от такого внимания я чувствую себя весьма некомфортно, мысленно ругая себя, что говорить все это сейчас было совершенно лишнее – незачем так напирать на соседку и отрываться на ней за все происходящее со мной. Но остановиться было уже трудно, почти невозможно.
В конце, концов, у меня есть полное моральное право не доверять, сомневаться и подозревать всех во всех грехах.
Да-да, я имею полное моральное право вывалить все свои подозрения на свет божий, тем более я все равно в расстрельных списках потенциальным предателей Родины, хуже уже не будет – только лучше…
От этой мысли я невольно прыскаю со смеху, но тут же корчу обратно серьезную рожу. Мое невольное веселье от соседки явно не укрылось, но она никак его не комментирует, а сосед на заднем плане где-то маячит, по-умному молчит и не встревает в наш разговор.
Надо бы уже завершить этот наш разговор, но остается один ключевой вопрос, который или развеет в пыль все мои подозрения, или, наоборот, лишь подтвердит и сведет их в один общий знаменатель.
— А когда начались проблемы с жителями… Ну, то есть квартирантами? — и сделав паузу, и видя, что старушка озадаченно и даже как будто с непонимающем выражением лица смотрит на меня, я с нажимом уточняю. — Вы сказали, что не всегда так было, так когда же точно начались эти самые проблемы?
Пожевав губы задумчиво, с характерным причмокиванием, как это любят делать старики, Тамара Петровна наконец оглашает словно приговор:
— Около полугода назад.
Эта новость не становится для меня как гром среди ясного неба, но все равно слегка оглушает и ошарашивает. Не сказать, чтобы я прям-таки удивилась подтверждению своих опасений… Скорее, с долей смирения я ожидала услышать именно этого.
Но одно дело бояться и предполагать, а совсем другое – по факту этим располагать.
Воистину в тиски меня зажали, со всех сторон обложили по полной. И от этого хочется и смеяться, и плакать одновременно.
Естественным путем сложилось такое повальное безлюдье в этом доме или искусственным – поди разберись теперь, но что-то мне подсказывает, что к этому явно имеет прямое отношение кто-то весьма влиятельный. И я, на свою беду, знаю только одну такую личность – и это Председатель, будь он трижды неладен.
Я почти уверена, что он – причина, из-за которой там, где я снимаю квартиру, вокруг никто не живет. Это тоже дело рук Председателя.
Пальцы невольно сжимаются в кулаки, а ненависть удушающей волной подкатывает к горлу, желая низвергнуться ругательствами, но сдерживаюсь, как и всегда. Смысл материться перед соседями, хотя, возможно, что и они работают на Председателя, и с большой вероятностью это именно так и никак иначе.
Много ли надо сил и денег потратить, чтобы в отдельном подъезде не такой уж большой пятиэтажки других квартирантов, кроме меня, подозрительного соседа со сверлом и вездесущей бабки, больше и не осталось?
Не так уж и много, особенно если властью не обличен, а денег куры не клюют… Чужие миллионы на моей банковском карте не соврут.
А ему лишние свидетели не нужны, да и следить за мной проще, когда вокруг нет никаких потенциальных отвлекающих факторов и случайных глаз, а есть только свои доверенные люди…
— Спасибо вам, — благодарю я ее сквозь зубы немного сдавленным, каким-то приглушенным голосом, все еще находясь под небольшим впечатлением от узнанной информации.
От нового витка подозрений паранойя, естественно, начинает цвести еще более буйным цветом, отчего я напоследок окидываю взглядом соседей далеко не самым добрым, можно сказать даже зверским, а после, уже больше не озадачиваясь ни вежливостью, ни какими-либо еще приличиями, я крайне поспешно, больше не осторожничая и не тихушничая – ведь вокруг соседей-то других и нет, кроме этих вот потенциальных работничков, с нарочитым грохотом спускаюсь вниз.
Только когда в самом внизу перед входной дверью, до меня сквозь пронзительные звуки начавшей сверлить дрели снова долетают визгливые вопли этого, по-видимому, извечного и нерешаемого соседского конфликта:
— Да убери уже с площадки наконец этот проклятый трельяж!..
Я зачем-то тихо, себе под нос шепчу в пустоту:
— Вы мне очень многое объяснили, Тамара Петровна. Спасибо неимоверное, просто огроменное спасибо. Вот уж действительно полезная соседка, — и с коротким нервным смешком толкаю дверь и выхожу на улицу.
В конце, концов, у меня есть полное моральное право не доверять, сомневаться и подозревать всех во всех грехах.
Да-да, я имею полное моральное право вывалить все свои подозрения на свет божий, тем более я все равно в расстрельных списках потенциальным предателей Родины, хуже уже не будет – только лучше…
От этой мысли я невольно прыскаю со смеху, но тут же корчу обратно серьезную рожу. Мое невольное веселье от соседки явно не укрылось, но она никак его не комментирует, а сосед на заднем плане где-то маячит, по-умному молчит и не встревает в наш разговор.
Надо бы уже завершить этот наш разговор, но остается один ключевой вопрос, который или развеет в пыль все мои подозрения, или, наоборот, лишь подтвердит и сведет их в один общий знаменатель.
— А когда начались проблемы с жителями… Ну, то есть квартирантами? — и сделав паузу, и видя, что старушка озадаченно и даже как будто с непонимающем выражением лица смотрит на меня, я с нажимом уточняю. — Вы сказали, что не всегда так было, так когда же точно начались эти самые проблемы?
Пожевав губы задумчиво, с характерным причмокиванием, как это любят делать старики, Тамара Петровна наконец оглашает словно приговор:
— Около полугода назад.
Эта новость не становится для меня как гром среди ясного неба, но все равно слегка оглушает и ошарашивает. Не сказать, чтобы я прям-таки удивилась подтверждению своих опасений… Скорее, с долей смирения я ожидала услышать именно этого.
Но одно дело бояться и предполагать, а совсем другое – по факту этим располагать.
Воистину в тиски меня зажали, со всех сторон обложили по полной. И от этого хочется и смеяться, и плакать одновременно.
Естественным путем сложилось такое повальное безлюдье в этом доме или искусственным – поди разберись теперь, но что-то мне подсказывает, что к этому явно имеет прямое отношение кто-то весьма влиятельный. И я, на свою беду, знаю только одну такую личность – и это Председатель, будь он трижды неладен.
Я почти уверена, что он – причина, из-за которой там, где я снимаю квартиру, вокруг никто не живет. Это тоже дело рук Председателя.
Пальцы невольно сжимаются в кулаки, а ненависть удушающей волной подкатывает к горлу, желая низвергнуться ругательствами, но сдерживаюсь, как и всегда. Смысл материться перед соседями, хотя, возможно, что и они работают на Председателя, и с большой вероятностью это именно так и никак иначе.
Много ли надо сил и денег потратить, чтобы в отдельном подъезде не такой уж большой пятиэтажки других квартирантов, кроме меня, подозрительного соседа со сверлом и вездесущей бабки, больше и не осталось?
Не так уж и много, особенно если властью не обличен, а денег куры не клюют… Чужие миллионы на моей банковском карте не соврут.
А ему лишние свидетели не нужны, да и следить за мной проще, когда вокруг нет никаких потенциальных отвлекающих факторов и случайных глаз, а есть только свои доверенные люди…
— Спасибо вам, — благодарю я ее сквозь зубы немного сдавленным, каким-то приглушенным голосом, все еще находясь под небольшим впечатлением от узнанной информации.
От нового витка подозрений паранойя, естественно, начинает цвести еще более буйным цветом, отчего я напоследок окидываю взглядом соседей далеко не самым добрым, можно сказать даже зверским, а после, уже больше не озадачиваясь ни вежливостью, ни какими-либо еще приличиями, я крайне поспешно, больше не осторожничая и не тихушничая – ведь вокруг соседей-то других и нет, кроме этих вот потенциальных работничков, с нарочитым грохотом спускаюсь вниз.
Только когда в самом внизу перед входной дверью, до меня сквозь пронзительные звуки начавшей сверлить дрели снова долетают визгливые вопли этого, по-видимому, извечного и нерешаемого соседского конфликта:
— Да убери уже с площадки наконец этот проклятый трельяж!..
Я зачем-то тихо, себе под нос шепчу в пустоту:
— Вы мне очень многое объяснили, Тамара Петровна. Спасибо неимоверное, просто огроменное спасибо. Вот уж действительно полезная соседка, — и с коротким нервным смешком толкаю дверь и выхожу на улицу.
