи к мольбам и стенаниям отчаявшейся девушки, чьи родные томятся в застенках карательного отдела.
От сумы да от тюрьмы не зарекайся.
Никогда не думала, что буду стоять здесь и униженно просить, умолять, чтобы хоть одним глазком встретиться с родными, и…
И получается попрощаться. Но даже этого не дают сделать!
Ненавижу… Ненавижу их всех! Почему они мне не верят. Мои родные не могли так поступить!
В момент моего крайнего буйства, та незаметная дверь, из которой изначально вышел глаза городского РКВД, бесшумно отворяется, и из нее выныривают два злых на весь белый свет сотрудника тоже в форме и с автоматами за спиной.
Вызванные вооруженные охранники, ни о чем не спрашивая, сперва надвигаются на меня, но затем останавливаются возле стола и не подходят ближе, ожидая точного приказа, что со мной делать.
Они озадаченно и немного растерянно оглядываются на Скокова, который еще не успел покинуть приемную, стоит в дверном проеме возле замершего в полупоклоне сотрудника по приемке и что-то говорит по мобильнику кому-то на повышенных тонах.
— Псина в погонах! Тварь! Сука! Мразь, — снова и снова ругаюсь я, продолжая толкать и пинать решетку до синяков в ноге, а после добавляю уже мат, самый грязный, какой только знала. И этим явно перегнула палку, до конца выведя из себя надменного главу РКВД. К тому же, видимо, меня еще и услышал его собеседник на другом конце трубки.
— Разберитесь! — глухо приказывает Скоков охранникам, отрываясь на секунду от разговора по телефону.
Те подскакивают к решетке, щелкают замком, резко распахивают дверь и толкают ею меня.
Все происходит настолько быстро, что я не успеваю среагировать, хотя бы отскочить в сторону. И лечу кубарем на пол. Фрукты из авоськи весело рассыпаются вокруг, раскатившись по углам, под стулья и за отворившуюся решетку.
В голове гудит.
Я с трудом становлюсь на четвереньки и трясу ей, как собака ушами, но услышав приближающиеся тяжелые, шаркающие шаги, пытаюсь поскорее сесть, но меня вдруг пинают ногой в бок, я охаю от боли, и снова растягиваюсь по полу.
Во рту солено от привкуса крови. На мгновение темнеет в глазах, но все же сознания не теряю. Однако, никак не могу прийти в себя и, как сквозь подушку, до меня доносится презрительный голос, но в состоянии шока не понять, кто говорит:
— За предательство Родины полагается расстрел! Это мы псины? Нет! Это ты и твоя отвратительная семейка – вот кто настоящие вредители! Собакам собачья смерть! Расстрел даже слишком милосердная кара за такое преступление. Предательство не смывается даже кровью!
Меня несколько раз бьют ногой в бок, я, свернувшись калачиком, лежу смирно с закрытыми глазами, терпеливо пережидая побои, защищаю руками голову и тихо постанываю, кусая губы, чтобы не заорать от боли.
Несколько раз пнувший меня РКВДщник, эта проклятая псина режима, наконец отходит, но понять, кто меня избивал, опять же пока не могу. В глазах мутно, двоится, все плывет. Вижу только мутные пятна и слышу глухие удары – отдаляющиеся шаги и надсадный скрип двери в решетке.
И когда боль хоть немного отпускает, я наконец сажусь и чуть не завываю от боли. На глазах наворачиваются слезы. Не могу глубоко вдохнуть – внутри словно острых иголок накидали. Наверное, ребро сломали.
— Они не предатели! И никого не предавали! Всегда служили, жили, работали на благо нашей страны! — в конце концов я прихожу себя настолько, что начинаю горячо спорить в ответ на обвинения, громко шмыгая носом, из которого течет кровь, и с трудом поднимаюсь на ноги.
Поясница, спина нестерпимо ноют, а голова кружится. Боль внутри легких и в боку исчезла, но сразу же началась мигрень, стиснувшая виски словно стальным обручем.
Когда же удалось полностью сфокусировать зрение, то замечаю, что ближе всех ко мне стоит именно Скоков Дмитрий Варламович с лицом, застывшем как маска, и с пустыми, стылыми глазами.
Ишь ты, оказывается, меня целый городской глава отдела РКВД избивал! Теперь можно гордиться своей исключительностью. Будет, что вспомнить на старости лет, если эта старость лет вообще будет…
— Ты выродок, маленькая предательница родины! Радуйся, тупая девка, что в девяносто первом отменили статью, за которую всю родню до седьмого колена расстреливали за предательство Родины. Благодари Бога, что обошлась малой кровью! И не сидишь там вместе со своей крысиной семейкой, — с ненавистью шипит седой мужик и засовывает свой мобильник в карман.
Какой же он все-таки странный!
В голосе столько эмоций, а рожа застыла, как у покойника.
И не могу не замечать этого. Постоянно возвращаюсь, думаю, цепляюсь взглядом за несоответствие внешнего и внутреннего, за этот необъяснимый контраст. Словно попалась в петлю захвата внимания.
Все мое существо изнемогает от какого-то эффекта зловещей долины.
Скоков как оживший манекен. Как же это все крипово выглядит, хотя по идее сейчас я должна беспокоиться о том, что, возможно, мне почки отбили, и теперь мне кранты.
.Глава отдела больше ничего не говорит и, повернувшись спиной, с силой захлопывает решетчатую дверь, защелкивает замок, размеренным шагом идет прочь мимо застывших вооруженных охранников и недоуменного, испуганного работника на приемке.
Распахивает глухую ржавую дверь, рявкает на кого-то трехэтажным ругательством, а затем заходит туда и грохает дверью так, что она начинает вибрировать и звенеть, что аж звон стоит в ушах.
Его уход сработал для меня как спусковой крючок, как триггер. Все надежды рухнули в одночасье. Не то, чтобы я прямо верила, что смогу хотя бы увидеться с родными, но все равно надеялась, несмотря ни на что.
А надежда… Та еще отрава.
Поэтому, несмотря на боль, тошноту, головокружение, я снова, как заведенная, бросаюсь к решетке и трясу ее, требуя впустить, бью по ней кулаком, который уже разбит в мясо.
Но тут уже вооруженные охранники теряют терпение. У них наверняка есть некий регламент, как следует себя вести в случаях с агрессивными посетителями, коим являюсь я.
Поэтому один из них, лопоухий и долговязый, снова отпирает и толкает решетчатую дверь, но я, наученная горьким опытом, вовремя отскакиваю, и готова оббежать его и кинуться в открытую решетку дальше, без какого-либо плана, без идеи, без смысла.
Ведь та тяжелая дверь заперта, и ее не отворить так просто. Тем более возле нее истуканчиком и с самым глупым выражением лица, застыл мужик на приемке, которому сегодня все явно испортили праздник жизни, нарушив ее спокойное течение.
Представьте себе, он сидел, никого не трогал, кроссворды разгадывал, а тут вдруг заявилась сюда разъяренная фурия в виде меня, потом еще начальство почтило своим присутствием, потом охране пришлось зайти на огонек, затем самосуд свершался над моими ребрами. Короче, если подытожить, то рабочий день у него сегодня получился весьма насыщенным.
Однако, все равно почти удалось проскочить внутрь, за решетку, к вожделенной ржавой двери, но в последнее мгновение меня больно хватают за волосы.
Злобно шиплю и пытаюсь вывернуться, дергаюсь во все стороны из расчета, что они вырвутся с корнем, и я освобожусь, но, оказывается, густые пряди волос не отрываются с головы так легко, как хотелось бы.
И меня снова швыряют на пол, но я успеваю сгруппироваться и поэтому тут же вскакиваю, сжав кулаки и готовая броситься в неравную борьбу, но натыкаюсь на дуло автомата. Охранник снял с плеча оружие и направил его на меня.
— Собирай мусор и уходи. Последнее предупреждение, — каким-то равнодушным, бесцветным голосом говорит эта псина в погонах, а я же, как завороженная, смотрю на маленькое отверстие, что несет собой смерть, на эту червоточину, и не могу отвести взгляда.
И лишь когда глухо щелкнул затвор, я, словно очнувшись, негнущимися пальцами собираю с пола все фрукты, какие только получилось найти, в испачкавшуюся истоптанную авоську под цепкими взглядами РКВДщников, а после меня, схватив грубо за локоть, выталкивают наружу и спускают с крыльца, от души пнув ногой под зад.
Я падаю на четвереньки, об асфальт разбиваю в кровь колени и ладони. Авоська шлепается рядом.
А дверь позади захлопывается настолько громко, что кажется будто не только мое нутро, но и небо, и земля сотряслись от грохота и вибрации. И как только волна звука, что прошла сквозь тело, затихает, наступает звенящая, пронзительная тишина.
Я не чувствую больше ничего: ни боли, ни ран, ни отчаяния, ни страха, ни гнева от растоптанной гордости, ни горечи от будущей потери – все потеряло всякий смысл. Отныне все, что у меня осталось – это лишь всепоглощающая пустота и апатия…
Глава 24
…Пошатываясь, с трудом поднимаюсь с земли и не с первого раза беру в руки авоську, ставшую вдруг невероятно тяжелой. Яблоки и апельсины в ней побились, деформировались. Если их не съесть в ближайшее время, то они окончательно испортятся и сгниют.
А сейчас я даже маковой росинки в рот взять не в состоянии. На языке застыл привкус соли, смешанный с горечью и желудочным соком. От него изнутри поднимается дурнота и грозит низвергнуться настоящей рвотой такой силы, что ее слабые отголоски, прямо сейчас обжигающие едкой кислотой горло, язык и небо, покажутся наименьшей из бед.
Я несколько раз сплевываю кровь, изо всех сил пытаясь унять тошноту, пока во рту вообще не остается слюны. Вытираю губы тыльной стороной ладони, пачкая ее кровавыми разводами.
От простых действий становится немного легче, хотя бы тело перестает дрожать, а голова кружится, наливаясь дурнотой, поднимающейся с желудка. И постепенно мне становится значительно лучше, но от этого приходят и непрошенные мысли.
Повезло, что не выбили зубы.
Повезло, что не повредили глаза.
Повезло, что не разбили голову.
Повезло, что не отбили никаких внутренних органов…
Хотя далеко не факт, что не отбили, ведь еще не вечер. Адреналин и шок схлынут, и я определенно прочувствую все радости от последствий недавно нанесенных побоев.
А вообще, конечно, я очень глупо себя повела – слишком вызывающе, нагло, безрассудно.
Меня могли избить до полусмерти или даже до смерти. Или же могли расстрелять на месте за нападение на сотрудников РКВД при исполнении. Или арестовать, сразу же впаять статью без суда и следствия и сослать за сто первый километр, где полярная ночь стоит круглый год. Или, не заморачиваясь, посадить за решетку к остальным смертникам.
Хотя, может, именно этого я и добивалась своими действиями, до краев наполненными оскорблениями и истерикой. Чтобы хоть так, мельком, мимолетно встретиться с папой и братом, приговоренных к казни без права на обжалование.
Шмыгнув носом и вытерев текущую кровь тыльной стороной ладони, я замечаю, что прохожие с любопытством косятся на меня, а некоторые явно хотят поинтересоваться, нужна ли помощь, но мне лишнее внимание совершенно ни к чему.
Мою семью, да и меня в том числе, окрестили, нарекли, заклеймили предателями Родины, предателями традиционных ценностей, предателями идеалов коммунизма и социализма, предателями своей страны – РССР. Таким прокаженным нигде нет места. И лишь вопрос времени, узнают ли меня прямо сейчас сочувствующие люди или нет. Ведь, на свою беду, мое лицо уже успело мелькнуть на телевидение в связи с обвинением брата и отца.
Я в последний раз оглядываюсь на вычурное здание, выполненное в стиле классицизма с дутыми белыми колонными и строгой лепниной, а затем ухожу прочь, ссутулившись и сжимая авоську с фруктами до онемения пальцев.
Всей душой ненавижу этот дом, всем своим сердцем. Ведь именно в него после Революции сперва проник, как плесень, как болезнь, а затем оплел его и засел в нем корень зла, корень всех моих бед – городской отдел РКВД по Святому Петрбургу.
И пока, прихрамывая, еле-еле, мелким, семенящим шагом ковыляю до остановки, то смотрю себе только под ноги, старательно опускаю голову как можно ниже, рукой перебираю прядки, что падают на лицо, и мешают беспрепятственно глядеть на тротуар перед собой.
Пусть и опасно как закрывать себе обзор волосами, так и слишком низко опускать голову и не смотреть по сторонам, но чего только не сделаешь, чтобы скрыть лицо, чтобы оно стало более незаметным, неразличимым, чтобы прохожие, что идут навстречу, не проявляли праздного любопытства.
Сейчас только и остается молиться, чтобы я смогла добраться до дома без происшествий. И для этого важно, чтобы я была невидимкой для окружающих, ничем непримечательным и неинтересным прохожим.
В голове испуганно бьется одна-единственная мысль: «Лишь бы меня не узнали! Только этого еще не хватало!»
Если бы только знала, что все так обернется, то одела бы невзрачную толстовку с капюшоном, а не летнее легкомысленное платье в горошек, теперь полностью запачканное пылью, грязью и моей кровью…
***
…Как-то незаметно, тихо, непамятно я оказываюсь сидящей на деревянной лавочке, неокрашенной, замасленной от тысячи прикосновений, но все еще способной загнать занозу в палец при неосторожном прикосновении.
Сижу я понуро, сгорбившись под тяжестью невыносимого горя, безвыходной ситуации. Моя рука рассеянно гладит, перебирает помятые фрукты в авоське, которую я водрузила рядом с собой.
Но в какой-то момент вздрагиваю и, словно очнувшись от глубокого сна, начинаю ошеломленно озираться.
Почти в полнейшем беспамятстве, в полнейшем забытьи я добралась сюда после конфликта в приемной РКВД и теперь растерянно оглядываюсь, пытаясь осознать, где нахожусь и что тут вообще забыла.
Ветер вокруг играет молодой травой, качает цветами в клумбах, шевелит ветвями кустов. От него же тихо шелестят березы. Солнце сверкает сквозь их тонкую листву, ласково касается теплыми лучами моего осунувшегося, изможденного лица. Вдали за белыми полосатыми стволами виднеется стена из мрачного ельника, глухого и темного.
Но до чащобы, неуютной и жуткой, достаточно далеко.
