Как теперь приучить себя, что за оскорбление власти здесь можно присесть всерьез и надолго? Как?!
— И все же вы так и не ответили на мой вопрос… — ровный мужской голос выдергивает меня из омута отчаяния, в который неизменно погружаюсь, когда невольно начинаю вспоминать прошлую жизнь и сравнивать ее с нынешней.
В его тоне голоса мне отчего-то чудится некая издевка и даже презрение, а неизменная холодная вежливость, острая как скальпель, этакий примитивный прием, который используется повсеместно на допросах, его упрямое желание узнать, куда я иду, только окончательно приводят меня в крайнюю степень бешенства.
— А я вам и ответила, что это не ваше дело! — неприязнь душит меня, и от этих эмоций я даже начинаю задыхаться физически, не как от фигуры речи. — Зачем вы вообще у меня спрашиваете, куда я иду?!
— Просто любопытно…
— Вот и засуньте свое любопытство себе в задницу! – рявкаю я.
Так и подмывает добавить еще пару ласковых слов в ответ на его якобы праздное любопытство, но сдерживаюсь лишь чудом: откровенная матерная грубость уже почти успела сорваться с губ, но я вовремя прикусываю язык.
Знаете, воспитание – оно как намордник. Стоит его только снять и… Быдло внутри тут же берет вверх и позорит меня. Но все же хамить соседу и ссориться с ним – верх глупости. То, что на моих нервах взыграла паранойя, по идее окружающих касаться не должно, а по факту я в этом виновата в том, что…
—…Вот какого хрена прямо сейчас лезет не в свое дело этот чертов подозрительный мужик, не желающий говорить своего имени?! — будучи на взводе, отчего-то ляпаю свои мысли вслух.
Причем слышу их буквально будто со стороны и не сразу понимаю, что это я сказала, а когда таки понимаю, то хочется провалится под землю от испанского стыда, прям вот здесь окопаться через все железобетонные перекрытия до самого метро и не вылазить оттуда никогда.
Лицо горит, ощутимо краснеет от того, как оно всегда бывает, когда я своими действиями создаю позорную ситуацию и позорюсь в ней. Что ж, опростоволосилась так опростоволосилась. Становится нестерпимо жарко, и я невольно оттягиваю шарф и начинаю нервно почесывать рану, от души залитую алюмоспреем.
— Мое имя Аполлинарий, а фамилия Авдеевский, — после недолгого молчания выдает сосед, чем больше вгоняет меня в краску, а после наклоняется и осторожно кладет на пол строительный инструмент, и хоть он сделал это достаточно аккуратно, но все равно от громкого звука я вздрагиваю и невольно отшатываюсь назад.
— Аполлинарий Михалыч Авдеевский, — еще раз, будто ставит точку в нашем конфликте, с долей какого-то усталости в голосе еще раз произносит мужчина в действительности не слишком неблагозвучное сочетание, как он и утверждал ранее.
— Эм, м-да, а я… эээ… Лика Шилова, будем знакомы, — я зачем-то представляюсь, уже не зная, куда деть себя от неловкости. — Апол… Аплинарий Михалыч эээ… кха-кха, — не могу выговорить гребаные трехэтажные словесные конструкции, которые, естественно, и не смогла сразу запомнить и которыми явно в шутку назвали соседа его родители, давлюсь словами и не придумываю ничего умнее, как закашляться, трижды обескураженная тем фактом, что мужик действительно не врал и что его имя и фамилия действительно неудобоваримые в произношении, а после зачем-то пристыженно бормочу:
— Пожалуй, я последую вашему совету и тоже буду называть вас Михалыч…
Отчего окончательно тушуюсь, и как оно всегда бывает, чтобы не глядеть на соседа, так как уже готова сдохнуть на месте от приступа испанского стыда, я начинаю шарить взглядом по площадке и цепляюсь им за трельяж, и становится только хуже.
С того времени, когда я в сердцах пнула трельяж, а это пару дней назад, он покосился еще больше, как Пизанская башня, и ножки у него уже подогнулись так, как у котика, и зеркала основательно так запылились (но это уж не моя вина). Не сегодня-завтра – рухнет окончательно, и от этого испытываю еще большую неловкость, которая почему-то не тонет в предыдущей оплошности перед соседом, а отчего-то лишь усиливает ее, и чтобы хоть как-то сгладить хотя бы эту неловкость, я спрашиваю совершенно невпопад:
— Почему нет логики в номерах?
— Что? — непонимающе переспрашивает он.
— Ну, в нумерации квартир… Почему она вся идет в разнобой, не по порядку? — осторожно поясняю я.
— Аааа… понял-понял. Вы, видимо, раньше жили в новом доме?
Я молча киваю и нервно поправляю ручку сумку, дергаю ее сильнее, чем того нужно было: боль в плече не заставила себя ждать, но именно этого я и добивалась.
Боль всегда отрезвляет, а лично меня еще заставляет быть более собранной и осознанной, чтобы не забыться в разговоре и не ляпнуть чего-нибудь лишнего, как уже бывало и не раз: язык мой – враг мой...
— Тогда все понятно, — сосед наконец кидает мешок цемента или хрен знает чего в стопку каких же сиротливо ютящихся в углу лестничной площадки, который все это время зачем-то продолжал держать в руках, как псих какой-то, и, отряхнув ладони от пыли, устало облокачивается о стену. — Дело в том, что когда в девяностые люди решили оформить совладение…
— Совладение… То есть приватизацию? — невольно перебиваю я его, недоумевая от странного термина.
— Нет-нет, приватизацию можно только с новой покупкой квартиры оформить, да и то только с разрешения Жилищного Комитета. А совладение с государством – это единственный способ как собственность оформить квартиры, которые были выданы государством еще до девяносто первого года. Как только в девяностые появилось такое понятие совладение с государством, подкрепленное законом, и стало возможно квартиры легально сдавать или хотя бы продать, все кинулись делать это в срочном порядке. И очереди там огромные были, и скандалы, и коррупция. Оттого-то все в самое разное время начали эту очень долгую процедуру, то при оформлении, кто первый получил совладение, у того и первый номер квартиры по документу и прописке, отсюда и нумерация квартир не по порядку, а как попало. Чисто бюрократический механизм так сработал, отсюда и логики нет. Всех это безумно путает: и управляющую компанию, и ремонтников, и курьеров, и гостей. А я уж молчу, что всем в девяностые еще пришлось паспорта менять из-за изменившегося адреса. Но что сделано, то сделано. Остается только жить с этим, — на классической русской смиренной, покорной ноте заканчивает свой рассказ Михалыч: что ж, человека можно вывезти из Терпильска, а Терпильск из человека никогда, и я сама такая же, как этот Михалыч, терпила.
Я досадливо морщусь, но тут же спохватившись, придаю лицу максимально нейтральное выражение и еще раз киваю, немного ошеломленная таким основательным рассказом, и усиленно и поспешно перевариваю все услышанное.
Что ж, на одну загадку в этом мире меньше. Ларчик просто открывался – не матрица и не нейросеть сломала логику нумерацию квартир, а всего лишь бюрократия. Разгадка оказалась настолько скучна, типична и прозаична, что аж огорчительно становится, и я, собственно, огорчительно и вздыхаю.
— Спасибо, что рассказали, а то я все гадала отчего такая путаница возникла, — дежурно благодарю, улыбнувшись.
От натужной улыбки сводит лицо, как от съеденной хурмы, но я терпеливо продолжаю держать на лице самое благожелательное выражение.
— А иду я на собеседование, ведь с предыдущей работы я уволилась вчера, — зачем-то я все же отвечаю на тот его настойчивый вопрос, конечно же, откровенно солгав, и как бы поставив точку в нашем том противостоянии.
И во избежание дальнейших расспросов, я без лишних предисловий оставляю соседа дальше разбираться со своими строительными делами и начинаю поспешно, но осмотрительно спускаться вниз – слишком уж свежо еще в памяти, как чуть кубарем по лестнице не покатилась.
Но снова сталкиваюсь с тем, что беда никогда не приходит одна.
Как только, оказавшись на промежуточной площадке, я настолько опрометчиво думаю, что на сегодня, надеюсь мне повезет, и лимит на мое социальное взаимодействие уже был закрыт общением с этим строительным мужиком, и вот уже успеваю пройти несколько ступеней до второго этажа, как позади меня слышится характерный противный металлический скрип медленно-медленно, как фильмах ужасов, открываемой двери и сварливый старушечий голос, как пощечина, останавливает меня посреди лестницы:
— А что вы тут делаете, а?
Тамара Петровна! Только ее здесь еще и не хватало для полного и безоговорочного счастья!
Я, стиснув зубы, уже решаю не оборачиваться и не здороваться: бабка не суслик, раз я ее не вижу, значит, ее и нет.
Но бабке тоже, судя по всему, пока нет никакого дела до меня, так как снова начинается раскручивается, по-видимому, привычный для их, соседской, жизни и распорядка дня конфликт:
— Снова ты таскаешь всякий мусор! Пыль, пыль по кругу. Жизни с твоим ремонтом нет! Я в милицию на тебя заявлю! Как же ты достал! — и т.д., и т.п. в том же духе.
Михалыч же вяло басит на претензии, которые, если честно, таки не на пустом месте возникшие. И с шумом и грохотом, от всей души, наверное, чтобы отвести ее хоть так – не драться же со сварливой пенсионеркой – снова начинает кидать мешки на пол, то глуша крики Тамары Петровны, то наоборот даже усиливая их.
А я снова вместо того, чтобы спускаться дальше, залипаю, стою на месте и вслушиваюсь в крики людей, как безмолвный свидетель и судия.
Всегда со мной так: я будто напитываюсь энергией конфликта без прямого участия в чужих разборках.
В прошлой жизни было также: постоянно в интернете шерстила сайты, соцсети в поисках срачей и ругани между человеками по самому разному поводу – причина в таком случае не важна: главное – все ругаются, а ты читаешь, и аж душа радуется от такой чистой и неприкрытой честной злобы и ненависти. Радуешься, что не одна такая злобная, что остальные не лучше.
Сразу же чувствуешь себя причастной к человечеству.
Вот и сейчас к нему причащаюсь, к человечеству этому, даже если оно на данном этапе представлено только соседом-васяном и классической бабкой-пенсионеркой, стремящейся к некой только ей известной вселенской справедливости.
Но стою же я на ступеньках не только по вышеописанной причине, в голове вертится какая-то мысль, идея, что-то нужное и полезное…
Точно!
От озарения я радостно щелкаю пальцами, случайно активируя Систему и тут же быстро ее испуганно отключаю.
Раз уж все равно общения с соседями не смогла избежать, так использую свою неудачу на полную.
Я, отбросив куда подальше робость и нежелание снова общаться с людьми, поднимаюсь обратно на площадку третьего этажа и нагло и неприкрыто встреваю в их конфликт:
— Здравствуйте, Тамара Петровна!
— Ой, здравствуй, Ликочка, мне думала, что ты куда-то так спешила… — растягивает слова соседка с этакой характерной интонацией, с этаким многозначительным таким намеком, что типа я мразь невежливая и с ней, царицей подъезда, не поздоровалась, отчего у меня аж лицо перекашивает.
Ишь ты, подколола, калоша старая, подловила! Так еще опять Ликочкой называет… Так бы и удавила ее за это!
Но привычно давлю в зародыше свои кровожадные желания и, стараясь, чтобы голос звучал весьма нейтральным, максимальной вежливо-обезличенным тоном, спрашиваю:
— Да, спешила и спешу, но у меня тут один вопросец есть, что вот прям покоя не дает... Не знаете, почему вокруг такая тишина?
— Эм, тишина? — старушка на мгновение выглядит какой-то опешившей, даже обескураженной и весьма непонимающе хлопает глазами, а потом, как очнувшись и поняв, о чем вообще идет речь, рявкает:
— Какая тишина здесь может быть вот с этим вот?! – и она раздраженно и весьма невежливо, как по мне, тыкает пальцем в соседа.
— Не начинайте снова, Тамара Петровна, ремонт дело хорошее, богоугодное… — тяжело вздохнув, ворчит Михалыч, но как-то явно примирительно.
— Ляпни мне еще тут что-нибудь про богоугодность, и я за себя не отвечаю! Создателю это точно не богоугодно и… — начинает шипеть, как заправская кошка, соседка.
И они начинают на повышенных тонах спорить, причем старуха на определенных этапах будто аж на ультразвук переходит: ее взвизгивания по ушам бьют похлеще строительной двери за стеной.
И я, не выдержав такого насилия над собственным слухом, музыкальным кстати, громко-громко перекрикиваю, громковато-визгливым басом, которым только я могу рявкать в моменты исключительной злости и желания одержать победу в конфликте, даже не своем, и перекрываю начавшиеся трехэтажные ругательства соседа:
— Я имела в виду то, что людей в подъезде практически нет, на других этажах особенно. За все время, пока здесь живу, только вас, двоих, и встретила.
Они, уже начавшие самозабвенно ругаться, резко замолкают, словно я своим вмешательством дернула за некий невидимый стоп-кран этого соседского конфликта, по-видимому, такому же застарелому, как засохшее собачье или еще чье-то дерьмо, размазанное на одной из стен подъезда.
— Ах, ты об этом, Ликочка, так все просто. Дом старый, ветхий, молодёжь давно свои собственные квартиры в новостройках получила по жилищной программе и родителей, бабушек-дедушек туда перевезла в большую площадь, а эти приватизированные квартиры сдают тем, кому в этом районе по каким-то причинам жить надо. Собственники деньги только от жильцов получают, вот и все, а сами редко сюда захаживают, разве что когда проверить что надо…
— Но это совершенно не объясняет такое повальное отсутствие людей. Почему вокруг так пусто, будто дом давно заброшен? Разве тут всегда так было?
— Нет-нет, конечно, не всегда. Но и раньше здесь не так уж много квартиросъемщиков проживало. Район-то спальный, глухой, не шибко популярный изначально. Вокруг ни университетов, ни офисов, ни заводов, а до метро, чай, надо полчаса ехать – не меньше. Только дешевизной и привлекало людей.
— Но в какой-то момент стало еще хуже?
— Да, стало, — с неприкрытой грустью в голосе говорит она и даже как-то будто пригорюнивается, горбится, начиная выглядеть совсем уж старой, ветхой. — Людей-то в доме теперича почти и не проживает. Квартиры пустуют, а хозяева перестали даже приезжать их проверять… Но все не так уж и плохо. В нашем подъезде еще остались жильцы… Просто их, ну, очень редко встретить можно.
— Редко, то есть никогда, — иронизирую я чисто для себя, еле слышно, практически шепотом, но Тамара Петровна каким-то образом умудряется расслышать мой скептический пассаж и начинает спешно тараторить:
— Неправда-неправда, хоть и мало, но люди есть. Например, на пару этажей выше мамочка с детьми проживает, в смежной квартире с моей, а еще…
— …А еще дети кричат, бегают, орут, бьют в пол, в батареи, швыряю игрушки, топают как слоны, закатывают истерики. А вокруг что? — я театрально поднимаю палец вверх, и Тамара Петровна смотрит на него, слегка приподняв брови. — А вокруг тишина. Мертвая.
И выдержав паузу, продолжаю:
— А еще, как минимум, детям родители должны готовить еду, а вокруг даже запахов нет, — окончательно припечатываю я, агрессивно чеканя каждое слово так, будто ставлю печать на каждом листе особо важного договора.
Такая моя дотошность, тем более с ее точки зрения, наверное, еще и на пустом месте возникшая, явно ее либо удивляет, либо наводит на какие-то мысли, отчего соседка на меня как-то внимательно смотрит, цепко, и
— И все же вы так и не ответили на мой вопрос… — ровный мужской голос выдергивает меня из омута отчаяния, в который неизменно погружаюсь, когда невольно начинаю вспоминать прошлую жизнь и сравнивать ее с нынешней.
В его тоне голоса мне отчего-то чудится некая издевка и даже презрение, а неизменная холодная вежливость, острая как скальпель, этакий примитивный прием, который используется повсеместно на допросах, его упрямое желание узнать, куда я иду, только окончательно приводят меня в крайнюю степень бешенства.
— А я вам и ответила, что это не ваше дело! — неприязнь душит меня, и от этих эмоций я даже начинаю задыхаться физически, не как от фигуры речи. — Зачем вы вообще у меня спрашиваете, куда я иду?!
— Просто любопытно…
— Вот и засуньте свое любопытство себе в задницу! – рявкаю я.
Так и подмывает добавить еще пару ласковых слов в ответ на его якобы праздное любопытство, но сдерживаюсь лишь чудом: откровенная матерная грубость уже почти успела сорваться с губ, но я вовремя прикусываю язык.
Знаете, воспитание – оно как намордник. Стоит его только снять и… Быдло внутри тут же берет вверх и позорит меня. Но все же хамить соседу и ссориться с ним – верх глупости. То, что на моих нервах взыграла паранойя, по идее окружающих касаться не должно, а по факту я в этом виновата в том, что…
—…Вот какого хрена прямо сейчас лезет не в свое дело этот чертов подозрительный мужик, не желающий говорить своего имени?! — будучи на взводе, отчего-то ляпаю свои мысли вслух.
Причем слышу их буквально будто со стороны и не сразу понимаю, что это я сказала, а когда таки понимаю, то хочется провалится под землю от испанского стыда, прям вот здесь окопаться через все железобетонные перекрытия до самого метро и не вылазить оттуда никогда.
Лицо горит, ощутимо краснеет от того, как оно всегда бывает, когда я своими действиями создаю позорную ситуацию и позорюсь в ней. Что ж, опростоволосилась так опростоволосилась. Становится нестерпимо жарко, и я невольно оттягиваю шарф и начинаю нервно почесывать рану, от души залитую алюмоспреем.
— Мое имя Аполлинарий, а фамилия Авдеевский, — после недолгого молчания выдает сосед, чем больше вгоняет меня в краску, а после наклоняется и осторожно кладет на пол строительный инструмент, и хоть он сделал это достаточно аккуратно, но все равно от громкого звука я вздрагиваю и невольно отшатываюсь назад.
— Аполлинарий Михалыч Авдеевский, — еще раз, будто ставит точку в нашем конфликте, с долей какого-то усталости в голосе еще раз произносит мужчина в действительности не слишком неблагозвучное сочетание, как он и утверждал ранее.
— Эм, м-да, а я… эээ… Лика Шилова, будем знакомы, — я зачем-то представляюсь, уже не зная, куда деть себя от неловкости. — Апол… Аплинарий Михалыч эээ… кха-кха, — не могу выговорить гребаные трехэтажные словесные конструкции, которые, естественно, и не смогла сразу запомнить и которыми явно в шутку назвали соседа его родители, давлюсь словами и не придумываю ничего умнее, как закашляться, трижды обескураженная тем фактом, что мужик действительно не врал и что его имя и фамилия действительно неудобоваримые в произношении, а после зачем-то пристыженно бормочу:
— Пожалуй, я последую вашему совету и тоже буду называть вас Михалыч…
Отчего окончательно тушуюсь, и как оно всегда бывает, чтобы не глядеть на соседа, так как уже готова сдохнуть на месте от приступа испанского стыда, я начинаю шарить взглядом по площадке и цепляюсь им за трельяж, и становится только хуже.
С того времени, когда я в сердцах пнула трельяж, а это пару дней назад, он покосился еще больше, как Пизанская башня, и ножки у него уже подогнулись так, как у котика, и зеркала основательно так запылились (но это уж не моя вина). Не сегодня-завтра – рухнет окончательно, и от этого испытываю еще большую неловкость, которая почему-то не тонет в предыдущей оплошности перед соседом, а отчего-то лишь усиливает ее, и чтобы хоть как-то сгладить хотя бы эту неловкость, я спрашиваю совершенно невпопад:
— Почему нет логики в номерах?
— Что? — непонимающе переспрашивает он.
— Ну, в нумерации квартир… Почему она вся идет в разнобой, не по порядку? — осторожно поясняю я.
— Аааа… понял-понял. Вы, видимо, раньше жили в новом доме?
Я молча киваю и нервно поправляю ручку сумку, дергаю ее сильнее, чем того нужно было: боль в плече не заставила себя ждать, но именно этого я и добивалась.
Боль всегда отрезвляет, а лично меня еще заставляет быть более собранной и осознанной, чтобы не забыться в разговоре и не ляпнуть чего-нибудь лишнего, как уже бывало и не раз: язык мой – враг мой...
— Тогда все понятно, — сосед наконец кидает мешок цемента или хрен знает чего в стопку каких же сиротливо ютящихся в углу лестничной площадки, который все это время зачем-то продолжал держать в руках, как псих какой-то, и, отряхнув ладони от пыли, устало облокачивается о стену. — Дело в том, что когда в девяностые люди решили оформить совладение…
— Совладение… То есть приватизацию? — невольно перебиваю я его, недоумевая от странного термина.
— Нет-нет, приватизацию можно только с новой покупкой квартиры оформить, да и то только с разрешения Жилищного Комитета. А совладение с государством – это единственный способ как собственность оформить квартиры, которые были выданы государством еще до девяносто первого года. Как только в девяностые появилось такое понятие совладение с государством, подкрепленное законом, и стало возможно квартиры легально сдавать или хотя бы продать, все кинулись делать это в срочном порядке. И очереди там огромные были, и скандалы, и коррупция. Оттого-то все в самое разное время начали эту очень долгую процедуру, то при оформлении, кто первый получил совладение, у того и первый номер квартиры по документу и прописке, отсюда и нумерация квартир не по порядку, а как попало. Чисто бюрократический механизм так сработал, отсюда и логики нет. Всех это безумно путает: и управляющую компанию, и ремонтников, и курьеров, и гостей. А я уж молчу, что всем в девяностые еще пришлось паспорта менять из-за изменившегося адреса. Но что сделано, то сделано. Остается только жить с этим, — на классической русской смиренной, покорной ноте заканчивает свой рассказ Михалыч: что ж, человека можно вывезти из Терпильска, а Терпильск из человека никогда, и я сама такая же, как этот Михалыч, терпила.
Я досадливо морщусь, но тут же спохватившись, придаю лицу максимально нейтральное выражение и еще раз киваю, немного ошеломленная таким основательным рассказом, и усиленно и поспешно перевариваю все услышанное.
Что ж, на одну загадку в этом мире меньше. Ларчик просто открывался – не матрица и не нейросеть сломала логику нумерацию квартир, а всего лишь бюрократия. Разгадка оказалась настолько скучна, типична и прозаична, что аж огорчительно становится, и я, собственно, огорчительно и вздыхаю.
— Спасибо, что рассказали, а то я все гадала отчего такая путаница возникла, — дежурно благодарю, улыбнувшись.
От натужной улыбки сводит лицо, как от съеденной хурмы, но я терпеливо продолжаю держать на лице самое благожелательное выражение.
— А иду я на собеседование, ведь с предыдущей работы я уволилась вчера, — зачем-то я все же отвечаю на тот его настойчивый вопрос, конечно же, откровенно солгав, и как бы поставив точку в нашем том противостоянии.
И во избежание дальнейших расспросов, я без лишних предисловий оставляю соседа дальше разбираться со своими строительными делами и начинаю поспешно, но осмотрительно спускаться вниз – слишком уж свежо еще в памяти, как чуть кубарем по лестнице не покатилась.
Но снова сталкиваюсь с тем, что беда никогда не приходит одна.
Как только, оказавшись на промежуточной площадке, я настолько опрометчиво думаю, что на сегодня, надеюсь мне повезет, и лимит на мое социальное взаимодействие уже был закрыт общением с этим строительным мужиком, и вот уже успеваю пройти несколько ступеней до второго этажа, как позади меня слышится характерный противный металлический скрип медленно-медленно, как фильмах ужасов, открываемой двери и сварливый старушечий голос, как пощечина, останавливает меня посреди лестницы:
— А что вы тут делаете, а?
Тамара Петровна! Только ее здесь еще и не хватало для полного и безоговорочного счастья!
Я, стиснув зубы, уже решаю не оборачиваться и не здороваться: бабка не суслик, раз я ее не вижу, значит, ее и нет.
Но бабке тоже, судя по всему, пока нет никакого дела до меня, так как снова начинается раскручивается, по-видимому, привычный для их, соседской, жизни и распорядка дня конфликт:
— Снова ты таскаешь всякий мусор! Пыль, пыль по кругу. Жизни с твоим ремонтом нет! Я в милицию на тебя заявлю! Как же ты достал! — и т.д., и т.п. в том же духе.
Михалыч же вяло басит на претензии, которые, если честно, таки не на пустом месте возникшие. И с шумом и грохотом, от всей души, наверное, чтобы отвести ее хоть так – не драться же со сварливой пенсионеркой – снова начинает кидать мешки на пол, то глуша крики Тамары Петровны, то наоборот даже усиливая их.
А я снова вместо того, чтобы спускаться дальше, залипаю, стою на месте и вслушиваюсь в крики людей, как безмолвный свидетель и судия.
Всегда со мной так: я будто напитываюсь энергией конфликта без прямого участия в чужих разборках.
В прошлой жизни было также: постоянно в интернете шерстила сайты, соцсети в поисках срачей и ругани между человеками по самому разному поводу – причина в таком случае не важна: главное – все ругаются, а ты читаешь, и аж душа радуется от такой чистой и неприкрытой честной злобы и ненависти. Радуешься, что не одна такая злобная, что остальные не лучше.
Сразу же чувствуешь себя причастной к человечеству.
Вот и сейчас к нему причащаюсь, к человечеству этому, даже если оно на данном этапе представлено только соседом-васяном и классической бабкой-пенсионеркой, стремящейся к некой только ей известной вселенской справедливости.
Но стою же я на ступеньках не только по вышеописанной причине, в голове вертится какая-то мысль, идея, что-то нужное и полезное…
Точно!
От озарения я радостно щелкаю пальцами, случайно активируя Систему и тут же быстро ее испуганно отключаю.
Раз уж все равно общения с соседями не смогла избежать, так использую свою неудачу на полную.
Я, отбросив куда подальше робость и нежелание снова общаться с людьми, поднимаюсь обратно на площадку третьего этажа и нагло и неприкрыто встреваю в их конфликт:
— Здравствуйте, Тамара Петровна!
— Ой, здравствуй, Ликочка, мне думала, что ты куда-то так спешила… — растягивает слова соседка с этакой характерной интонацией, с этаким многозначительным таким намеком, что типа я мразь невежливая и с ней, царицей подъезда, не поздоровалась, отчего у меня аж лицо перекашивает.
Ишь ты, подколола, калоша старая, подловила! Так еще опять Ликочкой называет… Так бы и удавила ее за это!
Но привычно давлю в зародыше свои кровожадные желания и, стараясь, чтобы голос звучал весьма нейтральным, максимальной вежливо-обезличенным тоном, спрашиваю:
— Да, спешила и спешу, но у меня тут один вопросец есть, что вот прям покоя не дает... Не знаете, почему вокруг такая тишина?
— Эм, тишина? — старушка на мгновение выглядит какой-то опешившей, даже обескураженной и весьма непонимающе хлопает глазами, а потом, как очнувшись и поняв, о чем вообще идет речь, рявкает:
— Какая тишина здесь может быть вот с этим вот?! – и она раздраженно и весьма невежливо, как по мне, тыкает пальцем в соседа.
— Не начинайте снова, Тамара Петровна, ремонт дело хорошее, богоугодное… — тяжело вздохнув, ворчит Михалыч, но как-то явно примирительно.
— Ляпни мне еще тут что-нибудь про богоугодность, и я за себя не отвечаю! Создателю это точно не богоугодно и… — начинает шипеть, как заправская кошка, соседка.
И они начинают на повышенных тонах спорить, причем старуха на определенных этапах будто аж на ультразвук переходит: ее взвизгивания по ушам бьют похлеще строительной двери за стеной.
И я, не выдержав такого насилия над собственным слухом, музыкальным кстати, громко-громко перекрикиваю, громковато-визгливым басом, которым только я могу рявкать в моменты исключительной злости и желания одержать победу в конфликте, даже не своем, и перекрываю начавшиеся трехэтажные ругательства соседа:
— Я имела в виду то, что людей в подъезде практически нет, на других этажах особенно. За все время, пока здесь живу, только вас, двоих, и встретила.
Они, уже начавшие самозабвенно ругаться, резко замолкают, словно я своим вмешательством дернула за некий невидимый стоп-кран этого соседского конфликта, по-видимому, такому же застарелому, как засохшее собачье или еще чье-то дерьмо, размазанное на одной из стен подъезда.
— Ах, ты об этом, Ликочка, так все просто. Дом старый, ветхий, молодёжь давно свои собственные квартиры в новостройках получила по жилищной программе и родителей, бабушек-дедушек туда перевезла в большую площадь, а эти приватизированные квартиры сдают тем, кому в этом районе по каким-то причинам жить надо. Собственники деньги только от жильцов получают, вот и все, а сами редко сюда захаживают, разве что когда проверить что надо…
— Но это совершенно не объясняет такое повальное отсутствие людей. Почему вокруг так пусто, будто дом давно заброшен? Разве тут всегда так было?
— Нет-нет, конечно, не всегда. Но и раньше здесь не так уж много квартиросъемщиков проживало. Район-то спальный, глухой, не шибко популярный изначально. Вокруг ни университетов, ни офисов, ни заводов, а до метро, чай, надо полчаса ехать – не меньше. Только дешевизной и привлекало людей.
— Но в какой-то момент стало еще хуже?
— Да, стало, — с неприкрытой грустью в голосе говорит она и даже как-то будто пригорюнивается, горбится, начиная выглядеть совсем уж старой, ветхой. — Людей-то в доме теперича почти и не проживает. Квартиры пустуют, а хозяева перестали даже приезжать их проверять… Но все не так уж и плохо. В нашем подъезде еще остались жильцы… Просто их, ну, очень редко встретить можно.
— Редко, то есть никогда, — иронизирую я чисто для себя, еле слышно, практически шепотом, но Тамара Петровна каким-то образом умудряется расслышать мой скептический пассаж и начинает спешно тараторить:
— Неправда-неправда, хоть и мало, но люди есть. Например, на пару этажей выше мамочка с детьми проживает, в смежной квартире с моей, а еще…
— …А еще дети кричат, бегают, орут, бьют в пол, в батареи, швыряю игрушки, топают как слоны, закатывают истерики. А вокруг что? — я театрально поднимаю палец вверх, и Тамара Петровна смотрит на него, слегка приподняв брови. — А вокруг тишина. Мертвая.
И выдержав паузу, продолжаю:
— А еще, как минимум, детям родители должны готовить еду, а вокруг даже запахов нет, — окончательно припечатываю я, агрессивно чеканя каждое слово так, будто ставлю печать на каждом листе особо важного договора.
Такая моя дотошность, тем более с ее точки зрения, наверное, еще и на пустом месте возникшая, явно ее либо удивляет, либо наводит на какие-то мысли, отчего соседка на меня как-то внимательно смотрит, цепко, и
