Гетц фон Реель вздохнул с видимым облегчением. На лбу у него выступил пот, который граф, нимало не смущаясь, утер рукавом.
Вслед за тем свидетели удалились, ибо им предстояло еще заверить грамоту; сам же капеллан думал о том, стоит ли отражать это событие в вальденбургской хронике, или суть его столь деликатна, что вернее ограничиться незначительным намеком. Речь о королевской семье, и негоже потакать страстям и излишнему любопытству тех, кто быть может, прочтет летопись спустя многие десятки лет.
– Теперь пусть будет по слову моему, – сказал Вольф. – Возвращайся в свои владения, барон, никто не станет чинить тебе препятствий. Сделай это поскорее. И помни, что я рассчитываю на твою смелость и вассальную верность, которой всегда славился твой род. Ты же можешь быть уверен в моей любви и дружеском расположении.
Рихард поклонился; когда он поднял руку к сердцу, Анастази заметила на запястье плохо заживший, неровный рубец – и снова вздрогнула при мысли о том, что барону, должно быть, пришлось пережить в плену.
А им ведь так и не представилось возможности побеседовать спокойно, без посторонних…
У самой двери барон Кленце на мгновение остановился, обернулся к Торнхельму:
– Сердце мое полно презрения и ненависти к тебе. Однажды мы снова станем лицом к лицу, и не будет иного судьи, кроме неба. Мы с тобой еще не закончили, знай это. Знай!..
Едва он вышел, в маленьком караульном помещении как будто стало свободнее и светлее. Анастази наконец позволила себе присесть, и только теперь почувствовала, как ослабели и дрожат колени. Ей никого не хотелось видеть, и она бы желала остаться в одиночестве, но Торнхельм подошел к ней, положил руки на плечи. Вольф же смотрел с таким наглым, нескрываемым любопытством, что она, закрыв глаза, прижалась щекой к руке мужа, защищаясь от этого непрошеного вторжения.
– Правильно ли я поступила, мой возлюбленный супруг? Или, быть может, ты желал услышать из моих уст что-то иное?
И собственный голос она сейчас ненавидела – чужой, неуверенный и ломкий, как будто она сомневалась не только в том, что говорила, но и в самих словах родного языка.
– Тебе необходимо отдохнуть, – Торнхельм поцеловал ее в лоб. – Ступай, Ази, я приду к тебе позже…
За все это время Лео Вагнер ни разу не взглянул на королеву. Почтительно склонился, когда она поднялась и, сопровождаемая служанкой и пажом, направилась к выходу. Ей показалось, что он избегает смотреть на нее, как тогда, на турнирном поле.
Впрочем, то нельзя было ставить ему в вину. Даже случайно разбуженное подозрение могло привести к ужасным последствиям.
***
Рихард Кленце покинул Вальденбург в тот же день. Путь его лежал в Штокхам, а оттуда – к переправе через Глан, и дальше, в тевольтские земли. С бароном были лишь оруженосец, по виду – уроженец Мезы, необыкновенно молчаливый для южанина, и юноша-слуга. Оба участвовали в Тарнском походе, попали в плен, спаслись благодаря барону Кленце, и теперь служили ему с преданностью вышколенных собак.
После их отъезда, уже в сумерках, пролился быстрый, обильный дождь. В замковых залах стало сыро и холодно.
Королеве так и не удалось поговорить с бывшим супругом. Королю сделалось хуже, и Анастази позвала к нему лекаря, а сама сидела рядом с ложем, держа мужа за руку.
Незадолго до полуночи, когда тишину нарушало лишь уханье сов над башней, да – изредка – голоса перекликающихся стражников, Лео остановил Альму у самых дверей Большого зала.
– Альма, красавица, скажи, здорова ли королева?
Он осторожно взял ее руку, вкладывая в ладонь серебряную монету, но служанка не спешила принять ее; пристально вглядывалась в его лицо.
– Благодарю, королева в добром здравии. Ныне она отдыхает. И вам – особенно вам – не стоит беспокоиться о ее самочувствии.
– А ты, оказывается, строптивая, Альма, – зло сказал Лео.
– У меня много работы, а вы меня отвлекаете, мой господин. И прошу помнить, что я служу радостям моей госпожи, а не вашим. Доброй ночи.
Она ушла, не взяв предложенной мзды. Лео, оставшись в одиночестве, медлил, разглядывал едва заметную сейчас, в полумраке, роспись на сводах, раскинувшихся, будто кроны деревьев, над тонкими колоннами.
Гости разошлись по опочивальням, огни погашены. Слуги убирают посуду и объедки, выметают сор, чтобы выстелить пол свежей соломой и полевыми цветами. Разумнее всего вернуться к себе и попытаться уснуть, ибо неведомо, сколько забот принесет новый день. Но ах, какая жалость, что прекрасная ночь, время любви и наваждений, проходит впустую!
Сразу после вечерней трапезы Лео отослал слуг, надеясь, что Анастази пожелает увидеться с ним. Но свидания не случилось, и менестреля охватили те же тоска и беспокойство из-за предстоящей разлуки, с которыми тщетно боролась королева.
Еще так недавно он с легкостью обещал, что они смогут видеться, когда того пожелают. А если замыслам не суждено сбыться? Что, если усвоенные с юности уловки, испытанные и проверенные многократно, теперь не помогут?.. Да и не прискучат ли королеве, привыкшей к шелкам и бархату, соломенные постели постоялых дворов?
Нет, что угодно, но не это. Истинной страсти нипочем ни зной, ни холод; ни жалким рубищем, ни скудостью крова не обмануть ее. Все она принимает с радостью, ибо черпает силы в себе самой.
Скоро зазвучат разноголосые колокола суетливого Гюнтталя, слышные даже здесь, в королевском замке – означить утреню, гнать прочь ночные страхи. Вслед за ними пробудится и Вальденбург.
– А-а, менестрель! Ты не встречал дрянного мальчишку, моего пажа?! Я отправил его за вином, а он, п-похоже… куда-то зап… пропастился…
Лео понял, что герцог, вывалившийся ему навстречу из укромного закоулка, в котором обустроено отхожее место, сильно пьян. Вид его говорил о том же: плащ волочится по полу, пояс полураспущен, волосы взлохмачены. В одной руке он держал короткий хлыст, в другой – пустой кубок, на который взирал с некоторым недоумением. Наконец отшвырнул его; кубок со звоном покатился по каменному полу.
– Нет, не встречал, мой господин, – Лео отцепил от пояса флягу, вынул затычку. – Рейнское, если угодно…
– Пропади пропадом эта кислятина! – Свен попытался сделать шаг вперед, покачнулся – рана весьма мешала ему, хотя выпивка, по-видимому, притупила боль. – Сейчас нам принесут настоящего вина – эдесского, а не этого мерзкого пойла! Если, конечно, негодного засранца не сожрала кор… крокотта по пути в королевский погреб! А что?.. Пошел на голос и… пф!
Герцог, по-видимому, жаждал поговорить; сделал шаг вперед, оступился и чуть не свалился; удержался, уцепившись обеими руками за плечи менестреля. Лео осторожно, но крепко взял герцога под локоть, невольно отстраняясь – запах вина и пота был нестерпим. Отвел другую руку в сторону, чтобы не расплескать вино.
– Вот ты, ты можешь мне сказать, мерзавец, откуда взялся… этот, как его, Марсус… Макрус… Маркус Райнарт? Князь!.. – Лео подал герцогу флягу, к которой тот тут же приложился, забыв, что брезгует рейнским. – Если б не п-п-проклятая нога, я вызвал бы его на поединок! Все решилось бы в бою…
– Вы разумный человек, герцог, и должны понимать, что в нынешнем состоянии это могло бы обойтись вам весьма дорого… Юнец-нищеброд, которому нечего терять, поступил бы именно так, но какую пользу бы это принесло человеку вашего положения? Епископы не зря ополчились на эту забаву…
Про себя Лео подумал иное – что Свен Лините вряд ли совладал бы с князем Райнартом; а потерпеть поражение в бою не менее постыдно, чем оказаться неудачливым любовником, потерявшим расположение подруги.
– А знаешь, что способно поразить точней, чем копье или меч? – герцог понизил голос. – Ты видел ее лицо, Лео? Как она – моя Евгения, – на него смотрела? – он шумно вздохнул и продолжал. – А я видел. Она была так… – он потряс в воздухе рукой, не в силах подобрать нужного слова. – Прямо светилась, к-как ребенок, поверивший в чудо.
Лео снова отстранился.
– То же и дети, мой господин – принимают за чудо фиглярские трюки, проделки мошенников да ярмарочных акробатов.
Он и сам был не прочь напиться, он любил ощущение опьянения, когда за спиной словно вырастали огромные темные крылья, но фляга уже опустела. Крепкое рейнское пришлось герцогу по вкусу.
– Клянусь небом, порой кажется, что ее счастье для меня дороже собственного, – Свен помолчал, потом добавил отстраненно. – Никогда бы не подумал…
Лео почел за лучшее не отвечать, но герцог все никак не мог угомониться.
– Верно говорят – менестрели счастливы в любви?
– Некоторые считают так, некоторые – иначе.
– Полноте, Лео. Когда ты поешь на пиру в Большом зале, даже… кухарки прибегают к дверям послушать…
– Позволю себе напомнить, – Лео старался тщательно скрывать нарастающее раздражение. Он с нетерпением ждал появления мальчишки-пажа, но тот то ли и вправду заплутал в переходах замка, то ли сам приложился к бочке с эдесским и уснул в погребе. – Что великий король Торнхельм не так давно уже вел об этом речь в присутствии моего господина и твоем, благородный герцог. С той поры ничего не изменилось.
– Похвальное желание скрыть свою избранницу… особенно если она дама благородного происхождения.
– Если герцогу знакомы люди, столь осведомленные о моих личных делах, то почему не спросить их? Уверен, они расскажут с радостью…
Свен посмеивался, глубокомысленно покачивая головой.
– А что бы ты ответил, если бы сказали, что видели тебя с ней?..
– Что в Вальденбурге весьма крепкое вино, а у кого-то слишком слабая голова и живое воображение, мой герцог.
– Ах ты наглец… Я ведь на охоте еще заметил, как ты тащился за ней… Только я, глупец, думал, что… Охохо… Почему здесь так воняет? Как будто я в болоте очутился…
Пахло от герцога так, точно он облил плащ совсем не вином, а то и вовсе ухитрился окунуть в нужник.
Лео усмехнулся.
– Ты слишком хорошего мнения о нравах этого несовершенного мира, мой герцог. Разве возможно благородной даме любить бедного менестреля?
Свен Лините, оценивая его слова, сопел, хмыкал. Отступил на шаг, стал съезжать спиной по стене, словно у него не было сил держаться на ногах.
В это мгновение появился наконец недотепа-паж с кувшином вина и еще одним серебряным кубком в руках. Увидев своего господина в столь отчаянном положении, торопливо поставил кувшин и кубок на широкий подоконник и бросился к герцогу, чтобы помочь ему подняться.
– Маленький неслух! Где шлялся… так долго? Я тебя…
Наверное, даже почтенные родители этого щенка не испытывали той радости при появлении сына на свет, сколь обрадовался Лео, решив, что наступает удобный момент убраться восвояси; однако герцог с неожиданной быстротой схватил менестреля за рукав.
– Некая женщина каждую ночь покидает замок… Идет за стену… н-не страшась ни тьмы, ни колючего терновника! Кто-то ведь ждет ее там, в тени деревьев, а?..
Герцог покачал хлыстом перед лицом менестреля, и Лео невольно отшатнулся. Плетка напоминала о скитаниях, вечном голоде, танцах на ярмарках и прочих сомнительных делах, за которые, не будь королевского помилования, ему непременно грозила виселица.
– Есть еще одно поза… подозрительное обстоятельство…
– О, мой герцог, что подозрительного может быть в любовном свидании?
Лео улыбался, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок, легкое касание страха. Стало быть, герцог и его люди – возможно, с указания короля – приглядывают за обитателями замка…
– Один весьма преданный мне человек, приметивший эту даму, не видел лица, ибо она накинула капюшон… Однако ночь была ясная, и факелы... – герцог Лините шумно вздохнул, силясь справиться со словами, которые ему не давались. – Край плаща распахнулся, и…
Свен замолчал, словно внезапно его осенила какая-то догадка. Отстранил пажа. Опираясь плечом и локтем о стену, выпрямился, поднял указательный палец вверх.
– Я только сейчас понял. Хотя раньше и сомневался…
Он умолк, опустив голову. Кажется, его мутило.
– Мой господин, не лучше ли вам присесть? – пролепетал паж; герцог неопределенно повел рукой.
– Не видишь, его высочеству нехорошо? Помоги-ка, – Лео вместе с мальчишкой провел герцога до оконной ниши, усадил на каменное сиденье, вырезанное в стене под окном. Почувствовав себя лучше, Свен Лините продолжал:
– Знаешь, Лео, это выглядит странно – ты же ушлый малый… Но так промедлил, прежде чем отдать приказ лучникам! Присядь, что стоишь… А ты подай еще вина, в столб ты обратился, что ли?! И я вот все думаю – что, если там, на поле, у тебя была причи-ина…
Лео беспечно рассмеялся.
– О, мой Бог! Охота же тебе так шутить, о благородный герцог!
– У Торнхельма есть сын, Отто, прямой наследник. Я люблю… – Свен пьяно потряс кудрявой головой. – Люблю мальчишку, и не мне оспаривать его право на корону – о-о, это было бы бесчестьем… Да, бесчестьем, слышишь ты, мерзавец? Но он еще слишком юн и не может править единолично… и вот королева…
Здесь он умолк и глядел на менестреля, ожидая, что тот скажет. Лео, посерьезнев, предостерегающе поднял руку.
– Остановись, герцог. Одно твое неловкое слово…
– Заткнись и слушай! Королева становится при сыне соправительницей – прекрасной, нежной, ничего не смыслящей в делах, а ее воздыхатель прибирает к рукам королевство!
– Весьма любопытно. Но разве королевством в этом случае не управляет совет?.. – Лео забрал у пажа кубок, наполнил и протянул герцогу. – Разве вы, кузены короля, не берете власть в свои руки до тех пор, пока наследник не подрастет?
Свен нетерпеливо отмахнулся – он знал, о чем хочет говорить, и не нуждался в замечаниях собеседника.
– Целое королевство, от моря до моря – в руки какого-то выскочки. Смерда, наверняка рожденного на полу грязной мастерской… или где ты там появился на свет!.. – он потряс в воздухе руками, то ли восхищаясь, то ли негодуя. – Пусть не в открытую, но все же…
Паж слушал с неприличным любопытством, раскрыв от изумления рот, и Лео еле сдерживался, чтобы не отвесить нахальному мальчишке затрещину. Герцог же был полон сил и решимости, и рукоять плетки опять пронеслась перед лицом менестреля.
– Да, конечно, совет был бы… да… но что в нем толку?! Если решения принимает королева… А она делает это по ночам, лежа в объятиях любовника!
– Как возможно, чтобы из уст благородного человека изливалось столь мерзкое пустословие? – Лео сокрушенно покачал головой.
– Ах, ты… – громко сказал Свен, глядя на него так, словно впервые увидел только теперь. – Что ты все-таки за бесчестная тварь, менестрель! Думаешь, я не знаю, что ты делишь ложе с женой моего брата?!
– Послушай, герцог, от твоих слов разит нужником сильнее, чем от плаща, – устало и злобно сказал Лео. – Король спустит с тебя шкуру лишь за то, что ты помыслил о подобном!..
Звук шагов заставил его замолчать. Свет факела озарил стены, и по переходу, словно испуганные звери, заметались тени и шорохи.
– Герцог, брат мой, твоя брань слышна от самой лестницы! Угомонись. Из-за чего вы сцепились?
Вальденбургский король с усмешкой смотрел на них, возвышаясь точно могучий утес над толщей воды. Позади него стояли два воина, препоясанные мечами, в алых нарамниках поверх кольчуг – капитан лучников и начальник вальденбургской стражи. На груди у каждого скалился черный волк. Юный Удо стоял рядом с господином, держа в руках плащ короля.
Вслед за тем свидетели удалились, ибо им предстояло еще заверить грамоту; сам же капеллан думал о том, стоит ли отражать это событие в вальденбургской хронике, или суть его столь деликатна, что вернее ограничиться незначительным намеком. Речь о королевской семье, и негоже потакать страстям и излишнему любопытству тех, кто быть может, прочтет летопись спустя многие десятки лет.
– Теперь пусть будет по слову моему, – сказал Вольф. – Возвращайся в свои владения, барон, никто не станет чинить тебе препятствий. Сделай это поскорее. И помни, что я рассчитываю на твою смелость и вассальную верность, которой всегда славился твой род. Ты же можешь быть уверен в моей любви и дружеском расположении.
Рихард поклонился; когда он поднял руку к сердцу, Анастази заметила на запястье плохо заживший, неровный рубец – и снова вздрогнула при мысли о том, что барону, должно быть, пришлось пережить в плену.
А им ведь так и не представилось возможности побеседовать спокойно, без посторонних…
У самой двери барон Кленце на мгновение остановился, обернулся к Торнхельму:
– Сердце мое полно презрения и ненависти к тебе. Однажды мы снова станем лицом к лицу, и не будет иного судьи, кроме неба. Мы с тобой еще не закончили, знай это. Знай!..
Едва он вышел, в маленьком караульном помещении как будто стало свободнее и светлее. Анастази наконец позволила себе присесть, и только теперь почувствовала, как ослабели и дрожат колени. Ей никого не хотелось видеть, и она бы желала остаться в одиночестве, но Торнхельм подошел к ней, положил руки на плечи. Вольф же смотрел с таким наглым, нескрываемым любопытством, что она, закрыв глаза, прижалась щекой к руке мужа, защищаясь от этого непрошеного вторжения.
– Правильно ли я поступила, мой возлюбленный супруг? Или, быть может, ты желал услышать из моих уст что-то иное?
И собственный голос она сейчас ненавидела – чужой, неуверенный и ломкий, как будто она сомневалась не только в том, что говорила, но и в самих словах родного языка.
– Тебе необходимо отдохнуть, – Торнхельм поцеловал ее в лоб. – Ступай, Ази, я приду к тебе позже…
За все это время Лео Вагнер ни разу не взглянул на королеву. Почтительно склонился, когда она поднялась и, сопровождаемая служанкой и пажом, направилась к выходу. Ей показалось, что он избегает смотреть на нее, как тогда, на турнирном поле.
Впрочем, то нельзя было ставить ему в вину. Даже случайно разбуженное подозрение могло привести к ужасным последствиям.
ГЛАВА 18
***
Рихард Кленце покинул Вальденбург в тот же день. Путь его лежал в Штокхам, а оттуда – к переправе через Глан, и дальше, в тевольтские земли. С бароном были лишь оруженосец, по виду – уроженец Мезы, необыкновенно молчаливый для южанина, и юноша-слуга. Оба участвовали в Тарнском походе, попали в плен, спаслись благодаря барону Кленце, и теперь служили ему с преданностью вышколенных собак.
После их отъезда, уже в сумерках, пролился быстрый, обильный дождь. В замковых залах стало сыро и холодно.
Королеве так и не удалось поговорить с бывшим супругом. Королю сделалось хуже, и Анастази позвала к нему лекаря, а сама сидела рядом с ложем, держа мужа за руку.
Незадолго до полуночи, когда тишину нарушало лишь уханье сов над башней, да – изредка – голоса перекликающихся стражников, Лео остановил Альму у самых дверей Большого зала.
– Альма, красавица, скажи, здорова ли королева?
Он осторожно взял ее руку, вкладывая в ладонь серебряную монету, но служанка не спешила принять ее; пристально вглядывалась в его лицо.
– Благодарю, королева в добром здравии. Ныне она отдыхает. И вам – особенно вам – не стоит беспокоиться о ее самочувствии.
– А ты, оказывается, строптивая, Альма, – зло сказал Лео.
– У меня много работы, а вы меня отвлекаете, мой господин. И прошу помнить, что я служу радостям моей госпожи, а не вашим. Доброй ночи.
Она ушла, не взяв предложенной мзды. Лео, оставшись в одиночестве, медлил, разглядывал едва заметную сейчас, в полумраке, роспись на сводах, раскинувшихся, будто кроны деревьев, над тонкими колоннами.
Гости разошлись по опочивальням, огни погашены. Слуги убирают посуду и объедки, выметают сор, чтобы выстелить пол свежей соломой и полевыми цветами. Разумнее всего вернуться к себе и попытаться уснуть, ибо неведомо, сколько забот принесет новый день. Но ах, какая жалость, что прекрасная ночь, время любви и наваждений, проходит впустую!
Сразу после вечерней трапезы Лео отослал слуг, надеясь, что Анастази пожелает увидеться с ним. Но свидания не случилось, и менестреля охватили те же тоска и беспокойство из-за предстоящей разлуки, с которыми тщетно боролась королева.
Еще так недавно он с легкостью обещал, что они смогут видеться, когда того пожелают. А если замыслам не суждено сбыться? Что, если усвоенные с юности уловки, испытанные и проверенные многократно, теперь не помогут?.. Да и не прискучат ли королеве, привыкшей к шелкам и бархату, соломенные постели постоялых дворов?
Нет, что угодно, но не это. Истинной страсти нипочем ни зной, ни холод; ни жалким рубищем, ни скудостью крова не обмануть ее. Все она принимает с радостью, ибо черпает силы в себе самой.
Скоро зазвучат разноголосые колокола суетливого Гюнтталя, слышные даже здесь, в королевском замке – означить утреню, гнать прочь ночные страхи. Вслед за ними пробудится и Вальденбург.
– А-а, менестрель! Ты не встречал дрянного мальчишку, моего пажа?! Я отправил его за вином, а он, п-похоже… куда-то зап… пропастился…
Лео понял, что герцог, вывалившийся ему навстречу из укромного закоулка, в котором обустроено отхожее место, сильно пьян. Вид его говорил о том же: плащ волочится по полу, пояс полураспущен, волосы взлохмачены. В одной руке он держал короткий хлыст, в другой – пустой кубок, на который взирал с некоторым недоумением. Наконец отшвырнул его; кубок со звоном покатился по каменному полу.
– Нет, не встречал, мой господин, – Лео отцепил от пояса флягу, вынул затычку. – Рейнское, если угодно…
– Пропади пропадом эта кислятина! – Свен попытался сделать шаг вперед, покачнулся – рана весьма мешала ему, хотя выпивка, по-видимому, притупила боль. – Сейчас нам принесут настоящего вина – эдесского, а не этого мерзкого пойла! Если, конечно, негодного засранца не сожрала кор… крокотта по пути в королевский погреб! А что?.. Пошел на голос и… пф!
Герцог, по-видимому, жаждал поговорить; сделал шаг вперед, оступился и чуть не свалился; удержался, уцепившись обеими руками за плечи менестреля. Лео осторожно, но крепко взял герцога под локоть, невольно отстраняясь – запах вина и пота был нестерпим. Отвел другую руку в сторону, чтобы не расплескать вино.
– Вот ты, ты можешь мне сказать, мерзавец, откуда взялся… этот, как его, Марсус… Макрус… Маркус Райнарт? Князь!.. – Лео подал герцогу флягу, к которой тот тут же приложился, забыв, что брезгует рейнским. – Если б не п-п-проклятая нога, я вызвал бы его на поединок! Все решилось бы в бою…
– Вы разумный человек, герцог, и должны понимать, что в нынешнем состоянии это могло бы обойтись вам весьма дорого… Юнец-нищеброд, которому нечего терять, поступил бы именно так, но какую пользу бы это принесло человеку вашего положения? Епископы не зря ополчились на эту забаву…
Про себя Лео подумал иное – что Свен Лините вряд ли совладал бы с князем Райнартом; а потерпеть поражение в бою не менее постыдно, чем оказаться неудачливым любовником, потерявшим расположение подруги.
– А знаешь, что способно поразить точней, чем копье или меч? – герцог понизил голос. – Ты видел ее лицо, Лео? Как она – моя Евгения, – на него смотрела? – он шумно вздохнул и продолжал. – А я видел. Она была так… – он потряс в воздухе рукой, не в силах подобрать нужного слова. – Прямо светилась, к-как ребенок, поверивший в чудо.
Лео снова отстранился.
– То же и дети, мой господин – принимают за чудо фиглярские трюки, проделки мошенников да ярмарочных акробатов.
Он и сам был не прочь напиться, он любил ощущение опьянения, когда за спиной словно вырастали огромные темные крылья, но фляга уже опустела. Крепкое рейнское пришлось герцогу по вкусу.
– Клянусь небом, порой кажется, что ее счастье для меня дороже собственного, – Свен помолчал, потом добавил отстраненно. – Никогда бы не подумал…
Лео почел за лучшее не отвечать, но герцог все никак не мог угомониться.
– Верно говорят – менестрели счастливы в любви?
– Некоторые считают так, некоторые – иначе.
– Полноте, Лео. Когда ты поешь на пиру в Большом зале, даже… кухарки прибегают к дверям послушать…
– Позволю себе напомнить, – Лео старался тщательно скрывать нарастающее раздражение. Он с нетерпением ждал появления мальчишки-пажа, но тот то ли и вправду заплутал в переходах замка, то ли сам приложился к бочке с эдесским и уснул в погребе. – Что великий король Торнхельм не так давно уже вел об этом речь в присутствии моего господина и твоем, благородный герцог. С той поры ничего не изменилось.
– Похвальное желание скрыть свою избранницу… особенно если она дама благородного происхождения.
– Если герцогу знакомы люди, столь осведомленные о моих личных делах, то почему не спросить их? Уверен, они расскажут с радостью…
Свен посмеивался, глубокомысленно покачивая головой.
– А что бы ты ответил, если бы сказали, что видели тебя с ней?..
– Что в Вальденбурге весьма крепкое вино, а у кого-то слишком слабая голова и живое воображение, мой герцог.
– Ах ты наглец… Я ведь на охоте еще заметил, как ты тащился за ней… Только я, глупец, думал, что… Охохо… Почему здесь так воняет? Как будто я в болоте очутился…
Пахло от герцога так, точно он облил плащ совсем не вином, а то и вовсе ухитрился окунуть в нужник.
Лео усмехнулся.
– Ты слишком хорошего мнения о нравах этого несовершенного мира, мой герцог. Разве возможно благородной даме любить бедного менестреля?
Свен Лините, оценивая его слова, сопел, хмыкал. Отступил на шаг, стал съезжать спиной по стене, словно у него не было сил держаться на ногах.
В это мгновение появился наконец недотепа-паж с кувшином вина и еще одним серебряным кубком в руках. Увидев своего господина в столь отчаянном положении, торопливо поставил кувшин и кубок на широкий подоконник и бросился к герцогу, чтобы помочь ему подняться.
– Маленький неслух! Где шлялся… так долго? Я тебя…
Наверное, даже почтенные родители этого щенка не испытывали той радости при появлении сына на свет, сколь обрадовался Лео, решив, что наступает удобный момент убраться восвояси; однако герцог с неожиданной быстротой схватил менестреля за рукав.
– Некая женщина каждую ночь покидает замок… Идет за стену… н-не страшась ни тьмы, ни колючего терновника! Кто-то ведь ждет ее там, в тени деревьев, а?..
Герцог покачал хлыстом перед лицом менестреля, и Лео невольно отшатнулся. Плетка напоминала о скитаниях, вечном голоде, танцах на ярмарках и прочих сомнительных делах, за которые, не будь королевского помилования, ему непременно грозила виселица.
– Есть еще одно поза… подозрительное обстоятельство…
– О, мой герцог, что подозрительного может быть в любовном свидании?
Лео улыбался, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок, легкое касание страха. Стало быть, герцог и его люди – возможно, с указания короля – приглядывают за обитателями замка…
– Один весьма преданный мне человек, приметивший эту даму, не видел лица, ибо она накинула капюшон… Однако ночь была ясная, и факелы... – герцог Лините шумно вздохнул, силясь справиться со словами, которые ему не давались. – Край плаща распахнулся, и…
Свен замолчал, словно внезапно его осенила какая-то догадка. Отстранил пажа. Опираясь плечом и локтем о стену, выпрямился, поднял указательный палец вверх.
– Я только сейчас понял. Хотя раньше и сомневался…
Он умолк, опустив голову. Кажется, его мутило.
– Мой господин, не лучше ли вам присесть? – пролепетал паж; герцог неопределенно повел рукой.
– Не видишь, его высочеству нехорошо? Помоги-ка, – Лео вместе с мальчишкой провел герцога до оконной ниши, усадил на каменное сиденье, вырезанное в стене под окном. Почувствовав себя лучше, Свен Лините продолжал:
– Знаешь, Лео, это выглядит странно – ты же ушлый малый… Но так промедлил, прежде чем отдать приказ лучникам! Присядь, что стоишь… А ты подай еще вина, в столб ты обратился, что ли?! И я вот все думаю – что, если там, на поле, у тебя была причи-ина…
Лео беспечно рассмеялся.
– О, мой Бог! Охота же тебе так шутить, о благородный герцог!
– У Торнхельма есть сын, Отто, прямой наследник. Я люблю… – Свен пьяно потряс кудрявой головой. – Люблю мальчишку, и не мне оспаривать его право на корону – о-о, это было бы бесчестьем… Да, бесчестьем, слышишь ты, мерзавец? Но он еще слишком юн и не может править единолично… и вот королева…
Здесь он умолк и глядел на менестреля, ожидая, что тот скажет. Лео, посерьезнев, предостерегающе поднял руку.
– Остановись, герцог. Одно твое неловкое слово…
– Заткнись и слушай! Королева становится при сыне соправительницей – прекрасной, нежной, ничего не смыслящей в делах, а ее воздыхатель прибирает к рукам королевство!
– Весьма любопытно. Но разве королевством в этом случае не управляет совет?.. – Лео забрал у пажа кубок, наполнил и протянул герцогу. – Разве вы, кузены короля, не берете власть в свои руки до тех пор, пока наследник не подрастет?
Свен нетерпеливо отмахнулся – он знал, о чем хочет говорить, и не нуждался в замечаниях собеседника.
– Целое королевство, от моря до моря – в руки какого-то выскочки. Смерда, наверняка рожденного на полу грязной мастерской… или где ты там появился на свет!.. – он потряс в воздухе руками, то ли восхищаясь, то ли негодуя. – Пусть не в открытую, но все же…
Паж слушал с неприличным любопытством, раскрыв от изумления рот, и Лео еле сдерживался, чтобы не отвесить нахальному мальчишке затрещину. Герцог же был полон сил и решимости, и рукоять плетки опять пронеслась перед лицом менестреля.
– Да, конечно, совет был бы… да… но что в нем толку?! Если решения принимает королева… А она делает это по ночам, лежа в объятиях любовника!
– Как возможно, чтобы из уст благородного человека изливалось столь мерзкое пустословие? – Лео сокрушенно покачал головой.
– Ах, ты… – громко сказал Свен, глядя на него так, словно впервые увидел только теперь. – Что ты все-таки за бесчестная тварь, менестрель! Думаешь, я не знаю, что ты делишь ложе с женой моего брата?!
– Послушай, герцог, от твоих слов разит нужником сильнее, чем от плаща, – устало и злобно сказал Лео. – Король спустит с тебя шкуру лишь за то, что ты помыслил о подобном!..
Звук шагов заставил его замолчать. Свет факела озарил стены, и по переходу, словно испуганные звери, заметались тени и шорохи.
– Герцог, брат мой, твоя брань слышна от самой лестницы! Угомонись. Из-за чего вы сцепились?
Вальденбургский король с усмешкой смотрел на них, возвышаясь точно могучий утес над толщей воды. Позади него стояли два воина, препоясанные мечами, в алых нарамниках поверх кольчуг – капитан лучников и начальник вальденбургской стражи. На груди у каждого скалился черный волк. Юный Удо стоял рядом с господином, держа в руках плащ короля.
