***
Последние числа ноября. Вечер. Моросит. Настроение... хм... мягко говоря, отсутствует. Днём гонял в Питер и встретил Антуана, а если по-простому, то Антошку Минакова, коллегу моего бывшего. Говорили сдержанно и культурно, однако, в словах его так и сквозили дерзость с издёвкой. Оказалось, что после моего ухода коллектив тряхнули, как следует, с целью пресечения попыток самоопределения и стремления к сепаратизму. И командора моего попытались «на характер» взять, да зубы обломали. Но уволили, и если верить слухам, то за покрывательство меня. Если действительно так, то плохо вышло. А Тошка, пенёк обоссанный - чмо по жизни и дешёвка по сути - его место занял, что тоже плохо: теперь весь коллектив будет под гнётом нездоровых начальственных амбиций, обусловленных полной неспособностью к данному виду деятельности. А что поделать, коли у него тоже есть начальство, и оно, как и любое другое, предпочитает иметь под собой людей управляемых, мягких или глупых, и жестоких, в силу своей слабости. Впрочем, хрен с ним, с коллективом-то. Они мне кто такие, вообще? Я бы даже сказал не «кто», а «что».
Это Маша Зарецкая меня научила такому завершению разговора с человеками: просто спрашиваешь - «ты что такое?» - смотришь в глаза и отворачиваешься. Вроде и говном человека назвал, а вроде и нет. Элегантно, по-другому и не скажешь. Её мне особо жаль, даже больше, чем командора. Антуан, пидор гнойный, к ней давно конец подмасливал, но безуспешно. А теперь подопрёт её основательно, из мести, это без сомнений. Она же в разводе, с пацанёнком на руках, и если не прогнётся, он её выживет. А с работой нормальной ныне нелегко, и насколько я Машку знаю... Впрочем, лучше бы ей поддаться - это не слабостью будет, а поступком осуждению не подлежащим. Особо обидно, что в день моего увольнения она в отпуске была, и попрощаться не получилось. А так, она самый душевно близкий мне в конторе человек, и если её уволят, виноват в этом буду я...
Да и километраж по городу намотал бесполезно. Теперь вот дома сижу. Пью. Мысли самые поганые. Мучает совесть. Хочется выговориться, а некому. Что делать? Я знаю, что делать.
Звоню Анастасии Андреевне. Как её зовут на самом деле мне не ведомо, просто так в телефон записал. Она индивидуалка. Миловидная женщина, чуть за сорок, с приятной полнотой, ухватистыми сиськами и бархатистым, чуть хрипловатым голосом. Принимает у себя и на выезде работает, но только с постоянными клиентами. Когда-то, когда сбежал от своей самой длительной связи, я тоже был постоянным. Потом посещал её всё реже и реже. А теперь уж точно и не припомню, когда виделись в последний раз. Зато помню первый…
У меня день рождения. Мне двадцать шесть. Все соберутся только вечером, а стоячок мучает уже с утра. Нашёл её на известном сайте. Позвонил. Приехал. Уютная квартирка на Оранжерейной. Она в халатике и, как выяснится позже, дорогом белье под ним. Предложила выпить. Я отказался. Она тоже не стала. Оговорив ценник - из «допов» взял только минет без резинки с окончанием в рот - сразу к делу. Она на край кроватки присела, руку протянула, пальчик в карман джинс моих запустила и к себе притянула. Ладошкой по ширинке гладит, губу покусывает. Ещё и не началось ничего, а у меня уж стоит, как памятник Ильичу. А она, стервоза, понимая мой нетерпёж, всё издевается: пуговку расстёгивает, ширинку, штанишки с меня стягивает, и всё так медленно-медленно. И вот он, этот долгожданный момент... ан нет. Она сама раздеваться начинает. Халатик скинула, сисечки мнёт, на меня смотрит. А я на неё. А «Ильич», освободившийся из джинсового плена, в потолок. Она с прелестями наигралась своими и говорит мне: «Расстегни...». Ещё чуть-чуть придвинувшись, я склоняюсь над ней, «Ильичом» уперевшись в шею, и торопливыми от возбуждения движениями, пытаюсь лифчик одной рукой расстегнуть. Не получается. Я злюсь. Она посмеивается, и расстёгивает сама (она же, в последующем, и научит меня этому незамысловатому мастерству). И вот тот самый великий момент. Плотно охватив губами головку, она сильно всасывает, и язычком по уздечке частыми движениями влево-вправо водит - ощущения настолько острые, что у меня аж ноги напряглись, и я чуть не присел. А она когтями мне в задницу как вцепится, так я ей навстречу дёрнулся и зубы почувствовал. Смех-смехом, а страх боли велик. Но Настя в своём деле мастер, и ситуацию сглаживает мгновенно. В общем, всё налаживается и проходит идеально. Она то за щеку возьмёт, то заглотит глубоко. Яички, то сожмёт, то оттянет вниз. Головой работает, меняя темп и глубину, но изо рта не выпускает и рукой не помогает, умничка. А главный фокус в том, что умеючи всё это делается долго, несмотря на остроту ощущений. Короче говоря - кончил. Она, как и договорено, глотает, причём всё до последней капли высасывая, пока у меня совсем не обмяк. А после всё стандартно: чайная пауза, милая болтовня, улыбки. Потом «классика» в двух позах, с ненавистной мне резинкой. А затем... ничего. Конечно, и третий раз планировалось и хотелось, но не смоглось…
Но это было давно, а сейчас я слышу в трубке знакомый, но какой-то чужой голос: «Ну, привет... Да... Нет... А что у меня с голосом?.. Нет, не узнала... Какой Паша?.. Приезжай... Нет, не сейчас, часика через два... Жду...».
Приезжаю. В дверях меня встречает она, только постаревшая. Вижу, что узнала, но улыбки нет.
- Привет, ещё раз. Чего грустная такая?
- Устала. Работы много.
- Ну, так взбодрись, богатеешь ведь.
Но ирония не прошла, и я продолжаю:
- Зарабатываешь за час, почти как я за день в лучшие времена. А нынче я и вовсе небогат, по причине безработности, так что ограничимся «классикой».
- Ну, проходи, раз пришёл, - вздыхает она. - Ложись...
Вы когда-нибудь видели, как трахаются два унылых человека? Да? Нет? Ну и не надо - зрелище, должно быть, тоже унылое. Она не активная какая-то. Я вялый. У меня тоже. Но, худо-бедно, совместными усилиями приподняв и внедрив «агента», дело, вроде как, пошло. Долго шло. Медленно. Шло-шло, шло-шло, да упало, с агентом вместе. Силы иссякли.
Бывало всякое, конечно - и неподъём, и отсутствие возможности финишировать (это, если выпить лишку, но вы об этом уже знаете) - но чтобы так... И я даже не знаю, что хуже: стыд перед ней или страх за своё здоровье подорванное, как физически, так и психически.
- Ты, похоже, тоже устал, - без тени издёвки или сочувствия, говорит она. - Но не думай, что денег я по этой причине с тебя не возьму.
- Ну что ты, что ты, - отвечаю я, как можно наигранней, чтобы скрыть разочарование своим конфузом. - Даже в мыслях не было.
- Ещё как было. По глазам вижу.
- Ну, было...
А как же не быть, коли поступления денежных знаков не предвидится, и будущее в тумане? Проскочила такая мыслишка мимолётная, печальная.
Настя (или как там её?) предлагает просто полежать, поговорить. И мы лежим. Я на спине, руки за головой сложив, а она на боку, гладит мне грудь, живот и кое-что пониже, но диалог как-то не вяжется. А время идёт, и стыдное чувство гложет всё сильнее. Назойливо тикают настенные часы. Хочется пить, выпить и уйти. Кажется, что она понимает это. Прижавшись всем телом, она долгим поцелуем присасывается к моей щеке, громко чмокает, и говорит:
- Не переживай так, всё наладится. Ты только не пей от расстройства и не дрочи, а приходи ко мне, но только дождись, пока совсем невмоготу станет. А с меня бонус. Бесплатный...
Она снова целует меня в щёку, только теперь коротко, и встаёт с кровати. Накидывает халатик и выправляет из-под него волосы. Я смотрю на приятные изгибы её тела, как и лицо, заметно быстро стареющего. Она красивая... была когда-то, а теперь и слова правильного не подобрать. Красота - явление абсолютное, постоянное и неизменное. Она либо есть, либо её нет. А как назвать то эмпирическое противоречие, возникающее, когда она ускользает, когда она ещё здесь, а вроде как это уже и не она вовсе? Не увеличивая объёма, всё ещё прекрасная фигура стремительно меняет пропорции и теряет плавность линий, не то чтобы округляется, но что-то вроде того; волосы становятся какими-то неживыми, соломенными, что-ли; а главное - кожа, не столь гладкая, как прежде, и к тому же бледнеющая (или сереющая?); да много ещё перемен проявилось в ней за последнее время, и все они необратимы. Молодость, как ни крути, штука бесценная, но понимание этого приходит только тогда, когда она машет ручкой на прощание и удаляется, поднимая столбы пыли, как стремительно уходящий в пески автомобиль. И теперь, глядя на туго перетянутую поясом талию, я вижу не только её старость, но и свою. А ведь у нас лет в пятнадцать разница, и становится очевидным, что моя эпоха увлечения женщинами постарше уже прошла...
Письма с фронта
- Ну, что скажешь? - спрашивает Фёдорыч.
- А что я должен сказать?
- Да, согласен.
- Ха, Фёдорыч... Мы ж не в ЗАГСе...
- Кстати, о ЗАГСе. Ты чего до сих пор не женат?
- Второй такой, как Мила, не встретил...
- В этом ты сам виноват, половой террорист.
- Знаю. И надеюсь, что предателям прощения нет...
- И генерал так считает. И я. А она простила, дура...
«Знают, гады, как больно сделать. Знают, и делают. А я всё равно их люблю. Я им предан. А они всё бьют по больному да режут по живому, зная, что я и так ради них троих на всё пойду. Люди, они такие люди - что в армии, что на гражданке...».
- Она сама тебе об этом сказала?
- Хватит лирики. Да или нет?
- Те же знаешь, Фёдорыч...
- Тогда, сегодня в девятнадцать нуль-нуль подъезжай к «двадцатке». Тебя встретят.
Фёдорыч козыряет двумя пальцами, на американский манер, разворачивается по-строевому, через левое плечо, и идёт к «Волге», чеканя шаг, как на плацу. Рисуется. Он всегда так делает, когда удовлетворён результатом своей работы. И по всему похоже, что он самый удовлетворённый человек, если и не в мире, то, по крайней мере, в нашем скромном генштабе...
...В назначенное время я там, где и должен быть. «Двадцатка» - это 20-ый авиаремонтный завод. Пристроен он к военному аэродрому «Пушкин», разумеется. Чинят здесь всё, что может летать. Вернее, не может. Но должно, поэтому и чинят. А если подумать, то как на аэродроме оказывается лётная техника, летать неспособная? Впрочем, я не авиатор и даже не техник. У меня выучка другая, позволяющая тридцатью двумя способами приземлить железную птицу.
Гражданскому транспорту, понятно, хода на военный объект нет. Да мне и не надо, я за свою «Альфочку» не переживаю. Машина редкая и не новая - такие не угоняют и не «раздевают». Да и вредно для здоровья заниматься «рукоблудием» возле КПП режимного объекта.
Проезжаем на территорию на утренней «Волге». За рулём всё тот же капитан-здоровяк. К тому же, он молчун: молча поприветствовал, молча довёз, молча приказал выметаться. Причём высадил, поганец, прямо возле самолёта, движки прогревающего, развернулся и уехал.
ТУ-160. Красавец. Сверхзвуковой стратегический бомбардировщик-ракетоносец дальнего действия. Я его впервые вживую вижу. Впечатляет, больше и сказать нечего. А рядом, на травке, Фёдорыч сидит. Курит. Позёрствует опять - куртку лётную напялил, какая была у лётчиков Bf-109. И чего вырядился, спрашивается? Я к нему подхожу, а он мне жестом рядом присесть предлагает. Пачку «Ахтамара» армянского протягивает, а я в ответ головой мотаю. Бросал тогда. Сидим, чудом техники любуемся. Фёдорыч докурил, эффектным жестом бычок отшвырнул, и махнул летуну. Когда двигатели затихли, он беруши из ушей выколупал и говорит:
- Ты в «Сочах» когда последний раз был?
- Последний раз в «Сочах» я не был никогда. Ты же знаешь...
- Знаю. Так, просто спросил. А я вот уже двадцать три года не был. А ты сейчас полетишь. Завидую.
Помолчал и, протягивая бумажку, добавил:
- По этому адресу найдёшь человека. Зовут Иваном. Он достанет всё, что ты посчитаешь нужным, и поможет перейти границу. Деньгами и машиной тоже обеспечит. Это всё.
Фёдорыч смотрит на самолёт, а я на него. Мы оба знаем, что меня играют втёмную. Недоговаривают. И ему, должно быть, стыдно за это. В глаза не смотрит. А я, чтобы смягчить ситуацию, спрашиваю:
- Товарищ подполковник...
- Полковник, - перебивает он. - Теперь уже полковник.
- Она, правда, меня простила?
- Фотографию в кошельке носит. Старомодная. Да и не было у неё никого за все эти долгих четыре года. До тебя, кстати, тоже. Но это ты и сам знаешь...
«Белый лебедь», как прозвали его лётчики, взял стремительный разбег, и с невероятной лёгкостью (так мне показалось) оторвавшись от земли, начал набирать высоту. Больше ни в самолёте, ни в полёте, меня ничего не интересовало. В голове горным эхо отдавались слова Фёдорыча: «Фотография... никого... четыре года...».
А когда мы познакомились, ей было двадцать. На четыре меньше, чем мне. И я считал себя уже стареющим, коли начали нравиться девочки помоложе. А выглядела она, надо признаться, вполне себе школьницей. Но я рискнул, благо, что усилий особых прикладывать не пришлось, и вообще инициатором был не я.
Я просто стоял и курил на мосту «восемнадцать яиц». А они подошли, встали рядом, и начали фотографироваться. Тогда только-только в массы пошли цифровые «мыльницы», и все места массового выгула начали активно переполняться любителями запечатлеть себя и выложить в какую-нибудь из социальных сетей, тоже только-только появлявшихся.
Их было трое. Примерно одинакового возраста, веса и роста. Волосы у всех светлые, как мне нравится, пусть и крашенные. Одеты по-молодёжному - не леди, барышни и мадмуазели, что уж и говорить. Да и я был не гусар. Одет по-гражданке: кожанка, ремень с заклёпками, джинсы с натуральными потёртостями. Ну а что, не парадку же носить в свободное время? Фигурки у всех троих ничегошные, но глаз упал на ту, у которой сиськи были заметно меньше, чем у остальных. Странно, конечно, ведь мне всегда нравились побольше, но факт. А может всё дело в её забавных кудряшках и горящих глазах? Или всё проще, и я вцепился в неё только лишь потому, что она первой заговорила со мной?
- Молодой человек, а вы не могли бы нас «щёлкнуть»?
Я «щёлкнул», а она не угомонилась.
- А может быть, и со мной сфотографируетесь?
- Я чем-то так хорош? - попытался сыронизировать я, будучи без ума от себя.
- Просто ты мне нравишься, - вдруг перейдя на «ты», ответила она.
Это было смело. Мне такое нравится. И я ответил тем же. Оттесняя подружек, и не глядя, всучив одной из них фотик, я аккуратно прижал свою «симпатию» к перилам и, сделав голос пониже, прошептал на ушко:
- Ты тоже ничего...
Она чуть улыбнулась, а я с каменным лицом смотрел ей в глаза.
- Давайте уже, позируйте, - сквозь лёгкий смешок, заявила одна из её спутниц. - А то мы сейчас уйдём.
Я обернулся.
- Фоткай, и можете быть свободны. Обе.
И чтобы подкрепить свой приказ, приобнял новую знакомую, плотно прижимая к себе…
