- Самоирония тебе не идёт, хоть ты и шире меня в полтора раза.
- Умеешь ободрить.
- Да я ж не об этом. Уехала бы, работёнку нашла почище. Женственная одежда, магазины рядом с домом. Парки, музеи каждый выходной. Ты же этого хочешь. Замуж бы вышла, в конце-то концов.
- Ты что, влюбился? К себе меня зазываешь? – игриво протянула женщина, прижимаясь к нему.
- Нет. Я живу один. Это принципиально. А ты всё-таки могла бы…
- Ну чего пристал: могла, не могла. Здесь у меня дом - дом моих родителей. Их уже нет, а дом остался. А в городе что? Съёмная квартира за ползарплаты, телевизор и макароны на ужин?
- Ты просто не любишь город, так и скажи.
- Не люблю. И страну эту тоже не люблю, а мечтаю выйти замуж за финна и жить в Финляндии.
- А у нас много общего, ну, кроме желания выйти замуж за финна. Почти взаимность, - улыбнулся он и приобнял женщину, заметив, что задел её своей настойчивостью.
- Раз взаимность, тогда пойдём ещё повзаимничаем, а?
- А если поезд? Что-то давно его не было.
- Автоматика… - прошептала женщина, целуя его шею и мочку уха.
- Тогда конечно. Только учти, что мне уже не двадцать, и с третьей взаимностью могут возникнуть сложности.
- Мне тоже не семьдесят. Что-нибудь придумаю.
Плетясь за ней к месту экзекуции и трудовых свершений, он думал: «Что это за слово такое «повзаимничаем»? Ни в одном словаре такого нет. Надо бы запомнить…».
До рассвета оставалось три часа, до восхода – почти четыре. Деваться было некуда. Ночлег с едой и чаем надо было отрабатывать.
Их было трое
Солнце едва-едва поднялось над домами, но утренний воздух уже был не по-майски душен. Короткая, сочная трава вперемежку с мать-и-мачехой оккупировала газоны. Робкие листья берёз, тонкие, почти прозрачные и оттого нескончаемо нежные, замерли в безветрии; их трогательно-зелёный цвет прекрасно гармонировал с насыщенным голубым небом весны. Пыль поднималась за проезжавшими по немытой Артиллерийской улице автомобилями.
На тротуаре, напротив школы №410, столпилась группа старшеклассников. Примечательно, что среди них были одни только мальчики, ибо девочек увели на задний двор для занятий какой-то гимнастической ерундой. Перед парнями же стояла задача потруднее, а для некоторых из них так и вовсе невыполнимая – забег на время, три квартала вокруг школы, две тысячи четыреста метров. Мальчишеские лица были суровы: у одних – от недовольства и врождённой лени, у других – от природной слабости и нелюбви к физкультуре в принципе. Короче, бегать не любил никто, хоть и были среди них и спортсмены и те, кого щедрые гены одарили всеми атрибутами прирождённого марафонца – длинными ногами и стройной до нескладности фигурой.
Одиннадцатый «А» класс был дружен и очень неравномерен по своему составу. От недостатка девчонок парни не страдали, ибо на каждого приходилось по две, и даже если отставить страшных и толстых, то всё равно хватило бы каждому. Однако не подобная математика заботила их в это прекрасное утро, и не то что следующим уроком стояла алгебра, а очень даже тот нелицеприятный факт, что девки-то сейчас позы принимают соблазнительные, нагибаясь лихо, чтоб до носочков кончиками пальцев достать, и машут своими длинными (ну, это у кого как) ногами, с той же целью. И в том и другом случае, как и во всех остальных, весело прыгали молодые упругие груди (опять же, у кого они были). А они были, хоть не в столь большом количестве, как мальчонкам хотелось бы. Так или иначе, а все они хотели быть сейчас там, за школой, в тени, среди юных девичьих тел. И стоящий чуть в стороне от всех парень тоже думал об этом, издевательским взглядом оценивая своих одноклассников, прекрасно понимая, кто о чьих ногах-грудях думает.
Сам для себя он давно уже уяснил, что сиськи – это хорошо. Впрочем, сам он уже давно и безнадёжно был влюблён в ту, чья грудь походила на двухкнопочный калькулятор, а вид в профиль напоминал стиральную доску. И, тем не менее, сей факт его не печалил и чувств возвышенных не умалял. Однако ж и поэтических сравнений предмет обожания не вызывал, но это огорчить пылкого сердца никак не могло.
Тем временем учитель физкультуры, Амаяк Боградович Алекян, сделав несколько таинственных пассов руками, в одной из которых был зажат секундомер, мощно, но коротко, дунул в свой блестящий свисток. Парни сорвались с места. Парочка особенно глупых сразу вырвалась вперёд. Лентяи не торопились, но бежали тоже быстро, зная, что силы их всё равно скоро покинут, и стремились за это время пробежать как можно больше. Опытные спортсмены - футболист и бадминтонист - расчётливо отставали, но уже к середине первого круга поравнялись с лентяями, которые, в свою очередь, уже начали опережать глупцов; вскоре они уверенно обошли лентяев, а ещё через полкруга (если так можно назвать прямоугольный квартал) их спины и вовсе скрылись за очередным поворотом. Глупцы же, быстро выдохнувшиеся, давно уже пошли на хитрость и решили срезать дворами, за что и были быстро пойманы и наказаны знающим все эти уловки физруком. В основной же группе – лентяйской - в начале второго круга случился разлад: двое сдались, с ними хотел и третий, но нескладный «марафонец» подтолкнул его в спину, не дав остановиться и вымолвить позорных слов, а затем подхватил, удержав от падения, и повлёк дальше, за собой. На отметке 1900, белой краской нарисованной на щербатом асфальте, «марафонец» понял, что с такой «ношей» норматива не сдать, что его товарищеский поступок обернётся против него же, что в следующий раз придётся снова бежать и опять тащить за собой этого слабовольного… но, увидев, что ноги товарища уже заплетаются и он вот-вот споткнётся сам о себя и рухнет, снова подхватил его под руку и потащил вперёд. Вскоре, на 2200, этого стало мало, и тогда «марафонец» взвалил руку товарища себе на шею, обхватил его за талию, и поволок, как раненого. Внутренний секундомер твердил одно: «Время вышло! Всё кончено! Бросай его, и спокойно идите к финишу вместе…». Но он не бросил, и буквально перенёс безвольное тело через финишную черту.
Сердце колотилось уже где-то в районе аорты. Из пересохшего горла поднимался солоновато-кровяной вкус. Воздуха не хватало. Вид у обоих был измученный и бледный. Суровый армянин посмотрел на обоих с суровой же отеческой жалостью и сказал: «Отлично! Обоим тройка!».
- Мне тройку нельзя, - еле вымолвил самый слабый.
- Хорошо. Тебе четвёрку поставлю, а ему – два. Согласен? – спросил Амаяк Боградович.
Смотря в землю, слабый помотал головой. «Отстранённый» наблюдатель за однокашниками и мыслитель о сиськах - прибежавший вторым футболист - вмешался:
- Мне тоже ничего не ставьте. В следующий раз я с ними побегу.
Взглянув на него, физрук причмокнул и помотал головой. Мысленно он был горд всеми троими, но, чтобы не унижать остальных, ничего не сказал, лишь махнув пацанам рукой, чтобы те шли на футбольное поле. Он знал, что, несмотря на всю измученность, силы на мяч у них, как всегда, найдутся.
До конца урока оставалось двадцать пять минут.
Пятеро рьяно ринулись вперёд, на поле. Трое отстали.
- Ну вы и уроды! – сказал футболист, обращаясь к неудачливым бегунам. – Из-за вас и мне опять мучиться.
- Это про тебя, между прочим, - наставительно заявил «марафонец», локтём толкая слабого.
Тот пошатнулся, и его круто потащило в сторону. Ему всё ещё было тяжко, ноги жили своей жизнью, а дыхание оставалось таким же глубоким и неровным, но сил вяло отмахнуться он в себе нашёл.
- Да пошли вы оба, придурки.
- Так и я о том же: надо нас обоих ещё упрекнуть, что вот, мол, если бы мы оба тебя понесли, то обоим было бы легче, а результат – лучше, и, может быть, не пришлось бы ещё раз подвергать себя издевательству, - не унимался «марафонец», за спиною слабого подмигивая футболисту и что-то показывая ему невнятными жестами, но тот его понимал и так.
Одновременно взглянув на слабого и морально униженного, они переглянулись, отстали от него ещё на полшага, а затем резко подскочили сзади, подхватили на руки, и с диким смехом побежали-понесли на футбольное поле. Весело было всем, а слабому ещё и страшно: зная своих друзей, он бы не удивился, если б те, не донеся до поля, сбросили его по пути в кучу прошлогодних листьев, которую они втроём на прошлой неделе и нагребли…
Перемена перед историей, стоящей пятым из пяти уроков в расписании, ничем не отличалась от всех предыдущих, если не считать того, что каждая из них всё сильнее приближала весеннюю послешкольную вольницу, а последний урок с тем же неизбежным упорством её отдалял.
Давешний «марафонец» - Ромка - созвал рассевшихся по подоконникам рекреации третьего этажа парней и заявил:
- Утром мы, кажется, не завершили начатого. Предлагаю не доводить до конца, а всё переиграть сызнова.
К его удивлению никто не возроптал. Крепкий бадминтонист Фил даже поддержал, начисто перехватив инициативу.
- А что, нормальная идея, поддерживаю. Более того, считаю необходимым не откладывать это дело, а приступить к нему прямо сейчас. Кто «за»?
На какую-то секунду все затихли и начали молча переглядываться. Историю никто не любил. Дело было даже не в самом предмете, а в учителе: мужчина, очень взрослый, весьма строгий, яро фанатичный историк и философ Платон Александрович навевал на молодые умы думы далёкие от их представлений о важном и прекрасном.
- Мы согласны! – улыбаясь, утвердил Ромка, за плечи приобняв своих друзей, и добавил, глядя на одного из них, - Тима подтверди.
- А то! – сказал Тима, хмыкнул и пожал плечами.
Слабый же Димон прогуливать урок не хотел. Он вообще вёл себя как отличник, хотя таковым и не являлся. Он очень боялся свою мать. В школу никогда не опаздывал. Ходил всегда в пиджаке. Усесться старался на первой парте. И вообще хотел казаться лучше, чем был на самом деле, что частенько играло против него же. Вот и теперь, не желая становиться белой вороной и предателем общих интересов, он очень хотел стать «правильным пацаном», каковым многие его не считали. Страхи страхами, правильность правильностью, а в шестнадцать лет отрываться от коллектива нельзя, тем более что есть смягчающее совесть обстоятельство – всех сразу не накажут! Поэтому он обречённо вздохнул, втайне надеясь, что никто этого не заметил, и преувеличенно бодро заявил:
- Ну чего ждём-то? Пять минут осталось. Или сейчас или никогда!
Получилось не очень уверенно, но, что странно, сработало. Парни похватали свои рюкзаки и, ничего не объяснив таращившимся на них девчонкам, поспешили удалиться. По пути наткнулись на вылетевшего с лестницы Колю Сквазникова, который громко, но с заговорщицкими интонациями, прошипел, казалось, на весь этаж:
- Шухер! Платон идёт!
Остановившаяся было толпа беглецов-прогульщиков его услышала, но объяснять ничего не стала, лишь молча подхватив вечно пахнущее потом тело и увлекая его за собой. С топотом пробежали по третьему этажу в другое крыло здания, чтобы спуститься по дальней лестнице. Три пролёта проскакали тем же галопом, на четвёртом сбавили, чтобы ненароком не привлечь к себе внимания, проходя мимо расположившихся на первом этаже кабинетов завхоза и директора. Заскочив в раздевалку, похватали сменку. Мило распрощавшись с ничего не подозревающей бабушкой-вахтёршей выскочили на воздух, обогнули здание школы слева (опять же, чтоб не под директорскими окнами), и лихо помчали на футбольное поле…
Их было-то всего восемь человек. Сурово бились четыре на четыре. Вратари - Ромка и Печуркин - не щадя одежды валялись в свежей весенней пыли. Беззлобно-наглый и глупо-амбициозный Сквазников слюнявил разодранные локти. Противостоящие друг другу защитники Фил и Димон, в неуёмном стремлении поддержать своих нападающих забегали так далеко, что постоянно менялись местами, занимая позицию у вражеских ворот. Тима с Сергеевым никак не могли сладить в нападении, из-за чего постоянно матерились. Вечно пришибленному неудачнику Кузьме в пылу азарта отбили копчик. А результат всё одно пришлось выяснять по пенальти.
По домам разбрелись в разные стороны. Ромке, Тиме и Димону было по пути. Ромка жил совсем рядом, буквально в одном доме от школы, отчего, собственно, постоянно туда опаздывал, не имея дурной привычки приходить пораньше. А Тима с Димоном обитали подальше, в соседних домах на другом конце квартала. Расставшись с другом, они медленно брели по кривым гравийным дорожкам, купаясь в ярких тёплых лучах послеобеденного солнца. Измотанные беготнёй молодые организмы горели от голода, но парни домой не спешили. Им было о чём поговорить, оставшись вдвоём.
- Слушай, я давно хотел тебя спросить, - после непродолжительного неловкого молчания спросил вконец ослабший Димон футболиста Тиму, - ты всё ещё на неё заглядываешься?
Тема для Тимы была неприятной. Несмотря на жёсткую циничность и алчную наблюдательность, на поверхности он был очень скромным, даже ранимым, и откровенных разговоров не любил так же, как и пошлых шуток вслух. Тем более в этом деле была замешана девушка. Вика. Одноклассница. Соседка с третьего этажа. С высоты своих шестнадцати лет Тима уже и припомнить не мог, сколько из них он с ней знаком, но точно знал, что все эти годы, сколько бы их ни было, был в неё безнадёжно влюблён. Он никогда и ни с кем не говорил об этом. Теперь же, когда оказалось что сердечная тайна никакая и не тайна вовсе, мало того, так о ней с ним ещё и говорят, ему хотелось провалиться под землю. Это был провал. Он раскрыт! Вилять бесполезно! Поэтому Тима, преодолевая природную скромность, интеллигентно перешёл в атаку, задав вопрос, ответ на который был очевиден.
- А что, так заметно, да?
- Ещё бы, - усмехнулся Димон, будучи не в силах удержаться от маленькой мести за подколки о своём беговом позоре. – Ты даже сейчас покраснел.
- Ты, как я заметил, между прочим, тоже на неё поглядываешь. И дальше что? – попытался огрызнуться Тима, всерьёз обеспокоенный прилившей к лицу краской.
- А то, что скоро последний звонок, а затем и выпускной. И если ты ещё не заметил, то мы давно уже бабами поделены.
- И что? - продолжил упрямствовать Тима, явственно ощущая, как к горлу подкатывает то, что он почти месяц давил в себе.
- Вы все футболисты такие тугие? Наверное, меньше надо головой по мячу бить. Я хочу сказать, что Вика выбрала Ромку, и он согласился. Сразу.
- Я знаю, - промямлил Тима, сглотнув. – Это их выбор.
- И тебя это устраивает?
- А тебя?
- Да мне-то что, - замялся Димон, - я о тебе думаю.
- Да ладно, - почувствовав, что Димон дал слабину, Тима хлопнул его по плечу, - сам, небось, от зависти давишься, а? Пусть за ручку подержаться, потанцуют, может быть, если повезёт, он её даже поцелует.
- Кому повезёт? – растеряв всякую инициативу, не понял Димон.
- Кому-кому… ты что, дурак?
- А если не только поцелует?
- А что ещё? Ну, пообнимает, может, потрогает за что-нибудь, может быть, даже по щам за это получит. Тебе-то что с того?
- Хохма будет, если по щам…
- Это точно. Хоть будет чем его подкалывать, - ответил Тима, и оба они замолчали.
- Умеешь ободрить.
- Да я ж не об этом. Уехала бы, работёнку нашла почище. Женственная одежда, магазины рядом с домом. Парки, музеи каждый выходной. Ты же этого хочешь. Замуж бы вышла, в конце-то концов.
- Ты что, влюбился? К себе меня зазываешь? – игриво протянула женщина, прижимаясь к нему.
- Нет. Я живу один. Это принципиально. А ты всё-таки могла бы…
- Ну чего пристал: могла, не могла. Здесь у меня дом - дом моих родителей. Их уже нет, а дом остался. А в городе что? Съёмная квартира за ползарплаты, телевизор и макароны на ужин?
- Ты просто не любишь город, так и скажи.
- Не люблю. И страну эту тоже не люблю, а мечтаю выйти замуж за финна и жить в Финляндии.
- А у нас много общего, ну, кроме желания выйти замуж за финна. Почти взаимность, - улыбнулся он и приобнял женщину, заметив, что задел её своей настойчивостью.
- Раз взаимность, тогда пойдём ещё повзаимничаем, а?
- А если поезд? Что-то давно его не было.
- Автоматика… - прошептала женщина, целуя его шею и мочку уха.
- Тогда конечно. Только учти, что мне уже не двадцать, и с третьей взаимностью могут возникнуть сложности.
- Мне тоже не семьдесят. Что-нибудь придумаю.
Плетясь за ней к месту экзекуции и трудовых свершений, он думал: «Что это за слово такое «повзаимничаем»? Ни в одном словаре такого нет. Надо бы запомнить…».
До рассвета оставалось три часа, до восхода – почти четыре. Деваться было некуда. Ночлег с едой и чаем надо было отрабатывать.
Часть 1
Их было трое
***
Солнце едва-едва поднялось над домами, но утренний воздух уже был не по-майски душен. Короткая, сочная трава вперемежку с мать-и-мачехой оккупировала газоны. Робкие листья берёз, тонкие, почти прозрачные и оттого нескончаемо нежные, замерли в безветрии; их трогательно-зелёный цвет прекрасно гармонировал с насыщенным голубым небом весны. Пыль поднималась за проезжавшими по немытой Артиллерийской улице автомобилями.
На тротуаре, напротив школы №410, столпилась группа старшеклассников. Примечательно, что среди них были одни только мальчики, ибо девочек увели на задний двор для занятий какой-то гимнастической ерундой. Перед парнями же стояла задача потруднее, а для некоторых из них так и вовсе невыполнимая – забег на время, три квартала вокруг школы, две тысячи четыреста метров. Мальчишеские лица были суровы: у одних – от недовольства и врождённой лени, у других – от природной слабости и нелюбви к физкультуре в принципе. Короче, бегать не любил никто, хоть и были среди них и спортсмены и те, кого щедрые гены одарили всеми атрибутами прирождённого марафонца – длинными ногами и стройной до нескладности фигурой.
Одиннадцатый «А» класс был дружен и очень неравномерен по своему составу. От недостатка девчонок парни не страдали, ибо на каждого приходилось по две, и даже если отставить страшных и толстых, то всё равно хватило бы каждому. Однако не подобная математика заботила их в это прекрасное утро, и не то что следующим уроком стояла алгебра, а очень даже тот нелицеприятный факт, что девки-то сейчас позы принимают соблазнительные, нагибаясь лихо, чтоб до носочков кончиками пальцев достать, и машут своими длинными (ну, это у кого как) ногами, с той же целью. И в том и другом случае, как и во всех остальных, весело прыгали молодые упругие груди (опять же, у кого они были). А они были, хоть не в столь большом количестве, как мальчонкам хотелось бы. Так или иначе, а все они хотели быть сейчас там, за школой, в тени, среди юных девичьих тел. И стоящий чуть в стороне от всех парень тоже думал об этом, издевательским взглядом оценивая своих одноклассников, прекрасно понимая, кто о чьих ногах-грудях думает.
Сам для себя он давно уже уяснил, что сиськи – это хорошо. Впрочем, сам он уже давно и безнадёжно был влюблён в ту, чья грудь походила на двухкнопочный калькулятор, а вид в профиль напоминал стиральную доску. И, тем не менее, сей факт его не печалил и чувств возвышенных не умалял. Однако ж и поэтических сравнений предмет обожания не вызывал, но это огорчить пылкого сердца никак не могло.
Тем временем учитель физкультуры, Амаяк Боградович Алекян, сделав несколько таинственных пассов руками, в одной из которых был зажат секундомер, мощно, но коротко, дунул в свой блестящий свисток. Парни сорвались с места. Парочка особенно глупых сразу вырвалась вперёд. Лентяи не торопились, но бежали тоже быстро, зная, что силы их всё равно скоро покинут, и стремились за это время пробежать как можно больше. Опытные спортсмены - футболист и бадминтонист - расчётливо отставали, но уже к середине первого круга поравнялись с лентяями, которые, в свою очередь, уже начали опережать глупцов; вскоре они уверенно обошли лентяев, а ещё через полкруга (если так можно назвать прямоугольный квартал) их спины и вовсе скрылись за очередным поворотом. Глупцы же, быстро выдохнувшиеся, давно уже пошли на хитрость и решили срезать дворами, за что и были быстро пойманы и наказаны знающим все эти уловки физруком. В основной же группе – лентяйской - в начале второго круга случился разлад: двое сдались, с ними хотел и третий, но нескладный «марафонец» подтолкнул его в спину, не дав остановиться и вымолвить позорных слов, а затем подхватил, удержав от падения, и повлёк дальше, за собой. На отметке 1900, белой краской нарисованной на щербатом асфальте, «марафонец» понял, что с такой «ношей» норматива не сдать, что его товарищеский поступок обернётся против него же, что в следующий раз придётся снова бежать и опять тащить за собой этого слабовольного… но, увидев, что ноги товарища уже заплетаются и он вот-вот споткнётся сам о себя и рухнет, снова подхватил его под руку и потащил вперёд. Вскоре, на 2200, этого стало мало, и тогда «марафонец» взвалил руку товарища себе на шею, обхватил его за талию, и поволок, как раненого. Внутренний секундомер твердил одно: «Время вышло! Всё кончено! Бросай его, и спокойно идите к финишу вместе…». Но он не бросил, и буквально перенёс безвольное тело через финишную черту.
Сердце колотилось уже где-то в районе аорты. Из пересохшего горла поднимался солоновато-кровяной вкус. Воздуха не хватало. Вид у обоих был измученный и бледный. Суровый армянин посмотрел на обоих с суровой же отеческой жалостью и сказал: «Отлично! Обоим тройка!».
- Мне тройку нельзя, - еле вымолвил самый слабый.
- Хорошо. Тебе четвёрку поставлю, а ему – два. Согласен? – спросил Амаяк Боградович.
Смотря в землю, слабый помотал головой. «Отстранённый» наблюдатель за однокашниками и мыслитель о сиськах - прибежавший вторым футболист - вмешался:
- Мне тоже ничего не ставьте. В следующий раз я с ними побегу.
Взглянув на него, физрук причмокнул и помотал головой. Мысленно он был горд всеми троими, но, чтобы не унижать остальных, ничего не сказал, лишь махнув пацанам рукой, чтобы те шли на футбольное поле. Он знал, что, несмотря на всю измученность, силы на мяч у них, как всегда, найдутся.
До конца урока оставалось двадцать пять минут.
Пятеро рьяно ринулись вперёд, на поле. Трое отстали.
- Ну вы и уроды! – сказал футболист, обращаясь к неудачливым бегунам. – Из-за вас и мне опять мучиться.
- Это про тебя, между прочим, - наставительно заявил «марафонец», локтём толкая слабого.
Тот пошатнулся, и его круто потащило в сторону. Ему всё ещё было тяжко, ноги жили своей жизнью, а дыхание оставалось таким же глубоким и неровным, но сил вяло отмахнуться он в себе нашёл.
- Да пошли вы оба, придурки.
- Так и я о том же: надо нас обоих ещё упрекнуть, что вот, мол, если бы мы оба тебя понесли, то обоим было бы легче, а результат – лучше, и, может быть, не пришлось бы ещё раз подвергать себя издевательству, - не унимался «марафонец», за спиною слабого подмигивая футболисту и что-то показывая ему невнятными жестами, но тот его понимал и так.
Одновременно взглянув на слабого и морально униженного, они переглянулись, отстали от него ещё на полшага, а затем резко подскочили сзади, подхватили на руки, и с диким смехом побежали-понесли на футбольное поле. Весело было всем, а слабому ещё и страшно: зная своих друзей, он бы не удивился, если б те, не донеся до поля, сбросили его по пути в кучу прошлогодних листьев, которую они втроём на прошлой неделе и нагребли…
***
Перемена перед историей, стоящей пятым из пяти уроков в расписании, ничем не отличалась от всех предыдущих, если не считать того, что каждая из них всё сильнее приближала весеннюю послешкольную вольницу, а последний урок с тем же неизбежным упорством её отдалял.
Давешний «марафонец» - Ромка - созвал рассевшихся по подоконникам рекреации третьего этажа парней и заявил:
- Утром мы, кажется, не завершили начатого. Предлагаю не доводить до конца, а всё переиграть сызнова.
К его удивлению никто не возроптал. Крепкий бадминтонист Фил даже поддержал, начисто перехватив инициативу.
- А что, нормальная идея, поддерживаю. Более того, считаю необходимым не откладывать это дело, а приступить к нему прямо сейчас. Кто «за»?
На какую-то секунду все затихли и начали молча переглядываться. Историю никто не любил. Дело было даже не в самом предмете, а в учителе: мужчина, очень взрослый, весьма строгий, яро фанатичный историк и философ Платон Александрович навевал на молодые умы думы далёкие от их представлений о важном и прекрасном.
- Мы согласны! – улыбаясь, утвердил Ромка, за плечи приобняв своих друзей, и добавил, глядя на одного из них, - Тима подтверди.
- А то! – сказал Тима, хмыкнул и пожал плечами.
Слабый же Димон прогуливать урок не хотел. Он вообще вёл себя как отличник, хотя таковым и не являлся. Он очень боялся свою мать. В школу никогда не опаздывал. Ходил всегда в пиджаке. Усесться старался на первой парте. И вообще хотел казаться лучше, чем был на самом деле, что частенько играло против него же. Вот и теперь, не желая становиться белой вороной и предателем общих интересов, он очень хотел стать «правильным пацаном», каковым многие его не считали. Страхи страхами, правильность правильностью, а в шестнадцать лет отрываться от коллектива нельзя, тем более что есть смягчающее совесть обстоятельство – всех сразу не накажут! Поэтому он обречённо вздохнул, втайне надеясь, что никто этого не заметил, и преувеличенно бодро заявил:
- Ну чего ждём-то? Пять минут осталось. Или сейчас или никогда!
Получилось не очень уверенно, но, что странно, сработало. Парни похватали свои рюкзаки и, ничего не объяснив таращившимся на них девчонкам, поспешили удалиться. По пути наткнулись на вылетевшего с лестницы Колю Сквазникова, который громко, но с заговорщицкими интонациями, прошипел, казалось, на весь этаж:
- Шухер! Платон идёт!
Остановившаяся было толпа беглецов-прогульщиков его услышала, но объяснять ничего не стала, лишь молча подхватив вечно пахнущее потом тело и увлекая его за собой. С топотом пробежали по третьему этажу в другое крыло здания, чтобы спуститься по дальней лестнице. Три пролёта проскакали тем же галопом, на четвёртом сбавили, чтобы ненароком не привлечь к себе внимания, проходя мимо расположившихся на первом этаже кабинетов завхоза и директора. Заскочив в раздевалку, похватали сменку. Мило распрощавшись с ничего не подозревающей бабушкой-вахтёршей выскочили на воздух, обогнули здание школы слева (опять же, чтоб не под директорскими окнами), и лихо помчали на футбольное поле…
Их было-то всего восемь человек. Сурово бились четыре на четыре. Вратари - Ромка и Печуркин - не щадя одежды валялись в свежей весенней пыли. Беззлобно-наглый и глупо-амбициозный Сквазников слюнявил разодранные локти. Противостоящие друг другу защитники Фил и Димон, в неуёмном стремлении поддержать своих нападающих забегали так далеко, что постоянно менялись местами, занимая позицию у вражеских ворот. Тима с Сергеевым никак не могли сладить в нападении, из-за чего постоянно матерились. Вечно пришибленному неудачнику Кузьме в пылу азарта отбили копчик. А результат всё одно пришлось выяснять по пенальти.
По домам разбрелись в разные стороны. Ромке, Тиме и Димону было по пути. Ромка жил совсем рядом, буквально в одном доме от школы, отчего, собственно, постоянно туда опаздывал, не имея дурной привычки приходить пораньше. А Тима с Димоном обитали подальше, в соседних домах на другом конце квартала. Расставшись с другом, они медленно брели по кривым гравийным дорожкам, купаясь в ярких тёплых лучах послеобеденного солнца. Измотанные беготнёй молодые организмы горели от голода, но парни домой не спешили. Им было о чём поговорить, оставшись вдвоём.
- Слушай, я давно хотел тебя спросить, - после непродолжительного неловкого молчания спросил вконец ослабший Димон футболиста Тиму, - ты всё ещё на неё заглядываешься?
Тема для Тимы была неприятной. Несмотря на жёсткую циничность и алчную наблюдательность, на поверхности он был очень скромным, даже ранимым, и откровенных разговоров не любил так же, как и пошлых шуток вслух. Тем более в этом деле была замешана девушка. Вика. Одноклассница. Соседка с третьего этажа. С высоты своих шестнадцати лет Тима уже и припомнить не мог, сколько из них он с ней знаком, но точно знал, что все эти годы, сколько бы их ни было, был в неё безнадёжно влюблён. Он никогда и ни с кем не говорил об этом. Теперь же, когда оказалось что сердечная тайна никакая и не тайна вовсе, мало того, так о ней с ним ещё и говорят, ему хотелось провалиться под землю. Это был провал. Он раскрыт! Вилять бесполезно! Поэтому Тима, преодолевая природную скромность, интеллигентно перешёл в атаку, задав вопрос, ответ на который был очевиден.
- А что, так заметно, да?
- Ещё бы, - усмехнулся Димон, будучи не в силах удержаться от маленькой мести за подколки о своём беговом позоре. – Ты даже сейчас покраснел.
- Ты, как я заметил, между прочим, тоже на неё поглядываешь. И дальше что? – попытался огрызнуться Тима, всерьёз обеспокоенный прилившей к лицу краской.
- А то, что скоро последний звонок, а затем и выпускной. И если ты ещё не заметил, то мы давно уже бабами поделены.
- И что? - продолжил упрямствовать Тима, явственно ощущая, как к горлу подкатывает то, что он почти месяц давил в себе.
- Вы все футболисты такие тугие? Наверное, меньше надо головой по мячу бить. Я хочу сказать, что Вика выбрала Ромку, и он согласился. Сразу.
- Я знаю, - промямлил Тима, сглотнув. – Это их выбор.
- И тебя это устраивает?
- А тебя?
- Да мне-то что, - замялся Димон, - я о тебе думаю.
- Да ладно, - почувствовав, что Димон дал слабину, Тима хлопнул его по плечу, - сам, небось, от зависти давишься, а? Пусть за ручку подержаться, потанцуют, может быть, если повезёт, он её даже поцелует.
- Кому повезёт? – растеряв всякую инициативу, не понял Димон.
- Кому-кому… ты что, дурак?
- А если не только поцелует?
- А что ещё? Ну, пообнимает, может, потрогает за что-нибудь, может быть, даже по щам за это получит. Тебе-то что с того?
- Хохма будет, если по щам…
- Это точно. Хоть будет чем его подкалывать, - ответил Тима, и оба они замолчали.
