- Садись уже, поехали...
И вот субботним вечером мы сидим в «Уно Кафе». Я рассказываю о поездке. Города, дороги, люди. Длинный рассказ получается, но плохонький. Воспоминаний много, впечатлений - не очень. Меняю темы, чтобы она не скучала и улыбалась.
Она пьет итальянское белое сухое. Я завидую. Я за рулем. Не вину завидую, а возможности выпить в целом. А вино я уже много лет не пью. После того как на спор залпом осушил бутылку и после смачно блевал, не лезет оно в меня, проклятое. Хотя, по правде, платоническая любовь к бургундскому не остывает.
Время летит быстро. Заведение закрывается, подают счет. Я достаю деньги.
- Мне как-то неудобно. Разреши, я сама за себя заплачу.
- Не разрешаю. Ты это брось. Это там, на Западе твоём любимом, феминизмы с равноправием. А у нас, кто за девушку платит, тот её и танцует.
- Не буду даже спорить. Ты принципиален, как всегда…
Вышли. Любуясь звездами, закурили.
- Знаешь, как Полярную звезду найти?
- Я всегда считала, что она самая яркая…
- Эту глупость не самые умные люди придумали. Вон, видишь Большую Медведицу? Расстояние между двумя крайними звёздами ковша прикинь и ещё пять таких расстояний вверх. Это Полярная. Вокруг неё пустота. Одинокая она. Тусклая. Если примерно знаешь, где север, то найти её, может оказаться, даже проще, чем саму Медведицу…
Садимся в машину.
- А я тебе подарок привез. Из поездки без этого никак нельзя…
- Это очень неожиданно.
Мне не понятно, чего в этом неожиданного, но я не спрашиваю. Молча достаю с заднего сиденья палантин в фирменном пакете и кладу ей на колени. Она проводит пальцем по надписи и шепчет, словно читая вслух: «Прямо из Павловского Посада». Достаёт. Разворачивает. Смотрит. Говорит «спасибо» и «мне очень нравится». А мне кажется, что не очень. Да разве кто признается в таком?
За пустыми разговорами «обо всём» появляются, с её подачи, и темы серьёзные. Любовь. Отношения. Семья. Воспоминания о прошлом.
- Скажи, а почему ты вдруг вспомнила обо мне?
- Ну, раньше ты мне нравился. Я очень чувственный человек и для меня дороги такие воспоминания. Решила узнать как у тебя дела. Решила, когда осталась одна… (на этих словах она осекается).
Нормальный поворот: «Раньше нравился». А сейчас что, не нравлюсь? Хочу спросить об этом. Но молчу. Коли такая чувственная, сама проявится.
А она продолжает:
- Вот интересно, вспомнила я о тебе, а на встречу позвал ты меня…
- Потому что ты не позвала бы. Так?
- А ты бы обо мне вспомнил когда-нибудь?
- Нет.
- Почему?
- А зачем? Я даже подумать не мог, что у тебя всё плохо. Мне почему-то кажется, что одиночество только мой удел, и атмосферный столб, весом в 214 кило, давит на меня сильнее, чем на остальных граждан. Так не позвала бы?
- Мне кажется, что парень приглашать должен.
- Что я и сделал. Раз барышня свободна, значит можно действовать.
А вообще, что за глупые стереотипы на тему «кто и что должен первым»? Ты подумай только, насколько парням проще было, если бы вы первыми инициативу проявляли. Особенно при знакомстве. Вот, например. Хочу я с девушкой познакомиться. Хожу по Невскому, в тысячи пар глаз заглядываю. Ищу жертву. Выбрал тебя. Подхожу. А ведь ты и отшить можешь. Сразу. Жёстко можешь.
- Я не сторонница уличных знакомств. Но и номер свой оставить мне не трудно…
- Не перебивай. Можешь отшить?
- Да.
- Так вот. Если я из тысячи выбрал сотню, с которой и перезнакомился, а ты всего лишь одна из этой сотни и отшиваешь, то и хрен с тобой. Сама дура. А если ты одна-единственная из тысячи? Как я себя буду чувствовать? И как мне после такого удара оправится и к другой подойти? Это же такой удар по самолюбию!
Она молчит. Она думает. А может, не знает, что на такую простую правду ответить. Я нарушаю наметившуюся молчанку.
- Я прав?
- Ну а как знакомиться на улице? Ведь полно неадекватов вокруг…
Молчанка всё-таки получилась. От чего-то я передумал давить на неё правдой и выпытывать истину. Но интересно. «Неадекватов, говоришь, полно. Однако меня, почти не зная, не побоялась. И в вечернем парке, и в ночной обсерватории гулять не опасалась. А ведь на свидании до приставаний не далеко. А от приставаний до взятия силой ещё ближе… а может сама того хотела?».
Она снова молчит. На меня смотрит. Но явно не боится. Это хорошо. И приставать к ней я не буду. Девочка сама дозреть должна. И хотя бы призрачным двояким намёком дать понять, что мне пора действовать. А по ней ничего не скажешь. Холодна. А мне нужна взаимность, а не приз победителю…
А мы возле её дома в машине моей сидим. Курим.
- Ну, я пошла?
- Иди.
- Ты меня отпускаешь?
- Можешь в машине остаться. Хотя, в прошлый раз я это уже предлагал, а ты отказалась. Мне тебя деть больше некуда.
- Некуда деть… Забавно звучит.
Понятно, чего я жду. Но мы стоим около её дома, и если предложу поехать ко мне, то это уже приставание получится. А при таких раскладах, я приглашения к ней хочу. Приглашения жду. Взаимности. Сигнала «К бою!»...
Кроткий поцелуй. Она уходит…
***
Четвёртая встреча. Всё идёт неплохо. Но немного не по плану. Всё могло бы быть ещё лучше. Но она «немного не здесь». И ничто, ничего не предвещает…
Четвёртая встреча…
Последняя…
***
Представьте себе такую картину.
Вы просыпаетесь. Утро. Рассвет. До восхода ещё полчаса. По старой, въевшейся за долгие годы тренировок, привычке, проснувшись, глаза не открываете. Прислушиваетесь, не ходит ли кто по квартире. Хотя прекрасно понимаете, что ходить никто не может, коли единственный жилец сейчас лежит и прислушивается. Лежит, как обычно, на спине, хоть никогда на ней и не засыпает. Лежит и знает, что откроет глаза, и первое что увидит после потолка, это большой черно-белый портрет, висящий на стене. На том портрете девушка. Вид у нее усталый. Взгляд, словно вопрошающий: «Ну что тебе ещё надо?» И без того тонковатые губы её чуть сжаты.
Очень странное фото. Живое.
В тот вечер она такой не была…
А на другой стене другая фотография. На ней она же, только в полный рост. Она стоит на пригорке, повернувшись в пол-оборота и поставив ногу за ногу. Справа от неё в кадр влез ствол старого дуба. За спиной – полуразрушившаяся готическая шапель.
Сейчас вы откроете глаза и увидите первое фото. Невольно переведёте взгляд на второе и снова вернётесь к первому. Её глаза… Чарующие. Волнующие. Они бездонны…
…Нахлынут воспоминания. Ах, сколько раз Вы в них смотрелись и прямо таки тонули. Смотрелись, иногда переводя взгляд на губы и читая их интонации. Это было очень важно, потому что, будучи завороженным магнетизмом глаз, вы порой забывали только что услышанное. Мыслей не было. Только чувства…
И вот теперь, снова встретившись с этими глазами, со взглядом, которого вроде как и не было, вы снова окунётесь в океан собственных чувств. В который уж раз захлебнётесь в них. Грустно станет и печально, но вам только этого и надо. Не правда ли, глупо страстно желать испортить себе настроение на весь день? А бояться, что наступит завтра и всё повторится, вовсе уж и не глупо…
***
Надевши новое пальто, стою перед зеркалом. Ну как новое - один раз надёванное. Абсолютно ненужная мне деталь гардероба была куплена как раз для той встречи. В зеркале всё хорошо. Однако внешний осмотр изделия выявил наличие инородного тела. На левом лацкане длинный светло-русый женский волос. Это кто же на меня полинял? Ну, как кто? Конечно же, она. В тот день, а если точнее, то вечер, мы были на концерте известного юмориста. А в преддверии вечера, а точнее если, то на излёте дня - в парке. Я её специально туда потянул, зарядив в старенький «Зенит» профессиональный чёрно-белый «Кодак», чтобы фото на память сделать. Как в воду глядел! На память…
Это был наш последний вечер…
Волос крепко прилип. Странно, даже символично: волос прилип, а хозяйка отлипла. С трудом оторвав его от пальто, аккуратно растягиваю. Сантиметров тридцать с вершком будет. Тонкий. Шелковистый. На палец его накручиваю…
…Тогда я сделал пять её фотографий, и один раз она меня щёлкнула. Из шести кадров для печати пригодными получились только два. Первые. Лучшие. С ней. Портрет и в полный рост на фоне готической шапели…
…Раскручиваю. И куда его теперь девать? Не в коробочке же хранить, в самом-то деле…
Выбрасываю в унитаз…
***
Одиночество – великая вещь. Счастлив и всесилен тот, кто с ним в ладах. Кто ни к кому не привязан, тот неуязвим. И не могут быть счастливы те, кто считают себя одиночками, являясь просто одинокими. Если ты «реальный» одиночка, это вовсе не значит, что тебе никто не нужен. Нужен. Только не всегда и не везде. Есть в личном пространстве такие линии, которые не стоит пересекать даже самым близким. Только не путайте их с новомодным понятием «зона комфорта». Это разные понятия. Кроме того, линии единой зоны не образуют, а существуют разрозненно. В общем и целом, одиночество является субстанцией твёрдой, и от того хрупкой. И бывает так, что появляется «новый близкий». Он думает, что всё у вас пополам и всё ему можно. А ему нельзя! Он обижается и уходит. А если настырный уходить не хочет, то отторгается одиночеством, как вирус иммунитетом. В таком случае, одиночество – оберег от людей случайных. Оберег твёрдый.
Но бывает иначе. Появляется другого типа «новый близкий». Видит линии и не пытается их переступить, и уходит. Одиночество – штука гордая. Обижается. Бежит вслед за уходящим и кричит: «Постой. Как же так? Ведь нельзя просто взять и уйти, не попытавшись вкусить запретного плода!». В таком случае – оберег хрупкий, независимо от твёрдости. Он ломается и покидает своего носителя. И превращается одиночка в одинокого. Ни уходящего остановить не может, ни осколки склеить. Получается, что самые одинокие люди те, кто потерял своё одиночество. Всё-таки, человеку нужен человек. Такой, для которого линии можно стереть и, не жалея, одиночество разбить. Только не стоит забывать, что люди уходят также легко и внезапно, как и появляются. А истинное одиночество возрождается годами…
***
Приходилось ли вам испытывать чувство вины? Наверняка. А всегда ли при этом вы были в чём-либо повинны? Навряд ли. А задумывались ли вы о том, что испытывать чувство вины и чувствовать себя виноватым – это два разных состояния? А сможете ли толком объяснить, или хотя бы умственно сформулировать, чем отличается человек виновный от виноватого, а повинный от провинившегося? Нет, не сможете. Да и не надо. Хватит с вас и того, что вы побываете и тем и другим, и в разных состояниях, когда в вашей жизни появится «правильная» женщина, а вы к тому моменту не станете мной. А если и станете, то, может быть, будет только хуже. Начнет мучить совесть. Нет от неё ни лекарства, ни спасения. Лишь иногда удаётся отвлечься немного, примитивными желаниями и жизненной неурядицей, именуемой дурным словом «работа».
На работе что? Утром хочется спать. Перед обедом хочется есть. После обеда снова хочется спать. К вечеру хочется и есть, и спать одновременно. И еще домой хочется. Очень. И рискну предположить, что не сам дом меня сильно манит, а путь к нему. Если настроение хорошее, что не часто бывает, то в машине можно порелаксировать. Любимая музыка, сигаретка, вечерние виды родного Петербурга. Хорошо… Но чаще бывает обратное. И не удивительно, что оно тоже манит. Уйти оттуда, где тебя всё бесит, и побеситься в другом месте и по другим поводам – вот кайф для настоящего эстета.
Светофоров везде понатыкали, и почти на каждом стою. Пробки во внепробочное время. Какой-то мудак впереди еле тащится. А вот и другой мудень, сзади «шашкует». Сейчас развлекусь. Помешаю говнюку. «Ну что же ты, милый, мне гудишь и моргаешь? Езжай ровно, как все. Ах, да, тебе же всех нужнее. Ты торопишься. У тебя жена, наверное, рожает? Понимаю». Пропускаю. «Лети голубь, лети». Вылетает он вперёд и тормозит резко, учитель хренов. «Но это фокус для фраеров, милый. У меня уже учёная степень по данной дисциплине». И благодарен я ему за порцию хорошего настроения. «Спасибо, дорогой, развлёк». Точнее если, то отвлёк. Но дорожная ситуация стабилизируется, и вновь начинают одолевать грустные совестливые мысли…
…Каждый раз она смотрит мне в глаза и во взгляде её недоумение. Словно вопросы таятся немые. «Ну как можно быть таким странным, необычным, непонятным? Как можно не мечтать о чём-то обыкновенном, о чём мечтают все? Быть идейным, принципиальным, высокоморальным и ненавидеть иных, несогласных?».
«Можно, дорогая моя. И даже нужно», - так бы я ответил ей.– «Я никогда не был в мейнстриме и сейчас гребу от него подальше. И тебя за собой отбуксировал бы, стоит тебе этого только захотеть…».
Но она молчит. Видимо, не хочет. И мне кажется, что ждёт она от меня признаний каких-то, действий решительных. А сама холодна, как щука, и держится отстранённо слегка. Какие уж тут признания, если игра в одни ворота идёт… Как будто это только мне надо? Но чувствую себя без вины виноватым. Неужто так трудно дать человеку то, чего он хочет? Совесть гложет немного, ведь не трудно. Но принципы не позволяют. Мои слова и действия дороги, и направлять их в пустоту безответную я не собираюсь.
А может это эгоизм, страх и жалость к себе?
***
Истина, как известно, в вине. В вине за поступки или в красном полусладком – каждый решает сам. Я первую топил в последнем. Бутылкой «Лыхны», оставшейся от очередной, на этот раз несостоявшейся встречи с нею, понятное дело, дело не ограничилось. «Киндзмараули», «Апсны», и испанская дрянь какая-то, «прекрасно» дополнили картину. Не вразумляли, но опустошали. И истина, дрянь паршивая, как говно всплывала на поверхность.
«И чего же ты, милый мой, нашёл в ней? Да не знаю даже… Зачем связался, если она «не в себе»? Так для души же… Романтик хренов, пострадать малость захотел? Ну, дык, муза! Вдохновляет!».
Вдохновили, блин. Вино и муза. Некогда журналист, стал вечно пьяным и влюбленным (не совсем точное определение) поэтом. Вино потекло горным потоком, и вскоре все доступные полусладкие «реки Кавказа» были испиты. И изливались они наружу, на белые страницы и листочки в клеточку, чистейшей квинтэссенцией многочисленных состояний раненой души. После, участь Кавказа постигла Балканы, а затем и Крым. Рана затягивалась, и поэт умирал. А непревзойдённая Абхазия, литрами сухого «Чегем» и полусухого «Амра», выжимала из умирающего последние строки. И не знала, что точку в ЭТОЙ истории поставит монастырский чай, выращенный и собранный сёстрами на подворье Толгского монастыря…
