Теперь же смутная, наивная и такая детская надежда, что тайком согревала меня с момента осознания в ресторане, как полноценной попаданки, и не давала скатиться в уныние и полнейший мрак, развеялась, как туман по утру.
Будучи больше не в силах стерпеть крах всех надежд, унижение, что пришлось испытать за последние два дня, и то огромное неподъемное количество событий, что резко навалились в этом проклятущем новом мире, я окончательно и бесповоротно разрыдалась.
Я плачу от души несколько минут, громко хлюпая носом и неэстетично размазывая слезы по щекам. Все эмоции, что давили тяжким грузом во сне, в прошлом, наконец вылились сплошным потоком. И я сижу на диване, покачиваясь, как в молитве, не сдерживаю себя больше и не корю за проявленную слабость.
Достаточно настрадалась, можно и горю, и слезам волю дать.
Да и какая разница! Никто же не видит, не считая сволочей, что палят мою жизнь на скрытые камеры.
Резко, рвано вытираю текущие слезы. Злость душит, уничтожает. Ненавижу, ненавижу эту проклятую страну, этот гулаговский РССР. Стерла бы его с лица земли.
Отвратительные твари, что подставили мою семью!
Помни за что сражаешься! И я вспомнила на свою беду. Лучше бы и не вспоминала вовсе.
Воспоминание объясняет все и не объясняет ничего. Вот такая вот парадоксальная дуальность. И что же мне теперь делать?
Я из части вернувшейся памяти поняла только то, что я была дезориентирована и напугана свалившейся на всю семью бедой, и оттого не могла мыслить здраво, действовать разумно и осторожно.
Ничего полезного, что могло бы пролить свет на скрытые закулисье сюжета и объяснить суть событий романа, в вернувшемся воспоминании не оказалось. В руках так и не появилось никакого компромата на врагов, нет ничего, что помогло бы спасти мне жизнь.
Во сне врагов в лицо я так и не встретила, не считая побивших меня РКВДщников. Но, может, своих недругов, этих мамкиных кукловодов, я и не видела ни разу. Они наверняка были весьма осторожны, и не засветили своих лиц…
Но не сказать, что я прямо-таки не в курсе, как выглядят мои недруги.
Против воли перед мысленным взором мелькает сперва надменное, брезгливое лицо Марта, потом красивое и без единой светлой осознанной мысли – Катерины и язвительное, насмешливое – Таисии, затем благообразное – того странного старика, якобы адвоката, которого случайно (случайно ли? Каждый раз сомневаюсь, когда думаю об этом) повстречала на улице и который вдруг также, как во сне, удачно уронил свой бумажник возле меня. И как там его фамилия? Сафронов вроде…
Я стискиваю трясущиеся руки в кулаки. Плачу, завываю и стенаю тише и глуше, и все чаще шмыгаю носом.
Если бы я тогда, в воспоминании, была умнее и не приняла помощь с кошелька из парка, то не оказалась бы сейчас в такой глубокой жопе! Из сложившейся задницы теперь не выбраться без потерь. Особенно без потери моей жизни…
Во всем виноват кошелек. Он и только он!
Когда назначен преступник, особенно если он еще при этом безоружный и безответный, то сразу ясно, на кого можно направить меч возмездия. Нашелся тот, на кого можно выплеснуть горечь и боль от поражения и унижения, и даже не получить взамен за это по шее. Наконец-то, вся скопившаяся агрессия найдет выход и не будет больше терзать меня.
Горькие слезы от тяжести бытия, отчаяния и унижения загнанного в ловушку человека сменяются пламенем неугасимой ярости, неукротимой и непередаваемой волной бешенства.
Редко я испытываю подобный букет эмоций. А ведь в этаком крайнем исступлении, в состоянии аффекта, в порыве защитить свою жизнь, я могу и человека убить, и даже не заметить этого.
Не в силах стерпеть рвущихся наружу эмоций, я срываюсь с дивана и, при повороте больно ударившись боком об дверной косяк, где отсутствие двери в проеме еще сильнее распалило меня, кидаюсь в полутемный коридор, освещенный только тусклым светом гостиной. Там у вешалки срывающимися пальцами тормошу пуховик в поисках ненавистного предмета.
Но, как специально, бумажник будто застрял в кармане и не вытаскивается ни в какую. В крайней злобе я тяну, дергаю то кошелек, то ткань на себя изо всех сил и в какой-то момент буквально висну на ней всем весом.
Пуховик трещит, срывается с крючка и падает на пол. А вместе с ним и я.
От падения плашмя болят локти, ягодицы, бок, но я ничего не замечаю, не чувствую, не вижу. Прямо передо мной нет ничего, кроме цели.
Вскакиваю и, не помня себя от ярости, начинаю топтать пуховик ногами, вновь разревевшись, как белуга, но в этот раз от бессильной злости. Несколько раз опять пробую разорвать карман, чтобы вынуть этот проклятый бумажник, но безрезультатно.
К счастью, мне не удается голыми руками с мясом оторвать карман от пуховика. И очень повезло, что в разгоряченную голову не пришла замечательная в своей гениальности идея взяться за ножницы или придумать чего похуже, потому что иначе верхней одежды у меня не осталось бы совсем.
Когда же эмоции немного схлынули, а голова прояснилась, то тогда и получилось наконец без всяких проблем и новых препятствий достать из кармана кошелек.
Нужно было всего лишь повернуть его на девяносто градусов внутри, чтобы он оказался короткой стороной к отверстию. Тогда бумажник вынимается легко и просто. Задачка для четырехлетнего ребенка, а я не могла сперва справиться. Нужно было всего лишь остановиться на секунду, на время загасить эмоции и немного подумать головой, а не жопой.
Но где благоразумие, а где я? Антонимы мы. Две строго противоположные концепции.
Я уже чуть спокойнее возвращаюсь к дивану, хотя бы не собирая всеми частями тела любые встречные и поперечные предметы. С размаху рухнув на диван, отчего он трагически прогнулся, и пружины заскрипели как-то совсем уж нехорошо, я с новой порцией ненависти потрошу ни в чем невиноватый бумажник.
На диван летят деньги, визитка.
Я гневно стискиваю и сминаю безвинные купюры.
Проклятые иудины сребреники. Ненавижу, ненавижу!
Все для меня началось с кошелька. С того проклятого поднятого кошелька. Я в этом уверена!
И ситуация повторилась.
Надо выкинуть эти деньги, эту подачку!
Сжечь их, порвать на клочки! И визитку тоже предать анафеме!
Резким нетерпеливым движением отбрасываю пушащиеся волосы, что лезут в лицо и мешают мучить деньги и превращать их в смятые комочки, и, естественно, шиплю от боли, как змеюка, когда одна из прядей цепляет воспалившуюся, практически открытую рану справа на шее, что хоть и успела слегка за ночь подсохнуть, но не до конца, и оттого разворотив ее еще больше, я с большим трудом отлепляю волосы с мокрой от крови кожи.
Боль тут же охлаждает горячую голову и немного приводит в чувство. Да и мысли о последствиях тоже привычно тормозят меня от опрометчивых поступков. К тому же жадность исподтишка привычно стискивает горло липкими костлявыми желтушными пальцами.
Рвать и портить деньги глупо, тупо и нелепо.
Как там говорил Остап Бендер? Жечь деньги – пижонство, трусливо и не грациозно. Поэтому не буду спорить со знающим свое дело аферистом, потому что он-таки прав, и приму его более чем здравый совет к сведению.
Тем более, что наличка нужна мне как воздух, и разбрасываться ею расточительство.
И я медленно распрямляю деньги и покорно прячу их обратно в бумажник вместе с визиткой, пусть все еще горя в желании растерзать содержимое кошелька.
Но, как это ни удивительно, окончательно помогла мне успокоиться ее величество госпожа физиология.
Разве можно долго страдать и быть королевой драмы, когда в туалет хочется, мочи нет (ударение на первый слог, но если очень хочется, то можно и на второй)? Вот и я не настолько супергерой, чтобы долго терпеть переполненный мочевой пузырь.
Сделав нужные дела, а именно, счастливо и благополучно облегчившись, я выхожу из туалета, и взгляд цепляется за бардак, прошлой ночью устроенный мною в коридоре. Точнее, даже не взгляд зацепился, а нос.
Воняет в коридоре просто непередаваемо. Засохшая, свернувшая до черных разводов кровь дневной давности – это нечто неописуемое по ароматным миазмам, и вполне может соперничать с запахом дохлятины.
Аж наизнанку выворачивает.
Так обычно пахнет на скотобойнях или же как в мясном отделе на рынке, в каковой еще когда-то в прошлой жизни, будучи маленькой, вместе с мамой ходила за покупками.
Поэтому затягивать больше нельзя. Надо бы уже сделать уборку. От филиала комнаты жениха следует избавляться со всем рвением укушенной бешенной домохозяйки. Но вот только его у меня нет, рвения этого, и сегодня его на горизонте явно и не предвидится, потому что чувствую себя, как обоссанный тапок, после сна, в котором привиделось гадкое прошлое.
Даже утром мое состояние было получше, чем сейчас!
Что же делать? Может, считерить? В смысле, ну… Воспользоваться Системой?
Да, нельзя во всем полагаться на Систему. Да, это путь в никуда. Тем более, что курение, то есть Система вредит вашему здоровью, азаза… Но кого останавливал гипотетический вред, который будет когда-нибудь? Когда-нибудь ведь – не сейчас.
К тому же, если сравнивать, то в данном случае вред здоровью примерно одинаковый. Сама ли буду ручками убираться, ползать с ведром и драить тут все на карачках часа три, или же по быстренькому использую Систему – итог один: плохо организму будет в любом случае.
Уборка забирает время, здоровье и жизнь – это общеизвестный факт. За наведенную чистоту даже спасибо не скажут, так еще и считают, что порядок вокруг – это что-то само собой разумеющееся, само появляющееся и само поддерживающееся.
Поэтому… Раз не видно разницы, то зачем платить больше? Так хоть время сэкономлю.
Включив в коридоре свет, внимательно разглядываю почерневшие потеки крови на стенах и полу. При ярком свете масштаб проблемы поражает воображение.
Спасибо, что хоть потолок тогда не заблевала!
Тем более, что это не просто кровь, а всякая всячина из желудка и прочие физиологические жидкости, что тогда обильно изо рта и носа изливались.
Я, присев на корточки, аккуратно трогаю пальцем темное пятно, а потом уже смелее ковыряю и скребу его ногтем.
Да оно попросту зацементировалось!
Н-да… Тут без вариантов. Только Система – другого способа нет.
И я, смирившись с неизбежным, слишком быстро и неуклюже встаю, и, покачнувшись, с трудом удерживаю равновесие, ухватившись за стену. Голова кружится и гудит: в нее слишком резко прилила кровь. В глазах начинают прыгать черные мушки или, как их называла бабушка в деревне из прошлой жизни, метелики.
Так и стою, вцепившись в стену, как матрос в мачту, пережидая бурю.
В теле полнейшая и бесповоротная слабость, а в коленях и руках дрожь. Совсем я старушкой тщедушной стала. Того и гляди, помру раньше, чем сюжетом положено…
Хотя было бы неплохо. Как все достало! Этот мир, эта вторая жизнь… Осозналась себе на беду, а теперь страдаю, почем зря. Меня только на два дня здесь хватило, а уже тоска зеленая…
Например, вот какого фига, мне сейчас так плохо?! Я даже не болею ничем, да и вчерашние гуляния по морозным улицам прошли на удивление бесследно – ни насморка не случилось, ни горло не распеклось полностью, а состояние один в один, как отходняк после затяжной болезни вроде гриппа. Опыт прошлой жизни не даст соврать.
Однажды после сильной простуды также не могла сразу встать с кровати или со стула. Надо было сперва посидеть, покряхтеть, а потом медленно вставать, аккуратно принимая вертикальное положение, иначе, вот прямо как сейчас, штормило. Повезло, что тогда осложнение прошло как-то само собой, бесследно, хотя, может, и не в удаче дело – подростком была, молодым организмом, вот и сдюжила последствия болезни, выкарабкавшись без лишних проблем на свою голову.
Конечно, теперича я уже давно и далеко не подросток, но и сейчас, к счастью, тоже потихонечку попускает.
И когда попускает полностью, я отлипаю от стены и, отряхнув руки от налипших кусочков грязи, обреченно вздыхаю, на секунду зажмуриваюсь и, открыв глаза, вижу перед собой привычное и уже такое родное окно интерфейса, испещренное нечитаемыми кракозябрами, а голова тут же начинает горчить от боли.
Несколько минут раздумываю, то щелкаю пальцами в прострации, то растираю лоб ладонью, пытаясь хоть немного унять мигрень и справиться с остатками головокружения. Нужно придумать настолько удачную и ловкую формулировку, чтобы ее сразу и без отказов приняла Система, и при этом, по возможности, чтобы случайно не случилось какой-нибудь залупы.
Вдруг взорву неправильной просьбой всю планету или вселенная схлопнется в сингулярность. Сомневаюсь, что это возможно, но все же… Лучше не рисковать. К тому же не хотелось бы вхолостую тратить здоровье из-за кучи неправильных запросов к Системе.
Помучившись от внутренней сложности и вдоволь побарахтавшись в болоте тревожности, я все же беру себя в руки: сосредотачиваюсь на самом действии и еле слышным писком, нещадно запинаясь, выдавливаю из себя корявую, не очень по-русски звучащую формулировку:
— Очистить… пол коридора от… от засохшей грязи…
Быстро ткнув пальцем в кнопку согласия, я тут же малодушно зажмуриваюсь. Но звука ошибки нет, как, собственно, и других подозрительных звуков. Тишина успокаивает, и тогда я несмело приоткрываю один глаз и смотрю на пол.
Чист.
Чист как жопа младенца.
Я не верю своим глазам: боясь очередного приступа головокружения, осторожно и очень медленно наклоняюсь и трогаю сперва несмело, а после уже без всякого стеснения и излишних опасений ощупываю поверхность.
Там, где были небольшие загрязнения, она слегка теплая. Но в тех местах, где пол кляксами покрывали трудно очищаемые пятна, она раскалена, как кипяток. Это оказалось полнейшей неожиданностью, и я резко одергиваю руку, торопливо дуя на обожженные пальцы.
Но разве такие мелочи имеют хоть какое-то значение?
Лицо невольно расплывается в победной ухмылке.
Дистанционная уборка! Бесплатный клининг от вселенной, господа!
Довольно хмыкнув, я больше не осторожничаю и, гордо выпрямившись, становлюсь лицом к проему в гостиную более уверенным голосом приказываю:
— Очистить левую стену коридора от засохшей грязи…
На сей раз я не зажмуриваюсь и наблюдаю, как на глазах грязь растворяется, рассыпается, испаряется и исчезает. Ощущаю и радость, и восторг, одновременно смешанные со странным глубинным суеверным страхом. Все-таки есть в этом всем что-то противоестественное, жуткое.
Система будто не от мира сего. Инородный элемент в стройной картине мира.
Но она есть, существует, и ею в любом случае лучше пользоваться, чем нет. Очень может быть, что это тот самый функционал вроде обязательной подписки, от которой не отказаться, не отвязаться и не скрыться, и за которую все равно идет оплата. Пользуешься ты ей или нет – роли не играет…
— Очистить правую стену коридора от засохшей грязи… — и автоматически нажимаю согласие на окне интерфейса, практически на рефлексах, как заправские опытные геймеры.
Привычка – вторая натура. Пользуюсь Системой всего ничего, а уже не задумываюсь над действиями. Тело быстрее разума реагирует, а это опасно: можно сглупить и нажать «ОК» прежде, чем дойдет, что делать этого не следует, прямо как в вернувшемся воспоминании…
Когда процесс уборки полностью завершается, я в этот раз более осмотрительно и осторожно касаюсь стен и тоже нахожу их горячими. Даже обжигающе горячими, как будто их усердно утюгом гладили.
Будучи больше не в силах стерпеть крах всех надежд, унижение, что пришлось испытать за последние два дня, и то огромное неподъемное количество событий, что резко навалились в этом проклятущем новом мире, я окончательно и бесповоротно разрыдалась.
Я плачу от души несколько минут, громко хлюпая носом и неэстетично размазывая слезы по щекам. Все эмоции, что давили тяжким грузом во сне, в прошлом, наконец вылились сплошным потоком. И я сижу на диване, покачиваясь, как в молитве, не сдерживаю себя больше и не корю за проявленную слабость.
Достаточно настрадалась, можно и горю, и слезам волю дать.
Да и какая разница! Никто же не видит, не считая сволочей, что палят мою жизнь на скрытые камеры.
Резко, рвано вытираю текущие слезы. Злость душит, уничтожает. Ненавижу, ненавижу эту проклятую страну, этот гулаговский РССР. Стерла бы его с лица земли.
Отвратительные твари, что подставили мою семью!
Помни за что сражаешься! И я вспомнила на свою беду. Лучше бы и не вспоминала вовсе.
Воспоминание объясняет все и не объясняет ничего. Вот такая вот парадоксальная дуальность. И что же мне теперь делать?
Я из части вернувшейся памяти поняла только то, что я была дезориентирована и напугана свалившейся на всю семью бедой, и оттого не могла мыслить здраво, действовать разумно и осторожно.
Ничего полезного, что могло бы пролить свет на скрытые закулисье сюжета и объяснить суть событий романа, в вернувшемся воспоминании не оказалось. В руках так и не появилось никакого компромата на врагов, нет ничего, что помогло бы спасти мне жизнь.
Во сне врагов в лицо я так и не встретила, не считая побивших меня РКВДщников. Но, может, своих недругов, этих мамкиных кукловодов, я и не видела ни разу. Они наверняка были весьма осторожны, и не засветили своих лиц…
Но не сказать, что я прямо-таки не в курсе, как выглядят мои недруги.
Против воли перед мысленным взором мелькает сперва надменное, брезгливое лицо Марта, потом красивое и без единой светлой осознанной мысли – Катерины и язвительное, насмешливое – Таисии, затем благообразное – того странного старика, якобы адвоката, которого случайно (случайно ли? Каждый раз сомневаюсь, когда думаю об этом) повстречала на улице и который вдруг также, как во сне, удачно уронил свой бумажник возле меня. И как там его фамилия? Сафронов вроде…
Я стискиваю трясущиеся руки в кулаки. Плачу, завываю и стенаю тише и глуше, и все чаще шмыгаю носом.
Если бы я тогда, в воспоминании, была умнее и не приняла помощь с кошелька из парка, то не оказалась бы сейчас в такой глубокой жопе! Из сложившейся задницы теперь не выбраться без потерь. Особенно без потери моей жизни…
Во всем виноват кошелек. Он и только он!
Когда назначен преступник, особенно если он еще при этом безоружный и безответный, то сразу ясно, на кого можно направить меч возмездия. Нашелся тот, на кого можно выплеснуть горечь и боль от поражения и унижения, и даже не получить взамен за это по шее. Наконец-то, вся скопившаяся агрессия найдет выход и не будет больше терзать меня.
Горькие слезы от тяжести бытия, отчаяния и унижения загнанного в ловушку человека сменяются пламенем неугасимой ярости, неукротимой и непередаваемой волной бешенства.
Редко я испытываю подобный букет эмоций. А ведь в этаком крайнем исступлении, в состоянии аффекта, в порыве защитить свою жизнь, я могу и человека убить, и даже не заметить этого.
Не в силах стерпеть рвущихся наружу эмоций, я срываюсь с дивана и, при повороте больно ударившись боком об дверной косяк, где отсутствие двери в проеме еще сильнее распалило меня, кидаюсь в полутемный коридор, освещенный только тусклым светом гостиной. Там у вешалки срывающимися пальцами тормошу пуховик в поисках ненавистного предмета.
Но, как специально, бумажник будто застрял в кармане и не вытаскивается ни в какую. В крайней злобе я тяну, дергаю то кошелек, то ткань на себя изо всех сил и в какой-то момент буквально висну на ней всем весом.
Пуховик трещит, срывается с крючка и падает на пол. А вместе с ним и я.
От падения плашмя болят локти, ягодицы, бок, но я ничего не замечаю, не чувствую, не вижу. Прямо передо мной нет ничего, кроме цели.
Вскакиваю и, не помня себя от ярости, начинаю топтать пуховик ногами, вновь разревевшись, как белуга, но в этот раз от бессильной злости. Несколько раз опять пробую разорвать карман, чтобы вынуть этот проклятый бумажник, но безрезультатно.
К счастью, мне не удается голыми руками с мясом оторвать карман от пуховика. И очень повезло, что в разгоряченную голову не пришла замечательная в своей гениальности идея взяться за ножницы или придумать чего похуже, потому что иначе верхней одежды у меня не осталось бы совсем.
Когда же эмоции немного схлынули, а голова прояснилась, то тогда и получилось наконец без всяких проблем и новых препятствий достать из кармана кошелек.
Нужно было всего лишь повернуть его на девяносто градусов внутри, чтобы он оказался короткой стороной к отверстию. Тогда бумажник вынимается легко и просто. Задачка для четырехлетнего ребенка, а я не могла сперва справиться. Нужно было всего лишь остановиться на секунду, на время загасить эмоции и немного подумать головой, а не жопой.
Но где благоразумие, а где я? Антонимы мы. Две строго противоположные концепции.
Я уже чуть спокойнее возвращаюсь к дивану, хотя бы не собирая всеми частями тела любые встречные и поперечные предметы. С размаху рухнув на диван, отчего он трагически прогнулся, и пружины заскрипели как-то совсем уж нехорошо, я с новой порцией ненависти потрошу ни в чем невиноватый бумажник.
На диван летят деньги, визитка.
Я гневно стискиваю и сминаю безвинные купюры.
Проклятые иудины сребреники. Ненавижу, ненавижу!
Все для меня началось с кошелька. С того проклятого поднятого кошелька. Я в этом уверена!
И ситуация повторилась.
Надо выкинуть эти деньги, эту подачку!
Сжечь их, порвать на клочки! И визитку тоже предать анафеме!
Резким нетерпеливым движением отбрасываю пушащиеся волосы, что лезут в лицо и мешают мучить деньги и превращать их в смятые комочки, и, естественно, шиплю от боли, как змеюка, когда одна из прядей цепляет воспалившуюся, практически открытую рану справа на шее, что хоть и успела слегка за ночь подсохнуть, но не до конца, и оттого разворотив ее еще больше, я с большим трудом отлепляю волосы с мокрой от крови кожи.
Боль тут же охлаждает горячую голову и немного приводит в чувство. Да и мысли о последствиях тоже привычно тормозят меня от опрометчивых поступков. К тому же жадность исподтишка привычно стискивает горло липкими костлявыми желтушными пальцами.
Рвать и портить деньги глупо, тупо и нелепо.
Как там говорил Остап Бендер? Жечь деньги – пижонство, трусливо и не грациозно. Поэтому не буду спорить со знающим свое дело аферистом, потому что он-таки прав, и приму его более чем здравый совет к сведению.
Тем более, что наличка нужна мне как воздух, и разбрасываться ею расточительство.
И я медленно распрямляю деньги и покорно прячу их обратно в бумажник вместе с визиткой, пусть все еще горя в желании растерзать содержимое кошелька.
Но, как это ни удивительно, окончательно помогла мне успокоиться ее величество госпожа физиология.
Разве можно долго страдать и быть королевой драмы, когда в туалет хочется, мочи нет (ударение на первый слог, но если очень хочется, то можно и на второй)? Вот и я не настолько супергерой, чтобы долго терпеть переполненный мочевой пузырь.
Сделав нужные дела, а именно, счастливо и благополучно облегчившись, я выхожу из туалета, и взгляд цепляется за бардак, прошлой ночью устроенный мною в коридоре. Точнее, даже не взгляд зацепился, а нос.
Воняет в коридоре просто непередаваемо. Засохшая, свернувшая до черных разводов кровь дневной давности – это нечто неописуемое по ароматным миазмам, и вполне может соперничать с запахом дохлятины.
Аж наизнанку выворачивает.
Так обычно пахнет на скотобойнях или же как в мясном отделе на рынке, в каковой еще когда-то в прошлой жизни, будучи маленькой, вместе с мамой ходила за покупками.
Поэтому затягивать больше нельзя. Надо бы уже сделать уборку. От филиала комнаты жениха следует избавляться со всем рвением укушенной бешенной домохозяйки. Но вот только его у меня нет, рвения этого, и сегодня его на горизонте явно и не предвидится, потому что чувствую себя, как обоссанный тапок, после сна, в котором привиделось гадкое прошлое.
Даже утром мое состояние было получше, чем сейчас!
Что же делать? Может, считерить? В смысле, ну… Воспользоваться Системой?
Глава 28
Да, нельзя во всем полагаться на Систему. Да, это путь в никуда. Тем более, что курение, то есть Система вредит вашему здоровью, азаза… Но кого останавливал гипотетический вред, который будет когда-нибудь? Когда-нибудь ведь – не сейчас.
К тому же, если сравнивать, то в данном случае вред здоровью примерно одинаковый. Сама ли буду ручками убираться, ползать с ведром и драить тут все на карачках часа три, или же по быстренькому использую Систему – итог один: плохо организму будет в любом случае.
Уборка забирает время, здоровье и жизнь – это общеизвестный факт. За наведенную чистоту даже спасибо не скажут, так еще и считают, что порядок вокруг – это что-то само собой разумеющееся, само появляющееся и само поддерживающееся.
Поэтому… Раз не видно разницы, то зачем платить больше? Так хоть время сэкономлю.
Включив в коридоре свет, внимательно разглядываю почерневшие потеки крови на стенах и полу. При ярком свете масштаб проблемы поражает воображение.
Спасибо, что хоть потолок тогда не заблевала!
Тем более, что это не просто кровь, а всякая всячина из желудка и прочие физиологические жидкости, что тогда обильно изо рта и носа изливались.
Я, присев на корточки, аккуратно трогаю пальцем темное пятно, а потом уже смелее ковыряю и скребу его ногтем.
Да оно попросту зацементировалось!
Н-да… Тут без вариантов. Только Система – другого способа нет.
И я, смирившись с неизбежным, слишком быстро и неуклюже встаю, и, покачнувшись, с трудом удерживаю равновесие, ухватившись за стену. Голова кружится и гудит: в нее слишком резко прилила кровь. В глазах начинают прыгать черные мушки или, как их называла бабушка в деревне из прошлой жизни, метелики.
Так и стою, вцепившись в стену, как матрос в мачту, пережидая бурю.
В теле полнейшая и бесповоротная слабость, а в коленях и руках дрожь. Совсем я старушкой тщедушной стала. Того и гляди, помру раньше, чем сюжетом положено…
Хотя было бы неплохо. Как все достало! Этот мир, эта вторая жизнь… Осозналась себе на беду, а теперь страдаю, почем зря. Меня только на два дня здесь хватило, а уже тоска зеленая…
Например, вот какого фига, мне сейчас так плохо?! Я даже не болею ничем, да и вчерашние гуляния по морозным улицам прошли на удивление бесследно – ни насморка не случилось, ни горло не распеклось полностью, а состояние один в один, как отходняк после затяжной болезни вроде гриппа. Опыт прошлой жизни не даст соврать.
Однажды после сильной простуды также не могла сразу встать с кровати или со стула. Надо было сперва посидеть, покряхтеть, а потом медленно вставать, аккуратно принимая вертикальное положение, иначе, вот прямо как сейчас, штормило. Повезло, что тогда осложнение прошло как-то само собой, бесследно, хотя, может, и не в удаче дело – подростком была, молодым организмом, вот и сдюжила последствия болезни, выкарабкавшись без лишних проблем на свою голову.
Конечно, теперича я уже давно и далеко не подросток, но и сейчас, к счастью, тоже потихонечку попускает.
И когда попускает полностью, я отлипаю от стены и, отряхнув руки от налипших кусочков грязи, обреченно вздыхаю, на секунду зажмуриваюсь и, открыв глаза, вижу перед собой привычное и уже такое родное окно интерфейса, испещренное нечитаемыми кракозябрами, а голова тут же начинает горчить от боли.
Несколько минут раздумываю, то щелкаю пальцами в прострации, то растираю лоб ладонью, пытаясь хоть немного унять мигрень и справиться с остатками головокружения. Нужно придумать настолько удачную и ловкую формулировку, чтобы ее сразу и без отказов приняла Система, и при этом, по возможности, чтобы случайно не случилось какой-нибудь залупы.
Вдруг взорву неправильной просьбой всю планету или вселенная схлопнется в сингулярность. Сомневаюсь, что это возможно, но все же… Лучше не рисковать. К тому же не хотелось бы вхолостую тратить здоровье из-за кучи неправильных запросов к Системе.
Помучившись от внутренней сложности и вдоволь побарахтавшись в болоте тревожности, я все же беру себя в руки: сосредотачиваюсь на самом действии и еле слышным писком, нещадно запинаясь, выдавливаю из себя корявую, не очень по-русски звучащую формулировку:
— Очистить… пол коридора от… от засохшей грязи…
Быстро ткнув пальцем в кнопку согласия, я тут же малодушно зажмуриваюсь. Но звука ошибки нет, как, собственно, и других подозрительных звуков. Тишина успокаивает, и тогда я несмело приоткрываю один глаз и смотрю на пол.
Чист.
Чист как жопа младенца.
Я не верю своим глазам: боясь очередного приступа головокружения, осторожно и очень медленно наклоняюсь и трогаю сперва несмело, а после уже без всякого стеснения и излишних опасений ощупываю поверхность.
Там, где были небольшие загрязнения, она слегка теплая. Но в тех местах, где пол кляксами покрывали трудно очищаемые пятна, она раскалена, как кипяток. Это оказалось полнейшей неожиданностью, и я резко одергиваю руку, торопливо дуя на обожженные пальцы.
Но разве такие мелочи имеют хоть какое-то значение?
Лицо невольно расплывается в победной ухмылке.
Дистанционная уборка! Бесплатный клининг от вселенной, господа!
Довольно хмыкнув, я больше не осторожничаю и, гордо выпрямившись, становлюсь лицом к проему в гостиную более уверенным голосом приказываю:
— Очистить левую стену коридора от засохшей грязи…
На сей раз я не зажмуриваюсь и наблюдаю, как на глазах грязь растворяется, рассыпается, испаряется и исчезает. Ощущаю и радость, и восторг, одновременно смешанные со странным глубинным суеверным страхом. Все-таки есть в этом всем что-то противоестественное, жуткое.
Система будто не от мира сего. Инородный элемент в стройной картине мира.
Но она есть, существует, и ею в любом случае лучше пользоваться, чем нет. Очень может быть, что это тот самый функционал вроде обязательной подписки, от которой не отказаться, не отвязаться и не скрыться, и за которую все равно идет оплата. Пользуешься ты ей или нет – роли не играет…
— Очистить правую стену коридора от засохшей грязи… — и автоматически нажимаю согласие на окне интерфейса, практически на рефлексах, как заправские опытные геймеры.
Привычка – вторая натура. Пользуюсь Системой всего ничего, а уже не задумываюсь над действиями. Тело быстрее разума реагирует, а это опасно: можно сглупить и нажать «ОК» прежде, чем дойдет, что делать этого не следует, прямо как в вернувшемся воспоминании…
Когда процесс уборки полностью завершается, я в этот раз более осмотрительно и осторожно касаюсь стен и тоже нахожу их горячими. Даже обжигающе горячими, как будто их усердно утюгом гладили.
