реальности, братья! Нам нужно выяснить, как тьма проникла в Заоблачность! — сказал Авон. — Я уверен, что Нирас совершал ритуалы отделения темного от светлого на протяжении всего этого времени, пока мы были здесь. И скорее всего, он где-то прятал темное, оставляя только светлое в родившихся младенцах. Теперь тьма прорвалась в наш мир, и это очевидно, — лицо Авона помрачнело. — Меня мучает один вопрос: что могло взять на себя управление темным, не само же оно по себе вышло наружу?
— А если Нирас так же подверг себя ритуалу и спрятал свое темное там, где хранил все зло? — предположил Фирс.
— Ты прав, Фирс! Он же предлагал и нам подвергнуться его ритуалу, значит, и в себе он не собирался оставлять темное, а оно у него зачастую брало верх, — согласился с ним Авон. — Допустим, Нирас на время справился со своим темным и сумел заточить его в ином мире.
— Эта его темная сторона, наделенная такой же силой, как и сам Нирас, могла затаиться и найти выход, только если он облачил ее в плоть, Авон! — сказал Фирн, и гул возмущенных голосов пронесся по хижине.
— А может, все это пришло извне и Маг Нирас не имеет к этому никакого отношения? — предположил Армариус, который все еще не мог поверить в услышанное.
— Все возможно, Армариус, для этого мы и собрались здесь, чтобы пролить свет на то, что произошло. Расскажите, что было накануне того дня, — Авон посмотрел на Одежавель, которая сладко спала, посасывая во сне свой маленький кулачок.
— Накануне все мы отмечали первый день рождения принцесс! — начал Логофет и заохал. — Они ведь рождены двойней, такого еще ни разу не случалось в Заоблачности. Обычно у королевской четы рождалось по одному отпрыску, а тут сразу две девочки. Маг Нирас назначил меня Хранителем магических даров Гольманы, а Армариуса — Хранителем магических даров принцессы Одежавель. Впервые на ритуале обретения магических даров присутствовали сразу два Хранителя, — Логофет посмотрел на задумавшегося Армариуса. — Армариус! Мы ведь все после праздничного веселья отправились спать, а утром… — Логофет не договорил и сразу сник, вспомнив то ужасное утро.
— Ничего не было необычного. Был тихий прохладный вечер, я унес Одежавель, чтобы уложить спать, — Армариус, пытаясь вспомнить все в подробностях, даже нахмурился, затем посмотрел на Одежавель и улыбнулся.
— Амарус, — произнесла во сне Одежавель и заворочалась в колыбели.
— Точно! Не было ничего необычного, только вот принцесса впервые назвала меня по имени. Она назвала меня Амарус, правда, забавно?! — на счастливом лице Армариуса засветилась улыбка. — Она пока не научилась правильно выговаривать мое имя, — не встретив восторга на лицах старейшин, пояснил Армариус. Он обвел всех взглядом, и вдруг утреннее настроение вернулось к нему. Тревога и странное предчувствие беды снова наполнили его нутро, и он замолчал, пытаясь понять, о чем думают старейшины. Все они молчали очень долго, погрузившись каждый в свои мысли.
— Авон-Керлан! — произнес первым Авон и поднялся с земли.
— Колдер-Арит! — вторил ему Колдер и тоже встал на ноги.
— Корей-Нартис! — отозвался Корей и встал вслед за Колдером.
— Томан-Аносур! — сказал Томан, поднимаясь.
— Гон-Деворд! — произнес Гон и поднялся.
— Осад-Лувин! — сказал брат Осад и быстро встал на ноги.
— Фирн-Сафив! — последним произнес младший брат Фирн. Вслед за ним с мягкой травы встал Армариус. Логофет нехотя и кряхтя поднялся последним.
— Нирас-Амарус! — произнесли старейшины в один голос, и Одежавель проснулась.
— Амарус! — сказала она и улыбнулась Армариусу.
— Каждому из нас было дано по два имени, но было принято называться первым, — сказал Авон и с тревогой посмотрел на Одежавель. — Нирас совершил ритуал, у меня теперь не осталось сомнений. Он назвал свое темное своим вторым именем и облачил его в плоть, и оно вошло в наш мир через уста Одежавель! — по хижине пронесся ропот. — Нирас просчитался. Он не учел, что при рождении двойни перераспределение темного и светлого происходит между ними не сразу, — голос Авона дрожал, и Армариус, предчувствуя беду, взял Одежавель на руки и прижал к себе. — Смотрите, вот целое, — сказал Авон и указал рукой на облако, которое совсем недавно служило Одежавель колыбелью. — При рождении двойня еще является одним целым. Затем! — Авон развел ладони в стороны, и облако разделилось на две части. — Когда младенцы появляются на свет, каждый из них может взять часть светлого и часть темного, а может быть, все по-другому. Один берет все светлое, второй все темное. Так и произошло при рождении Гольманы и Одежавель. Гольмана взяла все светлое, а Одежавель взяла все из тьмы. Это не значит, что так было бы всегда, просто в момент рождения они были одним сосудом. Со временем баланс бы восстановился, но на это потребовалось бы какое-то время, — Авон посмотрел на встревоженные лица своих братьев и остановил свой взгляд на Армариусе, который с каждым сказанным словом все сильней прижимал к себе девочку. — Когда Нирас совершил ритуал, Одежавель была опустошена полностью и стала проводником тьмы, — руки Авона дрожали. Старейшины отступили на шаг от Армариуса, державшего Одежавель на руках.
— Одежавель должна покинуть этот мир, Армариус! — быстро заговорил Авон. — Это единственный способ спасти всех остальных и принцессу Гольману. Мы не сможем удержать зло, Армариус, если Нирас не смог, нам это не удастся точно! С рассветом все повторится, только теперь уже в этом мире, и тогда мы все будем обречены!
— О чем вы говорите, Авон?! — вид у Армариуса был настолько потерянным, что у Логофета заблестели глаза. — Одежавель прекрасная добрая девочка, она не может причинить никому зла! — Армариус уже почти кричал, а испуганная Одежавель захныкала.
— Она путь для тьмы, пойми, Армариус! Если она останется здесь, все повторится и погибнут все. Больше вам негде искать спасения. Подумай о королевском роде! Гольмана сможет продолжить его, мы соберем все силы и разум и найдем способ противостоять темному. Но с ней! — Авон бросил печальный взгляд на Одежавель. — С ней мир обречен, Армариус.
* * *
На краю скалистого обрыва стояли семь стариков. Ночь уже почти накрыла Заоблачность, только отблески заката кое-где еще подкрашивали розовым цветом пики гор, создавая иллюзию горящих в небе факелов. Воды семи водопадов, которые прежде с грохотом падали вниз, где в извилистом ущелье текла бурная река, как грозди свисали над седыми головами старейшин. Авон держал на руках Одежавель. Она была напугана и сидела очень тихо, вцепившись пальчиками в его костлявую руку. По ее припухшему личику и покрасневшим глазам было заметно, что совсем недавно она плакала. Авон бросил печальный взгляд на малышку, сердце его разрывалось на части. Им пришлось силой забрать принцессу у Армариуса, который отчаянно сопротивлялся, не желая расставаться с принцессой. Авону пришлось применить магию, и только тогда им удалось обездвижить и связать бедного Хранителя. Он умолял их одуматься и не причинять ей вреда. Изо всех сил он пытался освободиться, но только причинял себе боль. Да, Армариус понял, чего хотят старейшины, и горю его не было предела, но Авон и его братья были непреклонны, они решили принести Одежавель в жертву благополучия их мира.
Нимбус открыл глаза и увидел перед собой Млечный Путь. Тупая пульсирующая боль заставила его зажмуриться. Голова его была словно опустошена. Последним его воспоминанием был ручей, из которого он хотел напиться.
— Надо же, я так крепко уснул, что проспал до ночи! — подумал Нимбус. Когда его глаза привыкли к темноте, он понял, что находится в темной комнате, а то, что показалось ему россыпью звезд, был всего лишь серебристый мох, который зачастую можно было увидеть на стенах и потолках хижин жителей Заоблачности. Нимбус удивился своему открытию, но попытки вспомнить, как он оказался здесь, причиняли сильную боль. В углу, у наглухо закрытого чем-то черным окна, он услышал шорох и сел. В полумраке, при тусклом свете серебристого мха, он различил силуэт старика, который смотрел в темноту окна. Нимбус сразу узнал его, но никак не мог вспомнить, откуда ему знаком этот старик, его прямой нос, благородное лицо, испещренное глубокими морщинами, длинные седые волосы, небрежно лежащие на сутулых плечах.
— Здравствуйте! — тихо произнес Нимбус, и его голос показался ему чужим. Старик не обернулся. — Здравствуйте! — чуть громче повторил он, но старик снова не отозвался. Тогда Нимбус поднялся. Облако, служившее ему ложем, закачалось от резкого движения. Он подошел к старику, который продолжал смотреть в одну точку, не обращая внимание на шаги за своей спиной. Нимбус увидел, что на окне нет покрывала, а то, что ему казалось им, была всего лишь черная дымка, заполнившая оконный проем. Он сделал еще пару шагов и остановился, услышав звуки открывающегося замка. Обернувшись на звук, он увидел в дверном проеме, освещенном светом Луны, силуэт, один в один похожий на старика у окна.
— Нимбус! Мальчик мой! — произнес старик у двери и быстро, опираясь на посох, сплетенный из серебристых прутьев, подошел к Нимбусу. Старик у окна так и не обернулся. Амарус обнял ничего не понимающего Нимбуса, и так стояли они, обнявшись, какое-то время.
— Мы разве знакомы? — с трудом произнес Нимбус, скованный объятиями Амаруса.
— Ты снова не узнал меня, сын мой! Нимбус! — в голосе Амаруса послышалось разочарование, и он еще крепче обнял Нимбуса. — Это ничего! Память вот-вот вернется к тебе, и ты вспомнишь все! Пойдем! Ты должен увидеть это! — Амарус взял мальчика за руку и вывел из хижины. Нимбус едва поспевал за ним. Преодолев небольшую поляну перед хижиной, они оказались на берегу большого озера. Вода в нем показалась Нимбусу неестественно черной, и он почувствовал ледяной холод, исходящий из его недр. Над озером, изогнувшись дугой, висел бревенчатый мост, соединяющий оба берега. Они вышли на его середину и остановились. Нимбус, еще недавно едва привыкший к полумраку хижины, зажмурил глаза. Свет Луны был настолько ярким и пронизывающе холодным, что на его глазах выступили слезы.
— Потерпи, мой сын, — ласково произнес Амарус и прижал дрожащего от холода Нимбуса к себе. — Скоро все пройдет, посмотри туда! — он указал посохом в сторону белеющего вдалеке колышущегося океана. — Это твоя армия, сын мой! Пришло время вспомнить! — взяв Нимбуса за подбородок, он заглянул ему в глаза. Губы Амаруса безмолвно двигались, и Нимбус почувствовал, как по его телу медленно, обволакивая каждый закоулок, разливается блаженное тепло. Он перестал дрожать и погрузился во взгляд темных, излучающих странное свечение, глаз. В его сознании одна за другой начали всплывать картины из прошлого. Он увидел себя совсем маленьким на руках Амаруса в окружении странных белоснежных существ огромных размеров. Все они стояли на утесе, а под их ногами простиралась огромная белоснежная долина, вымощенная камнями. В центре долины росло одно удивительное дерево. Ствол его устремлялся так высоко вверх, что не видно было его конца. Ветви дерева были усыпаны серебристыми цветами, порхающими с ветки на ветку. Нимбус протянул руку, и серебристый цветок, спорхнув с дерева, опустился на его маленькую ладонь.
— Когда ты появился на свет, сын мой, наш мир был прекрасен! — услышал он голос Амаруса. — Я безраздельно владел им и мечтал, что когда ты подрастешь, я сделаю тебя, моего единственного наследника, своим преемником. Я управлял всеми водами вселенной, и мне были подвластны все стихии. Но однажды на нашу безграничную власть посягнули враги.
Нимбус стоял в оцепенении, не отрывая взгляда от глаз Амаруса. Он увидел огромные облачные корабли, переполненные существами, подобными ему, и странными животными с длинными хвостами и крыльями. Их лица были воинственны.
— В наш мир ворвались огромные полчища врагов, и мы приняли бой, — снова услышал он голос Амаруса. Перед глазами его появилась новая картина. Он увидел страшную битву. Белые воины стояли в огромном поле, их было столько, что поле казалось бескрайним океаном, а над ними кружили огромные корабли неприятеля. Странные крылатые существа выкрикивали магические заклинания, и гигантские глыбы льда, появляющиеся из ниоткуда, с огромной высоты обрушивались прямо на головы белых воинов. Они тут же падали замертво, истекая серебристой кровью. Стоны умирающих сводили с ума, а крови было столько, что Нимбус ощутил ее приторный запах. Он снова задрожал, и его стошнило.
— Сколько пережил ты, сын мой! Прости, что возвращаю тебя в тот кошмар, но ты должен увидеть все и вспомнить, — сказал Амарус и прижал дрожащего Нимбуса к себе. Когда дрожь прошла, Амарус снова посмотрел в глаза мальчика, и Нимбус увидел, как стоит рука об руку с Амарусом, выставив перед собой руки, и из его ладоней вылетают огненные молнии. Пораженные его огнем враги, корчась, падают на землю, но через мгновение их становится все больше и больше, как будто смерть им только на руку.
— Смерть множила их, мы были бессильны! — тихо сказал Амарус. Нимбус услышал в его голосе столько боли, что не смог сдержаться и заплакал. Ноги предательски задрожали, и он почувствовал, что силы покидают его.
— Наши воины сражались бесстрашно, но против нас была использована магия невероятной силы. Ты тоже принял бой, мальчик мой, и был ранен. С тех пор ты ничего не помнишь, ты даже забыл меня, своего отца, — Амарус на время погрузился в воспоминания. — Многие наши воины полегли в том страшном бою, но нам с тобой удалось отбить атаку, и наши враги укрылись в долине Гертруда среди скал за семью водопадами, — закончил он, и сердце Нимбуса сжалось, словно замерзший на ледяном ветру птенец.
— Я все вспомнил, отец, — тихо прошептал он, и слезы потекли с новой силой из его глаз.
— Ну! Не плачь! — Амарус с нежностью провел рукой по волосам Нимбуса. — Я уже слишком стар! Силы мои истощены, но я обещаю тебе, что я верну покой в наши земли. Я обещаю, даже если мне придется отдать свою жизнь за тебя, я не задумаюсь ни на мгновение. Наш враг жесток и опасен, и вскоре он продолжит начатое! — Амарус отстранил от себя Нимбуса. — Знаешь, я решил не ждать, пока они нападут на нас снова. Мы атакуем первыми, и я клянусь тебе, что все, что принадлежит тебе по праву, будет только твоим! Ведь ты мой сын! Сын великого Амаруса! — Амарус с таким чувством произнес последние слова, что тепло, наполнявшее тело Нимбуса, стало нестерпимо горячим.
— Мне больно, отец! — сказал Нимбус, и Амарус снова обнял его. Жар отступил.
— Сегодня именно та ночь, когда путь еще открыт и Луна так сильна, что поможет нам обратить воды семи водопадов вспять. Прежде чем оставить тебя здесь и отправиться в убежище наших врагов, я передам тебе мои знания, Нимбус! Ты рожден воином, и способности твои не знают границ, но есть особая магия, которая пока тебе недоступна.
— Я не буду сидеть и ждать, я буду сражаться вместе с тобой, отец! — с чувством произнес Нимбус. — Почему ты не можешь взять меня с собой, когда моя сила так велика?! — в глазах Нимбуса появилось отчаяние.
Амарус отвел свой взгляд от его глаз и посмотрел на варканов.
— Я не хотел говорить, но, видно, придется, — едва слышно сказал он. — Наши силы не равны. Наверняка мы все погибнем, как только приблизимся к их убежищу. На открытом пространстве у нас еще были шансы, но теперь… — Амарус замолк, и Нимбус обнял его.
— А если Нирас так же подверг себя ритуалу и спрятал свое темное там, где хранил все зло? — предположил Фирс.
— Ты прав, Фирс! Он же предлагал и нам подвергнуться его ритуалу, значит, и в себе он не собирался оставлять темное, а оно у него зачастую брало верх, — согласился с ним Авон. — Допустим, Нирас на время справился со своим темным и сумел заточить его в ином мире.
— Эта его темная сторона, наделенная такой же силой, как и сам Нирас, могла затаиться и найти выход, только если он облачил ее в плоть, Авон! — сказал Фирн, и гул возмущенных голосов пронесся по хижине.
— А может, все это пришло извне и Маг Нирас не имеет к этому никакого отношения? — предположил Армариус, который все еще не мог поверить в услышанное.
— Все возможно, Армариус, для этого мы и собрались здесь, чтобы пролить свет на то, что произошло. Расскажите, что было накануне того дня, — Авон посмотрел на Одежавель, которая сладко спала, посасывая во сне свой маленький кулачок.
— Накануне все мы отмечали первый день рождения принцесс! — начал Логофет и заохал. — Они ведь рождены двойней, такого еще ни разу не случалось в Заоблачности. Обычно у королевской четы рождалось по одному отпрыску, а тут сразу две девочки. Маг Нирас назначил меня Хранителем магических даров Гольманы, а Армариуса — Хранителем магических даров принцессы Одежавель. Впервые на ритуале обретения магических даров присутствовали сразу два Хранителя, — Логофет посмотрел на задумавшегося Армариуса. — Армариус! Мы ведь все после праздничного веселья отправились спать, а утром… — Логофет не договорил и сразу сник, вспомнив то ужасное утро.
— Ничего не было необычного. Был тихий прохладный вечер, я унес Одежавель, чтобы уложить спать, — Армариус, пытаясь вспомнить все в подробностях, даже нахмурился, затем посмотрел на Одежавель и улыбнулся.
— Амарус, — произнесла во сне Одежавель и заворочалась в колыбели.
— Точно! Не было ничего необычного, только вот принцесса впервые назвала меня по имени. Она назвала меня Амарус, правда, забавно?! — на счастливом лице Армариуса засветилась улыбка. — Она пока не научилась правильно выговаривать мое имя, — не встретив восторга на лицах старейшин, пояснил Армариус. Он обвел всех взглядом, и вдруг утреннее настроение вернулось к нему. Тревога и странное предчувствие беды снова наполнили его нутро, и он замолчал, пытаясь понять, о чем думают старейшины. Все они молчали очень долго, погрузившись каждый в свои мысли.
— Авон-Керлан! — произнес первым Авон и поднялся с земли.
— Колдер-Арит! — вторил ему Колдер и тоже встал на ноги.
— Корей-Нартис! — отозвался Корей и встал вслед за Колдером.
— Томан-Аносур! — сказал Томан, поднимаясь.
— Гон-Деворд! — произнес Гон и поднялся.
— Осад-Лувин! — сказал брат Осад и быстро встал на ноги.
— Фирн-Сафив! — последним произнес младший брат Фирн. Вслед за ним с мягкой травы встал Армариус. Логофет нехотя и кряхтя поднялся последним.
— Нирас-Амарус! — произнесли старейшины в один голос, и Одежавель проснулась.
— Амарус! — сказала она и улыбнулась Армариусу.
— Каждому из нас было дано по два имени, но было принято называться первым, — сказал Авон и с тревогой посмотрел на Одежавель. — Нирас совершил ритуал, у меня теперь не осталось сомнений. Он назвал свое темное своим вторым именем и облачил его в плоть, и оно вошло в наш мир через уста Одежавель! — по хижине пронесся ропот. — Нирас просчитался. Он не учел, что при рождении двойни перераспределение темного и светлого происходит между ними не сразу, — голос Авона дрожал, и Армариус, предчувствуя беду, взял Одежавель на руки и прижал к себе. — Смотрите, вот целое, — сказал Авон и указал рукой на облако, которое совсем недавно служило Одежавель колыбелью. — При рождении двойня еще является одним целым. Затем! — Авон развел ладони в стороны, и облако разделилось на две части. — Когда младенцы появляются на свет, каждый из них может взять часть светлого и часть темного, а может быть, все по-другому. Один берет все светлое, второй все темное. Так и произошло при рождении Гольманы и Одежавель. Гольмана взяла все светлое, а Одежавель взяла все из тьмы. Это не значит, что так было бы всегда, просто в момент рождения они были одним сосудом. Со временем баланс бы восстановился, но на это потребовалось бы какое-то время, — Авон посмотрел на встревоженные лица своих братьев и остановил свой взгляд на Армариусе, который с каждым сказанным словом все сильней прижимал к себе девочку. — Когда Нирас совершил ритуал, Одежавель была опустошена полностью и стала проводником тьмы, — руки Авона дрожали. Старейшины отступили на шаг от Армариуса, державшего Одежавель на руках.
— Одежавель должна покинуть этот мир, Армариус! — быстро заговорил Авон. — Это единственный способ спасти всех остальных и принцессу Гольману. Мы не сможем удержать зло, Армариус, если Нирас не смог, нам это не удастся точно! С рассветом все повторится, только теперь уже в этом мире, и тогда мы все будем обречены!
— О чем вы говорите, Авон?! — вид у Армариуса был настолько потерянным, что у Логофета заблестели глаза. — Одежавель прекрасная добрая девочка, она не может причинить никому зла! — Армариус уже почти кричал, а испуганная Одежавель захныкала.
— Она путь для тьмы, пойми, Армариус! Если она останется здесь, все повторится и погибнут все. Больше вам негде искать спасения. Подумай о королевском роде! Гольмана сможет продолжить его, мы соберем все силы и разум и найдем способ противостоять темному. Но с ней! — Авон бросил печальный взгляд на Одежавель. — С ней мир обречен, Армариус.
* * *
На краю скалистого обрыва стояли семь стариков. Ночь уже почти накрыла Заоблачность, только отблески заката кое-где еще подкрашивали розовым цветом пики гор, создавая иллюзию горящих в небе факелов. Воды семи водопадов, которые прежде с грохотом падали вниз, где в извилистом ущелье текла бурная река, как грозди свисали над седыми головами старейшин. Авон держал на руках Одежавель. Она была напугана и сидела очень тихо, вцепившись пальчиками в его костлявую руку. По ее припухшему личику и покрасневшим глазам было заметно, что совсем недавно она плакала. Авон бросил печальный взгляд на малышку, сердце его разрывалось на части. Им пришлось силой забрать принцессу у Армариуса, который отчаянно сопротивлялся, не желая расставаться с принцессой. Авону пришлось применить магию, и только тогда им удалось обездвижить и связать бедного Хранителя. Он умолял их одуматься и не причинять ей вреда. Изо всех сил он пытался освободиться, но только причинял себе боль. Да, Армариус понял, чего хотят старейшины, и горю его не было предела, но Авон и его братья были непреклонны, они решили принести Одежавель в жертву благополучия их мира.
Глава 11. Ставленник
Нимбус открыл глаза и увидел перед собой Млечный Путь. Тупая пульсирующая боль заставила его зажмуриться. Голова его была словно опустошена. Последним его воспоминанием был ручей, из которого он хотел напиться.
— Надо же, я так крепко уснул, что проспал до ночи! — подумал Нимбус. Когда его глаза привыкли к темноте, он понял, что находится в темной комнате, а то, что показалось ему россыпью звезд, был всего лишь серебристый мох, который зачастую можно было увидеть на стенах и потолках хижин жителей Заоблачности. Нимбус удивился своему открытию, но попытки вспомнить, как он оказался здесь, причиняли сильную боль. В углу, у наглухо закрытого чем-то черным окна, он услышал шорох и сел. В полумраке, при тусклом свете серебристого мха, он различил силуэт старика, который смотрел в темноту окна. Нимбус сразу узнал его, но никак не мог вспомнить, откуда ему знаком этот старик, его прямой нос, благородное лицо, испещренное глубокими морщинами, длинные седые волосы, небрежно лежащие на сутулых плечах.
— Здравствуйте! — тихо произнес Нимбус, и его голос показался ему чужим. Старик не обернулся. — Здравствуйте! — чуть громче повторил он, но старик снова не отозвался. Тогда Нимбус поднялся. Облако, служившее ему ложем, закачалось от резкого движения. Он подошел к старику, который продолжал смотреть в одну точку, не обращая внимание на шаги за своей спиной. Нимбус увидел, что на окне нет покрывала, а то, что ему казалось им, была всего лишь черная дымка, заполнившая оконный проем. Он сделал еще пару шагов и остановился, услышав звуки открывающегося замка. Обернувшись на звук, он увидел в дверном проеме, освещенном светом Луны, силуэт, один в один похожий на старика у окна.
— Нимбус! Мальчик мой! — произнес старик у двери и быстро, опираясь на посох, сплетенный из серебристых прутьев, подошел к Нимбусу. Старик у окна так и не обернулся. Амарус обнял ничего не понимающего Нимбуса, и так стояли они, обнявшись, какое-то время.
— Мы разве знакомы? — с трудом произнес Нимбус, скованный объятиями Амаруса.
— Ты снова не узнал меня, сын мой! Нимбус! — в голосе Амаруса послышалось разочарование, и он еще крепче обнял Нимбуса. — Это ничего! Память вот-вот вернется к тебе, и ты вспомнишь все! Пойдем! Ты должен увидеть это! — Амарус взял мальчика за руку и вывел из хижины. Нимбус едва поспевал за ним. Преодолев небольшую поляну перед хижиной, они оказались на берегу большого озера. Вода в нем показалась Нимбусу неестественно черной, и он почувствовал ледяной холод, исходящий из его недр. Над озером, изогнувшись дугой, висел бревенчатый мост, соединяющий оба берега. Они вышли на его середину и остановились. Нимбус, еще недавно едва привыкший к полумраку хижины, зажмурил глаза. Свет Луны был настолько ярким и пронизывающе холодным, что на его глазах выступили слезы.
— Потерпи, мой сын, — ласково произнес Амарус и прижал дрожащего от холода Нимбуса к себе. — Скоро все пройдет, посмотри туда! — он указал посохом в сторону белеющего вдалеке колышущегося океана. — Это твоя армия, сын мой! Пришло время вспомнить! — взяв Нимбуса за подбородок, он заглянул ему в глаза. Губы Амаруса безмолвно двигались, и Нимбус почувствовал, как по его телу медленно, обволакивая каждый закоулок, разливается блаженное тепло. Он перестал дрожать и погрузился во взгляд темных, излучающих странное свечение, глаз. В его сознании одна за другой начали всплывать картины из прошлого. Он увидел себя совсем маленьким на руках Амаруса в окружении странных белоснежных существ огромных размеров. Все они стояли на утесе, а под их ногами простиралась огромная белоснежная долина, вымощенная камнями. В центре долины росло одно удивительное дерево. Ствол его устремлялся так высоко вверх, что не видно было его конца. Ветви дерева были усыпаны серебристыми цветами, порхающими с ветки на ветку. Нимбус протянул руку, и серебристый цветок, спорхнув с дерева, опустился на его маленькую ладонь.
— Когда ты появился на свет, сын мой, наш мир был прекрасен! — услышал он голос Амаруса. — Я безраздельно владел им и мечтал, что когда ты подрастешь, я сделаю тебя, моего единственного наследника, своим преемником. Я управлял всеми водами вселенной, и мне были подвластны все стихии. Но однажды на нашу безграничную власть посягнули враги.
Нимбус стоял в оцепенении, не отрывая взгляда от глаз Амаруса. Он увидел огромные облачные корабли, переполненные существами, подобными ему, и странными животными с длинными хвостами и крыльями. Их лица были воинственны.
— В наш мир ворвались огромные полчища врагов, и мы приняли бой, — снова услышал он голос Амаруса. Перед глазами его появилась новая картина. Он увидел страшную битву. Белые воины стояли в огромном поле, их было столько, что поле казалось бескрайним океаном, а над ними кружили огромные корабли неприятеля. Странные крылатые существа выкрикивали магические заклинания, и гигантские глыбы льда, появляющиеся из ниоткуда, с огромной высоты обрушивались прямо на головы белых воинов. Они тут же падали замертво, истекая серебристой кровью. Стоны умирающих сводили с ума, а крови было столько, что Нимбус ощутил ее приторный запах. Он снова задрожал, и его стошнило.
— Сколько пережил ты, сын мой! Прости, что возвращаю тебя в тот кошмар, но ты должен увидеть все и вспомнить, — сказал Амарус и прижал дрожащего Нимбуса к себе. Когда дрожь прошла, Амарус снова посмотрел в глаза мальчика, и Нимбус увидел, как стоит рука об руку с Амарусом, выставив перед собой руки, и из его ладоней вылетают огненные молнии. Пораженные его огнем враги, корчась, падают на землю, но через мгновение их становится все больше и больше, как будто смерть им только на руку.
— Смерть множила их, мы были бессильны! — тихо сказал Амарус. Нимбус услышал в его голосе столько боли, что не смог сдержаться и заплакал. Ноги предательски задрожали, и он почувствовал, что силы покидают его.
— Наши воины сражались бесстрашно, но против нас была использована магия невероятной силы. Ты тоже принял бой, мальчик мой, и был ранен. С тех пор ты ничего не помнишь, ты даже забыл меня, своего отца, — Амарус на время погрузился в воспоминания. — Многие наши воины полегли в том страшном бою, но нам с тобой удалось отбить атаку, и наши враги укрылись в долине Гертруда среди скал за семью водопадами, — закончил он, и сердце Нимбуса сжалось, словно замерзший на ледяном ветру птенец.
— Я все вспомнил, отец, — тихо прошептал он, и слезы потекли с новой силой из его глаз.
— Ну! Не плачь! — Амарус с нежностью провел рукой по волосам Нимбуса. — Я уже слишком стар! Силы мои истощены, но я обещаю тебе, что я верну покой в наши земли. Я обещаю, даже если мне придется отдать свою жизнь за тебя, я не задумаюсь ни на мгновение. Наш враг жесток и опасен, и вскоре он продолжит начатое! — Амарус отстранил от себя Нимбуса. — Знаешь, я решил не ждать, пока они нападут на нас снова. Мы атакуем первыми, и я клянусь тебе, что все, что принадлежит тебе по праву, будет только твоим! Ведь ты мой сын! Сын великого Амаруса! — Амарус с таким чувством произнес последние слова, что тепло, наполнявшее тело Нимбуса, стало нестерпимо горячим.
— Мне больно, отец! — сказал Нимбус, и Амарус снова обнял его. Жар отступил.
— Сегодня именно та ночь, когда путь еще открыт и Луна так сильна, что поможет нам обратить воды семи водопадов вспять. Прежде чем оставить тебя здесь и отправиться в убежище наших врагов, я передам тебе мои знания, Нимбус! Ты рожден воином, и способности твои не знают границ, но есть особая магия, которая пока тебе недоступна.
— Я не буду сидеть и ждать, я буду сражаться вместе с тобой, отец! — с чувством произнес Нимбус. — Почему ты не можешь взять меня с собой, когда моя сила так велика?! — в глазах Нимбуса появилось отчаяние.
Амарус отвел свой взгляд от его глаз и посмотрел на варканов.
— Я не хотел говорить, но, видно, придется, — едва слышно сказал он. — Наши силы не равны. Наверняка мы все погибнем, как только приблизимся к их убежищу. На открытом пространстве у нас еще были шансы, но теперь… — Амарус замолк, и Нимбус обнял его.
