Император был настолько переполнен ненавистью , что из всего населения необъятной китайской империи , и мира в целом , он любил и почитал только одного человека . И была этим человеком - его единственная дочь . Она была безумно красива снаружи , но не менее безжалостным человеком в душе , не стоит питать напрасных надежд о лучике света во тьме , генетика и воспитание - дела серьёзные . Отец , то есть сам китайский император пристально заботился о том , чтобы его любимую дочь холили и лелеяли . Она трапезничала лучшими заморскими деликатесами , её одевали в самые дорогие наряды из хлопка и шёлка , но больше всего ей , как и её отцу - угождали страдания простых смертных во благо её величества . Произвол власти китайской империи всё сильнее пугал народ , и раздражал богов . И когда с рук кровожадного правителя в наряды принцессы отошёл очередной подарок " огромной ценности " , Богиня Нюйва - создательница человечества была вне себя от ярости . Ценой подарка принцессе была - одна человеческая жизнь , а сам подарок представлял собой корсет из человеческой кожи , обрамленный хлопчатым швом . И ниспослала богиня на душу принцессы неизлечимую болезнь , от которой та вскоре умерла , а императора оставила в мире живых , дабы взглянуть на его страдания . Но горе императора мало чему научило . Священникам удалось убедить императора в том , что сие несчастье , случившееся с ним - это божественная кара за жестокость над людьми , а потому император стал меньше казнить людей , и пытаясь отстраниться от всего и всех - стал проводить всё своё свободное время на охоте . Ибо раз уж нельзя распоряжаться судьбами людей , то теперь он будет вершить судьбы животных и птиц ! Тогда богиня Нюйва явилась императору и сказала : Что если он себя не утихомирит , то заплатит за свою жестокость двойную цену . На что император не ответил ничего , лишь яростно прогнал Нюйву из своих владений . И отдал император приказ , в отместку за наглость богини , посмевшей устанавливать свои порядки в его империи , теперь не будет во всей Поднебесной места ни одному Журавлю , потому как журавль - считался Священной птицей , символизирующей счастье . Ибо если боги посмели отнять единственное счастье у императора , то теперь не бывать счастливым никому больше в его империи . Ну а что ? Всё равно , как был он свято уверен : - Никаким соизмеримым горем покарать его не в силах больше ни одно божество . Богиня пуще прежнего была разгневана , но ничего не ответила . И стали меткие стрелы императорских войск безжалостно вычеркивать из неба журавлиный клин за клином. И даже сам император внезапно решил стать охотником . Как он сам заявил : всё равно пуще прежнего богиня его наказать отныне больше не в силах . Охотился император на журавля и на земле и в небе , и упал замертво один из таких журавлей прямо к его ногам . Этот журавль выглядел как то особенно. Кожа на его лапках была совсем человеческой , а его пух в сплошь состоял из хлопка . В тот момент император пал на колени , опустил свой лук на землю , и поднял к небу полные слезами глаза . А из за облаков показался образ богини , которая больше никаким соизмеримым горем не могла его покарать...
Жук-невывожук
Одним замечательным летним сезоном, в некотором замечательном лесу поселился не особо замечательный персонаж. А именно — жук. Жук, как и все, с недавнего времени прибыл на родину после окончания зимнего отпуска. На родине его снова ждала работа — не сказать, что любимая, но такая, какая есть. Цветы, вон например, и вовсе, живя на жалкое фотосинтезовое пособие, могли только молиться на дождь, солнце и пчёл. В сравнении с тем же жуком, у которого вся жизнь — в распоряжении его собственных лап. Но жук, в отличие от многих других насекомых, свою работу не особо любил. Да и в принципе совершенно не понимал, как это на полном серьёзе вот так заявлять на весь лес. Сумасшествие, просто сумасшествие — считал жук. Это в каком таком смысле, с какой такой стати, это вообще какое такое насекомое могло придумать столь невообразимо глупое изречение… Любить работу… Для него, жука, это поначалу было просто странно и глупо. Позже жук начал подозревать, что эти больные на голову трудоголики, похоже, серьёзно тронулись умом до той самой степени, в коей он их и подозревал. Судя по всему, они каким-то волшебным образом действительно любили свою работу!
— Возмутительно! — расстроенно восклицал жук на сию жизненную несправедливость. — У всех жучков да паучков работа интересная, а мне какой-то помёт толкать!
— Вот бы мне такую работу, в которой ни-че-го совершенно тяжёлого делать не нужно! Вот было бы замечательно… — мечтательно пробормотал жук.
Он присел и, только с печалью в глазах отвёл взгляд в сторону, как заметил в кустах широкую липкую сеть. На ней уселся старый паук и чего-то терпеливо выжидал. Прошло ещё некоторое время, сеть стала раскачиваться, и только в этот момент казалось бы совершенно неподвижное насекомое тронулось с места, живо схватило свою добычу и плотно ею насытилось.
— Вот это да… — ещё более мечтательно, с удовольствием воскликнул жук. — Вот это я понимаю — работа! Мне бы такую работу…
Поразмышляв ещё немного, жук всё же решил попытать своё счастье:
— Эй, паук…
Бедняга, еле державшийся за свою паутину, от неожиданного восклицания названного гостя чуть было с неё не свалился.
— Чего тебе? — спокойно спросил старый паук.
— Паук, паук, у меня идея, которая тебя точно заинтересует!
— Продолжай… — ответил паук. Судя по всему, он был действительно заинтересован.
— А давай работами поменяемся? Я здесь твою паутину поохраняю, а ты покати пока что вон этот шарик, во-о-он туда… — предложил жук пауку и указал лапкой в сторону своего жилища. — Не то я эту свою работу больше не вывожу…
— Ну… Ладно, попробуем… — ответил паук и плавно опустился вниз на тонкой ниточке паутины.
В то время как жук взобрался на неё с огоньком в глазах и небывалым энтузиазмом. Лежит в паутиновых сетях, высоко над травой, пейзажем любуется, отдыхает… Не жизнь — а сказка! Всем бы такую работу!.. — только успел жук подумать, как в паутину попался огромный шмель. Он влетел на такой скорости и так сильно потряс паутину, что та оборвалась и раскачалась настолько, что жук потерял равновесие и ка-а-к шлёпнется вниз на свои непутёвые лапки! Побежал жук прочь от паутины, отыскал паука, да говорит, мол, всё паук, пора обратно меняться.
— Пора, так пора… — отвечает паук.
Вернулся паук к своей паутине, а там непорядок. Нашёл он жука, да давай ему объяснять, мол, ничего страшного, конечно, нитей у меня много, но ты мне новую паутину по-быстрому сплести помоги?
— Паутину сплести?? Ты чего, паук…? Это вроде бы я головой ударился, как раз когда с твоей паутины падал! А чушь какую-то ты несёшь…
— Ну, ладно… Сам справлюсь… — ответил паук, скрывая обиду, и побежал поскорее работать. Незачем ему, пауку, попусту время терять.
Ну а жук вернулся к своей работе, катит по полю шарик да оглядывается по сторонам. Глядит, муравьи строем ходят и таскают в челюстях какую-то мелочь. Ну, думает жук, с такой работой я точно справлюсь. Совсем на мою похожа… Только легче намного!
Созвал жук муравьёв: давайте, говорит, работой меняться. Я большой, сильный, столько еды за один раз вам сюда натаскаю! А вы вон тот шарик докатите до моего дома, — и вновь указал лапкой на свою ношу. — Не то я этот шарик толкать больше не вывожу…
Муравьи подумали и на удивление согласились. Сплотились вместе, шарик катят к дому жука, а жук им всякие муравьиные лакомства собирает — где скорлупку от семечки подберёт, где крошку, где целую семечку. Работа лёгкая, жизнь удалась. Но тут раздалась боевая тревога, и муравьи двинулись защищать муравейник.
— Ну какой из меня вояка? Нет, пожалуй, муравьиная работа тоже не для меня, — вынес он вердикт и по-быстрому стал уносить свои лапки прочь.
Так и добежал до широкой, сказочно красивой поляны цветов, раскинувшейся словно жёлто-зелёное полотно. Это было множество цветов одуванчика. Оглядывается жук, красота-то какая! Глядит, на одном из одуванчиков бабочка уселась, пыльцу собирает — нектар попивает… Завидно жуку стало, решил он и тут попытать своё счастье. Предложил бабочке поменяться работой, хотя бы на время, а та взяла да согласилась. Кружилась бабочка вокруг да около комочка, что был работой жука, так и не поняла, каким образом ей его передвигать, подлетела наверх к жуку, а он деловой лежит, нектар попивает, ни в чём себе не отказывает.
— Давай обратно меняться, жук, там у тебя работа стоит.
Жук обиделся на бабочку и хотел было уйти, но глядит — высоко-то как на цветке…
— А как же мне теперь слезть? — с недоумением спрашивает жук бабочку.
— Как залез — так и слезь, — отвечает бабочка и улетает прочь.
Крутился жук на цветке, всё думал, как же ему спуститься, но, будучи крайне неуклюжим, случайно поскользнулся и как полетел вниз! Упал на спину, лежит на траве — не может перевернуться. Кричит, зовёт: — Бабочка, бабочка… — Но бабочки всё нет и нет… Так и остался жук лежать на спине.
Проходил мимо жука паук, жук так обрадовался, да давай у него просить: — Паук, дружище, помоги мне обратно на спину перевернуться?
— Я устал… — отвечает паук и уносится прочь.
Лежит жук, уже совсем паникует, кричит что есть мочи… Мимо проходят муравьи. Обрадовался жук: — Муравьи, родные, сколько лет — сколько зим…!
— Один час, жук… — насмехаясь, ответили муравьи.
— Вот счастье-то какое, что я вас встретил, помогите мне на спину перевернуться?
— Мы устали, — хором воскликнули муравьи, даже не оборачиваясь.
Так и остался жук лежать и всё никак не может себе помочь. Стал жук бабочку звать, кричит что есть мочи, а бабочки всё нет… — Ну, думает, полежу, вздремну, пока бабочка не прилетит. Она-то мне точно поможет!
Так и дремал жук под своим цветком, пока над ним не нависла крылатая тень. Открыл жук глаза свои сонные и не успел было обрадоваться, как та самая тень показала свой истинный облик, и большая чёрная ворона нависла над жуком, внимательно его разглядывая. Не успел жук и рот открыть с очередной своей просьбой о помощи, как ворона клюнула его, подбросила в воздух и проглотила живьём. Стал жук пытаться выбраться из её желудка, но безуспешно, так и завершилась его карьерная лестница, но эту её ступеньку ему уже точно не вывезти…
Новогоднее чудо
В одной то ли далёкой стране, то ли не столь отдалённой, жила-была девочка. То ли в той стране она родилась, то ли в некой столь же далёкой-заморской, давно уж позабыла она сама, да и все, кто её окружал. Известно только, что звали её Айгуль, и было ей четырнадцать полных лет от роду. Жила девочка ни хорошо, ни плохо. Не от того, что не с кем было её сравнить, а от того, что понятия «плохо» и «хорошо» были ей мало известны. Да и времени об этом задумываться у самой Айгуль особо не находилось, ввиду её самостоятельной жизни практически отроду. Чем она только не занималась, но в тёплое время чаще всего она подметала пыльные улицы, осенью — опавшую листву, а когда наступила зима, деваться было особо некуда. Выбор был не столь велик для юной девочки-подростка, и она — при своём хрупком тельце, на худых ножках, обутых в слегка дырявые, сильно потёртые, заметно потасканные сапоги, одетая в старые варежки и какие-то лохмотья, отдалённо напоминающие то, что в новом состоянии когда-то, вроде как, можно было назвать плащом, с тоненьким чёрным капюшоном как у самой смерти с косой, — Айгуль честно зарабатывала деньги на жизнь, принося пользу обществу в снегоуборочной отрасли. Лопаты, полные снегом, были непосильно тяжёлыми, а погода была нещадно холодной. Однако, как говорится, ничто в этой жизни не без труда, по крайней мере в жизни Айгуль особо не было другого выхода, или не могла она по каким-то причинам себе такое позволить. Или, может быть, не хотела — уже не имеет значения.
Жила Айгуль в заброшенном старом погребе под одним из зданий своего родного города и сама уж не помнила, как у неё такое в жизни свершилось. Всякие привычные удобства её сверстников, с которыми она почти никогда не общалась, были ею невиданы, и хотя она понимала, что там, за стеклами многоэтажек, из которых уютно доносился тёплый свет ранними зимними вечерами, — жизнь всяко лучше и удобнее, но почему-то она не была её частью. Кто-то считал её изгоем, кто-то сочувствовал, кто-то задабривал порциями еды, оставленной на ступеньках к её «дому», кто-то рублём, кто-то предлагал ей не всегда подходящие условия труда, но тем не менее те, которые обеспечивали ей пропитание, а потому сумела она прожить вот уж несколько одиноких лет под крышами Петербурга. В целом, несмотря на свою несправедливую судьбу, Айгуль всегда могла сама себе всё обеспечить. Некоторые родители детей её возраста бывало даже ставили её в пример, хотя в глубине души понимали, что совершенно не желают видеть её примером для своих одетых, обутых, обученных и откормленных отпрысков. Ибо беспризорница — есть беспризорница, а кто же в здравом уме такого кому-то желает? Нередко добрые люди предлагали Айгуль переночевать у них, да поужинать, особенно в дождь или вьюгу это было как никогда актуально и как никогда кстати. Один бог знает, какую работу она выполняла за такие условия. И так было в действительности. Ибо всякий раз её заранее выселяли из дому, преимущественно в тёмное время суток, чтобы ни дай бог кто-нибудь узнал, что кто-то из аристократического общества богатого Петербурга нанимает сотрудницу-бомжиху для чего бы то ни было.
На улице к Айгуль относились — как и помогали — по-разному и на своё личное усмотрение. Кому-то было искренне жаль её, кому-то — неискренне… Но в большинстве случаев общество хоть и кормило её из собственных рук, так теми же руками и выставляло обратно за дверь, на холодные и опасные улицы. Но Айгуль ничего не боялась и ничему не огорчалась, потому что… А какой в этом, собственно, смысл? Да и зачастую холодные северные ветра нещадно выдували из неё всякие оценочные суждения, которые обычно приходят в головы тех, кто держит эти самые головы в тепле и кладёт их на ночь на мягкую подушку. Так холодные дни сменяли долгие тёмные ночи, ещё более холодные и безнадёжные. То есть не совсем безнадёжные… На ночь-другую авось могли бы её и приютить, и тогда Айгуль могла по крайней мере омыться от уличной грязи и уснуть в тепле. Но разве от того омылась бы она от тягот своей судьбы и могла бы хоть понадеяться, что однажды снова наступит весна и на сей раз тепло никуда не уйдёт? Никто не давал на то ни гарантии, ни надежды, ни веры. Кроме как надежды и веры разве что на какое-то «чудо». И всё было бы столь рутинно и непримечательно, если бы однажды чудеса сами не постучались бы в двери Айгуль.
Или, скорее более уместно было бы сказать, учитывая обстоятельства: что они ворвались без стука. Айгуль сидела на холодном полу около крыльца к погребу, в котором она жила, потому как погода за день сильно потеплела, а к ночи вновь резко похолодало, и сырость её жилища вытягивала из неё жизненные силы скорее, чем это делало зимнее снежное покрывало. Её руки и ноги обледенели, и она старалась как можно плотнее окутаться снегом, чтобы холодный ветер, вовсю носивший по городу северные циклоны, её не настиг.
Жук-невывожук
Одним замечательным летним сезоном, в некотором замечательном лесу поселился не особо замечательный персонаж. А именно — жук. Жук, как и все, с недавнего времени прибыл на родину после окончания зимнего отпуска. На родине его снова ждала работа — не сказать, что любимая, но такая, какая есть. Цветы, вон например, и вовсе, живя на жалкое фотосинтезовое пособие, могли только молиться на дождь, солнце и пчёл. В сравнении с тем же жуком, у которого вся жизнь — в распоряжении его собственных лап. Но жук, в отличие от многих других насекомых, свою работу не особо любил. Да и в принципе совершенно не понимал, как это на полном серьёзе вот так заявлять на весь лес. Сумасшествие, просто сумасшествие — считал жук. Это в каком таком смысле, с какой такой стати, это вообще какое такое насекомое могло придумать столь невообразимо глупое изречение… Любить работу… Для него, жука, это поначалу было просто странно и глупо. Позже жук начал подозревать, что эти больные на голову трудоголики, похоже, серьёзно тронулись умом до той самой степени, в коей он их и подозревал. Судя по всему, они каким-то волшебным образом действительно любили свою работу!
— Возмутительно! — расстроенно восклицал жук на сию жизненную несправедливость. — У всех жучков да паучков работа интересная, а мне какой-то помёт толкать!
— Вот бы мне такую работу, в которой ни-че-го совершенно тяжёлого делать не нужно! Вот было бы замечательно… — мечтательно пробормотал жук.
Он присел и, только с печалью в глазах отвёл взгляд в сторону, как заметил в кустах широкую липкую сеть. На ней уселся старый паук и чего-то терпеливо выжидал. Прошло ещё некоторое время, сеть стала раскачиваться, и только в этот момент казалось бы совершенно неподвижное насекомое тронулось с места, живо схватило свою добычу и плотно ею насытилось.
— Вот это да… — ещё более мечтательно, с удовольствием воскликнул жук. — Вот это я понимаю — работа! Мне бы такую работу…
Поразмышляв ещё немного, жук всё же решил попытать своё счастье:
— Эй, паук…
Бедняга, еле державшийся за свою паутину, от неожиданного восклицания названного гостя чуть было с неё не свалился.
— Чего тебе? — спокойно спросил старый паук.
— Паук, паук, у меня идея, которая тебя точно заинтересует!
— Продолжай… — ответил паук. Судя по всему, он был действительно заинтересован.
— А давай работами поменяемся? Я здесь твою паутину поохраняю, а ты покати пока что вон этот шарик, во-о-он туда… — предложил жук пауку и указал лапкой в сторону своего жилища. — Не то я эту свою работу больше не вывожу…
— Ну… Ладно, попробуем… — ответил паук и плавно опустился вниз на тонкой ниточке паутины.
В то время как жук взобрался на неё с огоньком в глазах и небывалым энтузиазмом. Лежит в паутиновых сетях, высоко над травой, пейзажем любуется, отдыхает… Не жизнь — а сказка! Всем бы такую работу!.. — только успел жук подумать, как в паутину попался огромный шмель. Он влетел на такой скорости и так сильно потряс паутину, что та оборвалась и раскачалась настолько, что жук потерял равновесие и ка-а-к шлёпнется вниз на свои непутёвые лапки! Побежал жук прочь от паутины, отыскал паука, да говорит, мол, всё паук, пора обратно меняться.
— Пора, так пора… — отвечает паук.
Вернулся паук к своей паутине, а там непорядок. Нашёл он жука, да давай ему объяснять, мол, ничего страшного, конечно, нитей у меня много, но ты мне новую паутину по-быстрому сплести помоги?
— Паутину сплести?? Ты чего, паук…? Это вроде бы я головой ударился, как раз когда с твоей паутины падал! А чушь какую-то ты несёшь…
— Ну, ладно… Сам справлюсь… — ответил паук, скрывая обиду, и побежал поскорее работать. Незачем ему, пауку, попусту время терять.
Ну а жук вернулся к своей работе, катит по полю шарик да оглядывается по сторонам. Глядит, муравьи строем ходят и таскают в челюстях какую-то мелочь. Ну, думает жук, с такой работой я точно справлюсь. Совсем на мою похожа… Только легче намного!
Созвал жук муравьёв: давайте, говорит, работой меняться. Я большой, сильный, столько еды за один раз вам сюда натаскаю! А вы вон тот шарик докатите до моего дома, — и вновь указал лапкой на свою ношу. — Не то я этот шарик толкать больше не вывожу…
Муравьи подумали и на удивление согласились. Сплотились вместе, шарик катят к дому жука, а жук им всякие муравьиные лакомства собирает — где скорлупку от семечки подберёт, где крошку, где целую семечку. Работа лёгкая, жизнь удалась. Но тут раздалась боевая тревога, и муравьи двинулись защищать муравейник.
— Ну какой из меня вояка? Нет, пожалуй, муравьиная работа тоже не для меня, — вынес он вердикт и по-быстрому стал уносить свои лапки прочь.
Так и добежал до широкой, сказочно красивой поляны цветов, раскинувшейся словно жёлто-зелёное полотно. Это было множество цветов одуванчика. Оглядывается жук, красота-то какая! Глядит, на одном из одуванчиков бабочка уселась, пыльцу собирает — нектар попивает… Завидно жуку стало, решил он и тут попытать своё счастье. Предложил бабочке поменяться работой, хотя бы на время, а та взяла да согласилась. Кружилась бабочка вокруг да около комочка, что был работой жука, так и не поняла, каким образом ей его передвигать, подлетела наверх к жуку, а он деловой лежит, нектар попивает, ни в чём себе не отказывает.
— Давай обратно меняться, жук, там у тебя работа стоит.
Жук обиделся на бабочку и хотел было уйти, но глядит — высоко-то как на цветке…
— А как же мне теперь слезть? — с недоумением спрашивает жук бабочку.
— Как залез — так и слезь, — отвечает бабочка и улетает прочь.
Крутился жук на цветке, всё думал, как же ему спуститься, но, будучи крайне неуклюжим, случайно поскользнулся и как полетел вниз! Упал на спину, лежит на траве — не может перевернуться. Кричит, зовёт: — Бабочка, бабочка… — Но бабочки всё нет и нет… Так и остался жук лежать на спине.
Проходил мимо жука паук, жук так обрадовался, да давай у него просить: — Паук, дружище, помоги мне обратно на спину перевернуться?
— Я устал… — отвечает паук и уносится прочь.
Лежит жук, уже совсем паникует, кричит что есть мочи… Мимо проходят муравьи. Обрадовался жук: — Муравьи, родные, сколько лет — сколько зим…!
— Один час, жук… — насмехаясь, ответили муравьи.
— Вот счастье-то какое, что я вас встретил, помогите мне на спину перевернуться?
— Мы устали, — хором воскликнули муравьи, даже не оборачиваясь.
Так и остался жук лежать и всё никак не может себе помочь. Стал жук бабочку звать, кричит что есть мочи, а бабочки всё нет… — Ну, думает, полежу, вздремну, пока бабочка не прилетит. Она-то мне точно поможет!
Так и дремал жук под своим цветком, пока над ним не нависла крылатая тень. Открыл жук глаза свои сонные и не успел было обрадоваться, как та самая тень показала свой истинный облик, и большая чёрная ворона нависла над жуком, внимательно его разглядывая. Не успел жук и рот открыть с очередной своей просьбой о помощи, как ворона клюнула его, подбросила в воздух и проглотила живьём. Стал жук пытаться выбраться из её желудка, но безуспешно, так и завершилась его карьерная лестница, но эту её ступеньку ему уже точно не вывезти…
Новогоднее чудо
В одной то ли далёкой стране, то ли не столь отдалённой, жила-была девочка. То ли в той стране она родилась, то ли в некой столь же далёкой-заморской, давно уж позабыла она сама, да и все, кто её окружал. Известно только, что звали её Айгуль, и было ей четырнадцать полных лет от роду. Жила девочка ни хорошо, ни плохо. Не от того, что не с кем было её сравнить, а от того, что понятия «плохо» и «хорошо» были ей мало известны. Да и времени об этом задумываться у самой Айгуль особо не находилось, ввиду её самостоятельной жизни практически отроду. Чем она только не занималась, но в тёплое время чаще всего она подметала пыльные улицы, осенью — опавшую листву, а когда наступила зима, деваться было особо некуда. Выбор был не столь велик для юной девочки-подростка, и она — при своём хрупком тельце, на худых ножках, обутых в слегка дырявые, сильно потёртые, заметно потасканные сапоги, одетая в старые варежки и какие-то лохмотья, отдалённо напоминающие то, что в новом состоянии когда-то, вроде как, можно было назвать плащом, с тоненьким чёрным капюшоном как у самой смерти с косой, — Айгуль честно зарабатывала деньги на жизнь, принося пользу обществу в снегоуборочной отрасли. Лопаты, полные снегом, были непосильно тяжёлыми, а погода была нещадно холодной. Однако, как говорится, ничто в этой жизни не без труда, по крайней мере в жизни Айгуль особо не было другого выхода, или не могла она по каким-то причинам себе такое позволить. Или, может быть, не хотела — уже не имеет значения.
Жила Айгуль в заброшенном старом погребе под одним из зданий своего родного города и сама уж не помнила, как у неё такое в жизни свершилось. Всякие привычные удобства её сверстников, с которыми она почти никогда не общалась, были ею невиданы, и хотя она понимала, что там, за стеклами многоэтажек, из которых уютно доносился тёплый свет ранними зимними вечерами, — жизнь всяко лучше и удобнее, но почему-то она не была её частью. Кто-то считал её изгоем, кто-то сочувствовал, кто-то задабривал порциями еды, оставленной на ступеньках к её «дому», кто-то рублём, кто-то предлагал ей не всегда подходящие условия труда, но тем не менее те, которые обеспечивали ей пропитание, а потому сумела она прожить вот уж несколько одиноких лет под крышами Петербурга. В целом, несмотря на свою несправедливую судьбу, Айгуль всегда могла сама себе всё обеспечить. Некоторые родители детей её возраста бывало даже ставили её в пример, хотя в глубине души понимали, что совершенно не желают видеть её примером для своих одетых, обутых, обученных и откормленных отпрысков. Ибо беспризорница — есть беспризорница, а кто же в здравом уме такого кому-то желает? Нередко добрые люди предлагали Айгуль переночевать у них, да поужинать, особенно в дождь или вьюгу это было как никогда актуально и как никогда кстати. Один бог знает, какую работу она выполняла за такие условия. И так было в действительности. Ибо всякий раз её заранее выселяли из дому, преимущественно в тёмное время суток, чтобы ни дай бог кто-нибудь узнал, что кто-то из аристократического общества богатого Петербурга нанимает сотрудницу-бомжиху для чего бы то ни было.
На улице к Айгуль относились — как и помогали — по-разному и на своё личное усмотрение. Кому-то было искренне жаль её, кому-то — неискренне… Но в большинстве случаев общество хоть и кормило её из собственных рук, так теми же руками и выставляло обратно за дверь, на холодные и опасные улицы. Но Айгуль ничего не боялась и ничему не огорчалась, потому что… А какой в этом, собственно, смысл? Да и зачастую холодные северные ветра нещадно выдували из неё всякие оценочные суждения, которые обычно приходят в головы тех, кто держит эти самые головы в тепле и кладёт их на ночь на мягкую подушку. Так холодные дни сменяли долгие тёмные ночи, ещё более холодные и безнадёжные. То есть не совсем безнадёжные… На ночь-другую авось могли бы её и приютить, и тогда Айгуль могла по крайней мере омыться от уличной грязи и уснуть в тепле. Но разве от того омылась бы она от тягот своей судьбы и могла бы хоть понадеяться, что однажды снова наступит весна и на сей раз тепло никуда не уйдёт? Никто не давал на то ни гарантии, ни надежды, ни веры. Кроме как надежды и веры разве что на какое-то «чудо». И всё было бы столь рутинно и непримечательно, если бы однажды чудеса сами не постучались бы в двери Айгуль.
Или, скорее более уместно было бы сказать, учитывая обстоятельства: что они ворвались без стука. Айгуль сидела на холодном полу около крыльца к погребу, в котором она жила, потому как погода за день сильно потеплела, а к ночи вновь резко похолодало, и сырость её жилища вытягивала из неё жизненные силы скорее, чем это делало зимнее снежное покрывало. Её руки и ноги обледенели, и она старалась как можно плотнее окутаться снегом, чтобы холодный ветер, вовсю носивший по городу северные циклоны, её не настиг.
