Но этого было так мало… Можно было попросить у прохожих что-то из старой одежды, что девочка обычно делала в таких случаях, но в этот неблагополучный час практически все жители этого города, да и не только, собирались за большим столом со своими семьями, ожидая боя курантов. Он должен был прозвучать с минуты на минуту, и серый, заснеженный Петербург весело встречал новый год. Казалось, лишь только Айгуль никто не поздравит и ничем не поможет. Те, кто мог до этого её приютить, были слишком заняты своими семьями; те, кто мог её одеть, — вовсе не думали об одежде в своих тёплых уютных квартирах; те, кто мог её накормить, — пировали в своих семейных или дружеских застольях. Но неожиданно прямо под бой курантов у Айгуль внезапно прекратилась дрожь, и перед её глазами возник образ ангела, прервав её судороги. В её голове и в области живота с приближением ангела стало появляться тепло, взявшееся из ниоткуда. Айгуль то закрывала глаза, то открывала их снова, но образ ангела одинаково чётко являлся ей что через закрытые веки, так и чрез беспросветные вьюги.
— С новым годом, дитя, — раздался голос ангела, но в ответ стояла тишина, лишь было слышно, как ветер со свистом гоняет снежинки по улице.
— Что тебе подарить, дитя? — вновь зазвучал вопросительный голос.
— Тепла… — еле слышно, казалось, из последних сил выронили детские уста Айгуль. Ангел подобрался ближе и, взяв её на руки, прошептал на ухо:
— Ты достаточно настрадалась. Ты стойко выдержала все испытания. Я унесу тебя туда, где нет ни нужды, ни голода, ни холода. Поговаривают, что туда, куда мы летим, — всегда тепло.
На том и дождалась Айгуль своё новогоднее чудо и больше никогда ни в чём не нуждалась.
У леса есть глаза
Когда-то давно жил на свете человек, которого все в его окружении считали странным. Он всю жизнь прожил один, никогда не работал в коллективе, предпочитая заниматься животноводством, собирательством и всякой всячиной в духе — переводя на современный лад — эдакого «индивидуального преподавателя». В деревне, в которой он проживал, каждый знал его в лицо, но никто никогда с ним не общался. Бывало, разве что, здоровались по этикету, проходя мимо него, когда он сидел на лавке дрожащими морщинистыми руками, неторопливо потягивая самокрутку, но он никогда, никому, ничего ни разу так и не ответил. Лишь на мгновение провожал холодным взглядом исподлобья и снова опускал глаза на папиросу. Многие пытались наладить с ним контакт, однако он не спешил принимать хоть кого-либо в свой круг общения, если это словосочетание вообще уместно относительно человека, который ни с кем никогда не разговаривал. Что касается тех самых многих — то были в основном дети и подростки: вежливые, жизнерадостные, не представляющие себе каких-либо разумных оснований не общаться с человеком только потому, что видите ли, человек сам для себя решил не изъявлять желания общаться. К тому же дети старика особенно раздражали.
Так он прожил в одиночестве и отстранённости до поры до времени. Непонятливая молодёжь, что составляла основную массу обращающих на старика хоть какое-либо человеческое внимание, так его достала, что он решил продать собственную избу и уйти в лес, что называется — отшельником, надеясь обрести хоть там желаемый покой. Ведь люди по своей природе очень странные: их внимания так много, когда оно никак не кстати, и так мало, когда в них нуждаешься. Ну, что было — то миновало. Стал жить старик отшельником в лесу: грибы-ягоды собирал, занимался охотой, рыбачил в пруду — в общем и целом от смены места жительства образ жизни старика почти ничуть не поменялся. «Вот счастье-то, наконец-то», — думал старик. И в действительности жить ему стало после «переезда» куда комфортнее. Ближе стал лес, где он охотился со своим стареньким ружьём, и ручей, в котором он рыбачил. Особенно хорошо было в сезон грибов и ягод — тогда можно было и вовсе не появляться в черте жилых районов. Разве что за хлебом ходить иногда. А иначе, что ему там было искать средь тех назойливых и надоедливых людей? С тех пор как он похоронил свою супругу, у него никого не осталось. Ближайшие родственники то ли разъехались кто куда, кто-то и вовсе помер давным-давно, а детей у них с женой в этой жизни так и не получилось.
Жениться во второй раз мужчине тоже не хотелось. Хотя слышал он, случалось, как люди поговаривали, мол: «Ему бы жену новую себе отыскать, да перестал бы быть таким вечно хмурым». А ему-то что от советов глупых людей? Да и от логики эдакой веяло лицемерием. Можно подумать, если бы человек ввиду несчастного случая потерял своего сына или дочь — чадо, едва достигшее совершеннолетия, в которого вложил два десятка лет своей жизни, своего труда и частичку себя, — то его горе помогло бы заглушить рождение нового ребёнка. «Ну не бред ли?» — мысленно отвечал старик на этот счёт. И от этих мыслей лишь становился ещё более «хмурым». Старик считал, что человек — это самый умный дурак на планете. Но как ни крути — всё равно дурак. Не зря ж говорят: «Век живи, век учись — дураком помрёшь»… И чем больше он размышлял о человеческой природе, тем сильнее она его раздражала. Для того и ушёл он от людей, чтобы не думать. Существует великая пропасть в разнице между «думать» и «рассуждать». Рассуждение оно аналитического ума требует, а думать может и кошка. Но что бы ни придумала — всё так же собственной шерстью блюёт, пытаясь блох искусать, да всё так же блохастой ходит.
Ну и надо ли ему на старости лет такая морока, в виде назойливых людей и от них же — навязчивых мыслей? Потому, видать, и нашёл старик в том лесу свое пристанище. Так и жил он сам по себе, припеваючи, в полном спокойствии и уединении с природой. Но всё когда-нибудь кончается. Когда деревня продолжила строиться, её окрестности подобрались ещё ближе к лесу. Деревья пилили, продавали, а на освободившихся участках строили избы. Так она и разрасталась. Медленно, но уж слишком уверенно. Всего за пару месяцев люди вырубили добрый десяток гектаров, зачастую ещё весьма молодых деревьев, и застроили значительную часть леса. Дедушку-отшельника это просто выводило из себя. Порой, куря на опушке высокого холма, он вглядывался вдаль и с ужасом наблюдал за тем, как стремительно сокращается лес. А вместе с ним сокращалась и его зона комфорта.
«Беда, нужно с этим что-то делать», — рассуждал дед.
К тому времени в массах молва о деде-отшельнике нехило так поутихла. Кого вообще волнует старый социопат, у которого крыша поехала в сторону леса, и по всей видимости он так долго и упорно её догонял, что заблудился и утратил способность вернуться в люди? Вот и люди так думали. И в лес ходили по грибы-ягоды, по дрова, но уж точно не искали старого психопата, наверняка привыкшего общаться только с деревьями. Мало ли что у него на уме? Небось ещё вырубит… Или застрелит… Или что ещё похуже. В общем, кто какие фильмы смотрел. Да и роман «Парфюмер» на пике своей популярности, читать который в целом очень интересно, но становиться персонажем как-то не хотелось бы. Знаете ли, лес может быть дотошно привычным и обыденным, но как солнце сядет за горизонт, а фантазия разыграется, то что ни лес — то Битцевский парк. На сей раз поразмыслил дед более холодной головой и решил, что общество — это хоть и плохо, невыносимо и так далее, но иногда надо бы его как-то использовать, чтобы доносить свои протесты в массы.
На том объявил дед траур: стал носить только чёрную одежду, а лицо закрывать растянутым капюшоном — ну, просто потому, что не по статусу взрослому мужчине всюду свою печаль показывать, но демонстрировать можно. Днём он обычно занят был тем, что добывал себе пропитание, да и прочими хозяйскими делами, а ночью выходил на акцию протеста. А если точнее, наверное, уместнее сказать — на одиночные пикеты против вырубки леса, а заодно и о браконьерстве выразить недовольство. Но как человеку протестовать, когда он принципиально ни с кем не разговаривает? Конечно же, в письменной форме! А потому он вырезал из сухих пней таблички, которые развешивал по лесным окрестностям. И так сильно увлекся своей новой жизненной миссией, что не отрывался от неё даже во время хозяйских забот. Теперь, когда лесорубы и обычные селяне проходили по лесу, то всюду стали замечать таблички: «У леса есть глаза, и он видит, что вы творите», и «Лес плачет кровью».
Когда письма деда всё ж таки дошли до адресатов, в деревне поднялась паника! Дошло даже до милиции, и дабы успокоить народное негодование, сыщикам ничего не оставалось, как заняться неизвестным лесным маньяком. Долго искали, проводили лабораторные исследования, но ни человеческой крови, ни каких-либо других улик в подозрении на убийство так и не находили, а под давлением ещё большего народного негодования и всеобщей паники на этом фоне ничего не оставалось, кроме как продолжать поиски. Так и искали они убийцу, долго и нудно, пока не нашли деда-отшельника, который вывешивал на дерево табличку, макал кисть в открытую рану свежего охотничьего трофея в лице косули и спокойно, с невозмутимым лицом писал свои «ужасные» послания. Следователи наконец вздохнули с облегчением, посмеялись над ситуацией, поддержали деда за добрые намерения, хоть и весьма сомнительные методы, и доложили обо всём народу. Сельчане тоже вздохнули с облегчением, отставили панику, но на всякий случай в окрестностях жилища старого натуралиста в лес ходить перестали — мало ли, что у него на уме? Так и осталась в народе о том лесе легенда, мол, у него есть глаза. И они не особо рады вас видеть…
О царе и волшебницах
В некотором государстве царствовал некий царь. Имя его уже позабыла история, но поговаривают, что носил он прозвище «Мудрый», потому как его величества никому и никогда не удавалось опорочить никаким обманом. Он никогда не вел захватнических войн, не посягал на чужие честь и престол и не отдавал глупых приказов. Царя не просто почитали как высшего руководителя, а любили и уважали за его непоколебимый ум и самообладание.
Ходила легенда, якобы однажды к царю явился странник, представившись пророком самого Господа, и от божьего имени потребовал полцарства отдать под управление придворных жрецов, потому как: «Видит бог, не справляется царь в одиночку со своими обязанностями». В ответ на это царь спросил жреца, умеет ли тот летать? — Никак нет, ответил жрец. Тогда отдал царь приказ отправить жреца туда, откуда он явился, то бишь к богу, — самым быстрым маршрутом и потребовал от господа письменное подтверждение услышанного. А слуги, в свою очередь, об иной дороге к Богу, кроме как вознесения души, отродясь не слыхали и уж тем более не ведали, ну и освободили душу жреца доступнейшим способом. Спустя считанные минуты душа жреца успешно была высвобождена из телесного плена с легкой руки придворного палача. Но увы, ответного письма царь так и не дождался, а вести о божественных посланиях в царские покои на том отныне доноситься перестали…
Прошли годы, а может и больше. Царь уж и позабыл о письме господнем, как дошли до него новые известия о новых чудесах, происходящих на его земле. Виновниками торжества, а если быть точнее — виновницами, на сей раз стали некие волшебницы, непонятно коим чудом очутившиеся в рамках границ иностранного государства. И хотя народ принял волшебниц, способных становиться буквально невидимыми, по крайней мере для глаз таможенников, — с нескрываемым интересом и волнением, царь сей перфоманс не оценил. Он приказал каждую новоиспеченную волшебную беспризорницу изловить и доставить прямиком к нему. На том государевом слове слуги немедленно приступили к выполнению задач. Уж долго они искали тех волшебниц, те словно иглы в стоге сена провалились… Но когда царь услышал от жрецов такую реплику, то приказал в таком случае сжигать сено и ползать по золе, покуда не отыщется искомое. На том споры о целесообразности поисков прекратились, и приказ отнюдь больше не подвергался критике и сомнению. Более того, в тот час словно из рукава достали слуги первую волшебницу и доставили к царю.
— Кто ты такая? — спросил царь у волшебницы.
— Искусительница, батюшка. Могу любого мужчину соблазнить.
Стал царь ее разглядывать: и ноги от ушей, и талия загляденье, лицом ягодка…
— Искусительница, говоришь? — произнес он с неким скрытым сомнением в голосе, почесав бороду. — Значит так, искусительница. С сегодняшнего дня и на предстоящие три я закрываю тебя в темнице с мужчиной, где кормить тебя будут по-царски, поить лучшими винами, спать ты будешь на шелковых простынях. Все это время за вами будут наблюдать мои жрецы. Сумеешь раба моего соблазнить — будет тебе право работать легально в моих владениях и самая высокая оплата труда. А не сумеешь — пеняй на себя!
На том и договорились. Расположил царь ворожею в темнице с царскими условиями и велел подселить к ней евнуха. Прошел день, два прошло, три прошло — искушала евнуха искусительница, а ему хоть бы хны! И так и сяк она перед ним красовалась, и всё как об стенку горохом. Срок подошел к концу, а искусительница так и не справилась с указанием и была казнена за мошенничество.
Искусительницу похоронили, привели к царю вторую волшебницу. Предстала пред царем волшебница, он у нее и спрашивает:
— А ты, красавица, кем себя величаешь?
— Я потомственная ворожея, — гордо ответила девица.
Поглядел на нее царь с тем же недоверием в глазу, поразмыслил, почесал бороду и выдал:
— Значит так, ворожея. Я тебя сейчас на три дня в темницу, но ты не переживай: будут кормить по-царски, спать будешь на шелковых простынях, в общем — всё, о чем только мечтает пленный, кроме свободы. А сумеешь моего стража приворожить, да так, чтобы он тебя из-под стражи выпустил, — явишься ко мне, получишь от меня лично трудовой договор и лучшую оплату труда, будешь врагов государства привораживать, награды, слава и безбедная жизнь тебе обеспечена. А не сумеешь — будем с тобой по-другому разговаривать…
На том и договорились. Запер царь ворожею в темнице, а сам в то время стражника заменил. Да на такого, на которого и смотреть больно было: глухой, слепой и немой в одном человеке. Небось еще и тупой, да не как разузнать было…
Три дня без устали и без перерыва, без сил и со слезами на глазах горе-волшебница уж было умоляла стражника ее отпустить, а волшебный приворот все ни в какую не хотел работать. Подошел срок к концу, да казнили непутёвую ворожею…
Настал черед третьей волшебницы. Ею оказалась ясновидящая. И только успела было она представиться как ясновидящая, царь тут же приказал ее казнить. Слуги подняли шум, стали негодовать:
— Как же так? Сразу казнить? Другим ведь хоть предоставлялся шанс…
На что царь спокойно ответил:
— Знала бы она, что ее ждет, то бишь умела бы предсказывать будущее взаправду, стала бы она добровольно идти на верную смерть?
Так и закончилась история волшебства в царском дворе. А когда слух об этой истории разошелся по всему царству, всё волшебство в его рубежах — как сквозь землю провалилось, а те волшебники, что заявляли ранее о том, что были на него способны, — сами теперь с пеной у рта доказывали обратное.
С чистого листа
В некотором городе, некоторой страны, от названий которых в истории ничего не зависит, жила компания друзей из трех человек.
— С новым годом, дитя, — раздался голос ангела, но в ответ стояла тишина, лишь было слышно, как ветер со свистом гоняет снежинки по улице.
— Что тебе подарить, дитя? — вновь зазвучал вопросительный голос.
— Тепла… — еле слышно, казалось, из последних сил выронили детские уста Айгуль. Ангел подобрался ближе и, взяв её на руки, прошептал на ухо:
— Ты достаточно настрадалась. Ты стойко выдержала все испытания. Я унесу тебя туда, где нет ни нужды, ни голода, ни холода. Поговаривают, что туда, куда мы летим, — всегда тепло.
На том и дождалась Айгуль своё новогоднее чудо и больше никогда ни в чём не нуждалась.
У леса есть глаза
Когда-то давно жил на свете человек, которого все в его окружении считали странным. Он всю жизнь прожил один, никогда не работал в коллективе, предпочитая заниматься животноводством, собирательством и всякой всячиной в духе — переводя на современный лад — эдакого «индивидуального преподавателя». В деревне, в которой он проживал, каждый знал его в лицо, но никто никогда с ним не общался. Бывало, разве что, здоровались по этикету, проходя мимо него, когда он сидел на лавке дрожащими морщинистыми руками, неторопливо потягивая самокрутку, но он никогда, никому, ничего ни разу так и не ответил. Лишь на мгновение провожал холодным взглядом исподлобья и снова опускал глаза на папиросу. Многие пытались наладить с ним контакт, однако он не спешил принимать хоть кого-либо в свой круг общения, если это словосочетание вообще уместно относительно человека, который ни с кем никогда не разговаривал. Что касается тех самых многих — то были в основном дети и подростки: вежливые, жизнерадостные, не представляющие себе каких-либо разумных оснований не общаться с человеком только потому, что видите ли, человек сам для себя решил не изъявлять желания общаться. К тому же дети старика особенно раздражали.
Так он прожил в одиночестве и отстранённости до поры до времени. Непонятливая молодёжь, что составляла основную массу обращающих на старика хоть какое-либо человеческое внимание, так его достала, что он решил продать собственную избу и уйти в лес, что называется — отшельником, надеясь обрести хоть там желаемый покой. Ведь люди по своей природе очень странные: их внимания так много, когда оно никак не кстати, и так мало, когда в них нуждаешься. Ну, что было — то миновало. Стал жить старик отшельником в лесу: грибы-ягоды собирал, занимался охотой, рыбачил в пруду — в общем и целом от смены места жительства образ жизни старика почти ничуть не поменялся. «Вот счастье-то, наконец-то», — думал старик. И в действительности жить ему стало после «переезда» куда комфортнее. Ближе стал лес, где он охотился со своим стареньким ружьём, и ручей, в котором он рыбачил. Особенно хорошо было в сезон грибов и ягод — тогда можно было и вовсе не появляться в черте жилых районов. Разве что за хлебом ходить иногда. А иначе, что ему там было искать средь тех назойливых и надоедливых людей? С тех пор как он похоронил свою супругу, у него никого не осталось. Ближайшие родственники то ли разъехались кто куда, кто-то и вовсе помер давным-давно, а детей у них с женой в этой жизни так и не получилось.
Жениться во второй раз мужчине тоже не хотелось. Хотя слышал он, случалось, как люди поговаривали, мол: «Ему бы жену новую себе отыскать, да перестал бы быть таким вечно хмурым». А ему-то что от советов глупых людей? Да и от логики эдакой веяло лицемерием. Можно подумать, если бы человек ввиду несчастного случая потерял своего сына или дочь — чадо, едва достигшее совершеннолетия, в которого вложил два десятка лет своей жизни, своего труда и частичку себя, — то его горе помогло бы заглушить рождение нового ребёнка. «Ну не бред ли?» — мысленно отвечал старик на этот счёт. И от этих мыслей лишь становился ещё более «хмурым». Старик считал, что человек — это самый умный дурак на планете. Но как ни крути — всё равно дурак. Не зря ж говорят: «Век живи, век учись — дураком помрёшь»… И чем больше он размышлял о человеческой природе, тем сильнее она его раздражала. Для того и ушёл он от людей, чтобы не думать. Существует великая пропасть в разнице между «думать» и «рассуждать». Рассуждение оно аналитического ума требует, а думать может и кошка. Но что бы ни придумала — всё так же собственной шерстью блюёт, пытаясь блох искусать, да всё так же блохастой ходит.
Ну и надо ли ему на старости лет такая морока, в виде назойливых людей и от них же — навязчивых мыслей? Потому, видать, и нашёл старик в том лесу свое пристанище. Так и жил он сам по себе, припеваючи, в полном спокойствии и уединении с природой. Но всё когда-нибудь кончается. Когда деревня продолжила строиться, её окрестности подобрались ещё ближе к лесу. Деревья пилили, продавали, а на освободившихся участках строили избы. Так она и разрасталась. Медленно, но уж слишком уверенно. Всего за пару месяцев люди вырубили добрый десяток гектаров, зачастую ещё весьма молодых деревьев, и застроили значительную часть леса. Дедушку-отшельника это просто выводило из себя. Порой, куря на опушке высокого холма, он вглядывался вдаль и с ужасом наблюдал за тем, как стремительно сокращается лес. А вместе с ним сокращалась и его зона комфорта.
«Беда, нужно с этим что-то делать», — рассуждал дед.
К тому времени в массах молва о деде-отшельнике нехило так поутихла. Кого вообще волнует старый социопат, у которого крыша поехала в сторону леса, и по всей видимости он так долго и упорно её догонял, что заблудился и утратил способность вернуться в люди? Вот и люди так думали. И в лес ходили по грибы-ягоды, по дрова, но уж точно не искали старого психопата, наверняка привыкшего общаться только с деревьями. Мало ли что у него на уме? Небось ещё вырубит… Или застрелит… Или что ещё похуже. В общем, кто какие фильмы смотрел. Да и роман «Парфюмер» на пике своей популярности, читать который в целом очень интересно, но становиться персонажем как-то не хотелось бы. Знаете ли, лес может быть дотошно привычным и обыденным, но как солнце сядет за горизонт, а фантазия разыграется, то что ни лес — то Битцевский парк. На сей раз поразмыслил дед более холодной головой и решил, что общество — это хоть и плохо, невыносимо и так далее, но иногда надо бы его как-то использовать, чтобы доносить свои протесты в массы.
На том объявил дед траур: стал носить только чёрную одежду, а лицо закрывать растянутым капюшоном — ну, просто потому, что не по статусу взрослому мужчине всюду свою печаль показывать, но демонстрировать можно. Днём он обычно занят был тем, что добывал себе пропитание, да и прочими хозяйскими делами, а ночью выходил на акцию протеста. А если точнее, наверное, уместнее сказать — на одиночные пикеты против вырубки леса, а заодно и о браконьерстве выразить недовольство. Но как человеку протестовать, когда он принципиально ни с кем не разговаривает? Конечно же, в письменной форме! А потому он вырезал из сухих пней таблички, которые развешивал по лесным окрестностям. И так сильно увлекся своей новой жизненной миссией, что не отрывался от неё даже во время хозяйских забот. Теперь, когда лесорубы и обычные селяне проходили по лесу, то всюду стали замечать таблички: «У леса есть глаза, и он видит, что вы творите», и «Лес плачет кровью».
Когда письма деда всё ж таки дошли до адресатов, в деревне поднялась паника! Дошло даже до милиции, и дабы успокоить народное негодование, сыщикам ничего не оставалось, как заняться неизвестным лесным маньяком. Долго искали, проводили лабораторные исследования, но ни человеческой крови, ни каких-либо других улик в подозрении на убийство так и не находили, а под давлением ещё большего народного негодования и всеобщей паники на этом фоне ничего не оставалось, кроме как продолжать поиски. Так и искали они убийцу, долго и нудно, пока не нашли деда-отшельника, который вывешивал на дерево табличку, макал кисть в открытую рану свежего охотничьего трофея в лице косули и спокойно, с невозмутимым лицом писал свои «ужасные» послания. Следователи наконец вздохнули с облегчением, посмеялись над ситуацией, поддержали деда за добрые намерения, хоть и весьма сомнительные методы, и доложили обо всём народу. Сельчане тоже вздохнули с облегчением, отставили панику, но на всякий случай в окрестностях жилища старого натуралиста в лес ходить перестали — мало ли, что у него на уме? Так и осталась в народе о том лесе легенда, мол, у него есть глаза. И они не особо рады вас видеть…
О царе и волшебницах
В некотором государстве царствовал некий царь. Имя его уже позабыла история, но поговаривают, что носил он прозвище «Мудрый», потому как его величества никому и никогда не удавалось опорочить никаким обманом. Он никогда не вел захватнических войн, не посягал на чужие честь и престол и не отдавал глупых приказов. Царя не просто почитали как высшего руководителя, а любили и уважали за его непоколебимый ум и самообладание.
Ходила легенда, якобы однажды к царю явился странник, представившись пророком самого Господа, и от божьего имени потребовал полцарства отдать под управление придворных жрецов, потому как: «Видит бог, не справляется царь в одиночку со своими обязанностями». В ответ на это царь спросил жреца, умеет ли тот летать? — Никак нет, ответил жрец. Тогда отдал царь приказ отправить жреца туда, откуда он явился, то бишь к богу, — самым быстрым маршрутом и потребовал от господа письменное подтверждение услышанного. А слуги, в свою очередь, об иной дороге к Богу, кроме как вознесения души, отродясь не слыхали и уж тем более не ведали, ну и освободили душу жреца доступнейшим способом. Спустя считанные минуты душа жреца успешно была высвобождена из телесного плена с легкой руки придворного палача. Но увы, ответного письма царь так и не дождался, а вести о божественных посланиях в царские покои на том отныне доноситься перестали…
Прошли годы, а может и больше. Царь уж и позабыл о письме господнем, как дошли до него новые известия о новых чудесах, происходящих на его земле. Виновниками торжества, а если быть точнее — виновницами, на сей раз стали некие волшебницы, непонятно коим чудом очутившиеся в рамках границ иностранного государства. И хотя народ принял волшебниц, способных становиться буквально невидимыми, по крайней мере для глаз таможенников, — с нескрываемым интересом и волнением, царь сей перфоманс не оценил. Он приказал каждую новоиспеченную волшебную беспризорницу изловить и доставить прямиком к нему. На том государевом слове слуги немедленно приступили к выполнению задач. Уж долго они искали тех волшебниц, те словно иглы в стоге сена провалились… Но когда царь услышал от жрецов такую реплику, то приказал в таком случае сжигать сено и ползать по золе, покуда не отыщется искомое. На том споры о целесообразности поисков прекратились, и приказ отнюдь больше не подвергался критике и сомнению. Более того, в тот час словно из рукава достали слуги первую волшебницу и доставили к царю.
— Кто ты такая? — спросил царь у волшебницы.
— Искусительница, батюшка. Могу любого мужчину соблазнить.
Стал царь ее разглядывать: и ноги от ушей, и талия загляденье, лицом ягодка…
— Искусительница, говоришь? — произнес он с неким скрытым сомнением в голосе, почесав бороду. — Значит так, искусительница. С сегодняшнего дня и на предстоящие три я закрываю тебя в темнице с мужчиной, где кормить тебя будут по-царски, поить лучшими винами, спать ты будешь на шелковых простынях. Все это время за вами будут наблюдать мои жрецы. Сумеешь раба моего соблазнить — будет тебе право работать легально в моих владениях и самая высокая оплата труда. А не сумеешь — пеняй на себя!
На том и договорились. Расположил царь ворожею в темнице с царскими условиями и велел подселить к ней евнуха. Прошел день, два прошло, три прошло — искушала евнуха искусительница, а ему хоть бы хны! И так и сяк она перед ним красовалась, и всё как об стенку горохом. Срок подошел к концу, а искусительница так и не справилась с указанием и была казнена за мошенничество.
Искусительницу похоронили, привели к царю вторую волшебницу. Предстала пред царем волшебница, он у нее и спрашивает:
— А ты, красавица, кем себя величаешь?
— Я потомственная ворожея, — гордо ответила девица.
Поглядел на нее царь с тем же недоверием в глазу, поразмыслил, почесал бороду и выдал:
— Значит так, ворожея. Я тебя сейчас на три дня в темницу, но ты не переживай: будут кормить по-царски, спать будешь на шелковых простынях, в общем — всё, о чем только мечтает пленный, кроме свободы. А сумеешь моего стража приворожить, да так, чтобы он тебя из-под стражи выпустил, — явишься ко мне, получишь от меня лично трудовой договор и лучшую оплату труда, будешь врагов государства привораживать, награды, слава и безбедная жизнь тебе обеспечена. А не сумеешь — будем с тобой по-другому разговаривать…
На том и договорились. Запер царь ворожею в темнице, а сам в то время стражника заменил. Да на такого, на которого и смотреть больно было: глухой, слепой и немой в одном человеке. Небось еще и тупой, да не как разузнать было…
Три дня без устали и без перерыва, без сил и со слезами на глазах горе-волшебница уж было умоляла стражника ее отпустить, а волшебный приворот все ни в какую не хотел работать. Подошел срок к концу, да казнили непутёвую ворожею…
Настал черед третьей волшебницы. Ею оказалась ясновидящая. И только успела было она представиться как ясновидящая, царь тут же приказал ее казнить. Слуги подняли шум, стали негодовать:
— Как же так? Сразу казнить? Другим ведь хоть предоставлялся шанс…
На что царь спокойно ответил:
— Знала бы она, что ее ждет, то бишь умела бы предсказывать будущее взаправду, стала бы она добровольно идти на верную смерть?
Так и закончилась история волшебства в царском дворе. А когда слух об этой истории разошелся по всему царству, всё волшебство в его рубежах — как сквозь землю провалилось, а те волшебники, что заявляли ранее о том, что были на него способны, — сами теперь с пеной у рта доказывали обратное.
С чистого листа
В некотором городе, некоторой страны, от названий которых в истории ничего не зависит, жила компания друзей из трех человек.
