Чуть не подавилась, бедняжка. Хорошо, хоть не блеванула. Чтобы глоточный рефлекс побороть, тут практика нужна, а в МГИМО такой науки не преподают. Зато преподают в нашей академии, с другой, правда, целью - заставить супостата проглотить нужную нам таблетку. Так вот, если знать куда и как надавить на горле, то с человеком можно многое проделать. Но тогда, конечно, обошлось без этого. И её глаза обиженного ребёнка, и такая в них наивность беззащитная, и... я аж расчувствовался, и в первый и последний раз в жизни поцеловал в губы после «этого».
А вот читатели её опуса, те узнали о спускающихся всё ниже и ниже по её телу бесконечных поцелуях, и как сильно заводят высохшие на ветру и солнце грубые губы молодого парня; о том, что испытывает женщина, когда сильные руки, чистые, но пахнущие ружейный маслом, неловко, и от того чуть грубо, «гуляют» по её груди; как здорово щекочет борода, когда поцелуи опускаются «туда», и губы сменяются языком, который по неопытности, вместо стимуляции клитора, будет порываться внутрь, а она руководит процессом, вцепившись пальцами в жёсткие короткостриженые волосы. Узнали они и том, что перевозбуждённый юнец кончил, едва успев в неё войти, отчего вид имел весьма сконфуженный. Но жёсткими оральными ласками вновь приведённый в боевую готовность, тут же набросился на неё, как дикий зверь. И всё это повторялось столько раз, что она, бедная, даже сбилась со счёта. А какое это возбуждающее явление, когда беспощадный убийца, спаситель, оказывается таким неопытным, и так тщательно пытается это скрыть, старается...
Ну кто в такое поверит, скажи мне? Хорошо, хоть не на белых простынях. Я, конечно, не охренеть какой опытный был и, разумеется, не такой уж долгий, но на второй раз и в самом деле пошёл без перерыва. Ну, почти - перекурил в окошко (затянулся раза три-четыре, всё ж паскудные сигаретки у них), поставил даму раком, да вдул безо всяких там прелюдий. Быстро. Грубо. Откровенно. И, конечно, снова целовал после. Не скрою, целовать хотелось, ведь губки у неё сочные такие, чуть пухленькие, не то, что у моей Милки.
Да-а-а... Я бы многое отдал, чтобы снова повидать её. Просто повидать. Хотя бы...
Стемнело. Кострома. Гостиница «Волга» на берегу, как ни странно, Волги. Наш номер на пятом этаже. Я смотрю в окно. За холодным стеклом темень тьмущая, хоть глаз коли. Если по-русски, то не видать ни хрена. Жрать охота. Экономить мы не умеем, поэтому заниматься чревоугодием идём в пригостиничный ресторан. Называется он, конечно же, «Волга». Столик выбираем у окна. Здесь оно больше, чем в номере. Чище. Заказываем всякой всячины и, естественно, борщ. Во многих городах я отведал этого супчика. Здесь он лучший. Рекомендую. Но впереди ещё три густонаселенных пункта, и я об этом превосходстве пока что не знаю. В окно виден мост, по которому мы проехали полчаса назад. Вроде длинный. Вроде широкий. И машины по нему мчат. Вроде много их. А вроде и не очень. В общем-то, убогий он, по питерским-то меркам. Смотрю в борщ, там интереснее. Смотрю-смотрю, думаю-думаю и понимаю, что борщ – штука довольно таки грустная. Где она сейчас? Что она? С кем? А я здесь, значит, глубокой ложкой по не менее глубокой тарелке еложу, всплывшие комочки жирной сметаны пытаясь размешать. Между нами что-то около тысячи километров. Они займут у меня три дня. Столько же я в пути. Еще два, по приезду, я буду дома ждать встречи. Воскресенье заканчивается. Завтра я позвоню ей в 13:10. У неё обед. Она сухо рапортует мне о погоде и том, что делала в выходные. Я буду говорить бодро и весело, желая услышать её смех. Но она не хохотнёт даже. Разговор займёт минуты две с половиной…
Чёрт! Унылый борщ! Как же я тебя ненавижу… Никогда не любил, а возненавидел только сейчас. Смотрю в твою красно-бордовую с белыми вкраплениями гущеру, и будущее своё вижу. Однако, печаль…
***
Я за рулём. По пути из Костромы в Иваново забираю немного на восток. Едем в Плёс. Чудесный городишко на две тысячи жителей. Хотя, городишко – это сильно сказано. По питерским меркам - так, садовое товарищество. Но нам, которым осточертел мегаполис, это по душе. Там что? Люди кругом. Люди глупые, скучные, унылые или наоборот, подозрительно весёлые. Машины шумят, гудят, коптят. Асфальт кругом. Со всех сторон стены кирпичные да заборы бетонные. А здесь? Здесь Волга-матушка, широка, быстра – не переплыть. Мне так точно. На крутом берегу её домишки раскинулись двухэтажные, издали одинаковые, плотной серой массой набившиеся, а вблизи посмотришь - разные. Церквушки. Главная улица, она же набережная, конечно асфальтовая. Но это её не портит, ведь по плотности движения она все равно проиграет любому питерскому двору. И людей, вне туристического сезона, не видать. Даже местных не видно, как будто из домов не вылазят. Некогда сплавляясь по Волге на кораблике, очаровался этими местами Левитан. Да так, зачарованный, и завис тут на несколько лет. Картины писал. И музей его здесь есть. Хотелось бы, конечно, посетить, да только понедельник - не музейный день…
Присев перекурить на деревянном причале, свесив ноги к воде и болтая жёлтыми ботинками, я замечтался. Вот было бы здорово, если бы сейчас здесь была она. Если бы не пасмурный октябрьский день, а солнечный конец апреля. Когда дни длинные. Воздух еще холодный, а солнышко уже приятно припекает. А по вечерам прохлада конкретная, и надо приличным свитерком утепляться. Я живо представляю горящие от восхищения её глаза. Она ведь любит красивые виды… Представляю как она, держа за руку, влечёт меня за собой по тропинке, что над обрывом, на гребне крутого берега натоптана. Как она прекрасна со своими веснушками, и как волжский ветер колышет её русые локоны. Она восхитительна. Как говорил Жеглов: «Жаль, что я не художник, я бы картины с неё писал. Ну да ладно, писать картины не сподобил меня Создатель…». Поэтому, я бы её фотографировал. На бревенчатой смотровой площадке, что на краю обрыва и на бесконечных ступеньках вниз ведущих. Этот причал весной, скорее всего, забит пришвартованными скорлупками аборигенов или турфирм. Поэтому мы с ней сидели бы на набережной, на красивой кованой скамеечке. Красное заходящее солнце мириадами зайчиков отыгрывало бы на волнах, и она бы прищуривала спрятанные за огромными солнечными очками глаза, и курила бы свой ментоловый «Вог». А я бы снова фотографировал…
А сейчас наши окурки украшают собой воды самой русской реки и плывут на юг. Да и нам туда дорога, но другим путем. Земным. Впереди город невест…
***
Но Иваново мы проскакиваем без остановки…
***
Суздаль и Великий Новгород – две столицы медовухи. Будете там, напейтесь ею обязательно. Проспитесь, и снова напейтесь. Она того стоит. Побывав впервые в Новгороде, я о ней не знал. И во второй раз, тоже не знал. На третий – забыл, хотя и был трезв. В Суздале же затарился от души. Не берите никогда прозрачную, как слеза, заводскую. Фуфло. Покупайте мутную, разлитую в бутылки без этикеток. Она дороже вдвое и градус в ней вдвое. Ах, какой это градус! Голова чиста от дурных помыслов, глаза ясны, как перед прыжком в прорубь на крещение, тело легко как пушинка и возносится на немыслимые выси. А какие бездны открываются вашему сознанию, вы и представить себе не можете, если правильной медовухи не пили. Выпил стаканчик и хочешь ещё. Выпил второй. Выпил третий. Пятый. Кристальность мысли стирает грань между чем-то одним и абсолютно неважным. И счёт стаканам теряется. Какая разница, сколько их было, если хорошо и ещё охота? О чём ты думал, забыв посчитать четвёртый? Чего хотел после седьмого? Счёт потерян. И стаканам и литрам. Бездна ширится, и кто-то из её недр зовет тебя поссать. А медовуха – женщина ревнивая. Может и не простить, что прервав общение с ней, ты получаешь удовольствие от встречи с белым другом. Тут-то и подстерегает опасность. Именно теперь бездна сможет поглотить тебя вместе с просветлённым сознанием и лишенным веса телом…
Зато проспавшись, пересчитав остатки и сделав минус от первоначального значения, можно узнать свою норму просветления. А заодно и цену. Одна большая за 250 и две поменьше по 200. Итого: 650 рублей и частичная потеря памяти после восьмого(?) стакана…
***
Где мы? Суздальский туристический комплекс. Второй этаж, налево, номер 2.. . 9:37 утра. Ещё успеем позавтракать…
Шведский стол. Две яичницы, бутерброды с маслом, сладкие булочки, чай с лимоном - меню у нас с Игоряном одинаковое. Вроде хватит. Нет, соку ещё по стаканчику надо. Вот ведь гады, весь апельсиновый выпили, пока мы спали! А это что? Компот какой-то. Кисленький. Пойдёт. И мы, пожалуй, что пойдём. Хотя идти неохота и даже страшновато идти, когда такая гибкость и лёгкость в теле образовалась, что ног не чувствуешь. Но страх мне побороть легче, чем брезгливость от вида этих свежих и довольных лиц вокруг. У самого-то харя заспанная и опухшая. У Игоряна такая же… В бассейн что ли сходить, или в тренажёрку, они ведь, как и завтрак, в стоимость номера включены. Не… Мы не спортсмены. Мы экзистенциалисты. Мы в храм пойдём. Их тут много. Хотя, с нашими рожами, лучше сначала в музей…
Вещи собираем, и на выход.
- Уезжаете?
- Да.
- Приятного пути. До свидания.
- Да уж, наверное – прощайте.
Одной ресепсионистке ключ от номера, другой - улыбку, привратнику - сурово-опасный взгляд с прищуром. И за дверь. А прищурился я вовремя. Солнечный денёк. Ясный. И холодный. Сумки в машину, она пущай пока тут постоит. А мы пешком к истории.
Вот стены. Высокие. Бурые. Видать, Кремль, коли так от мира отгородились. Там точно должен быть музей. Но строение оказывается не Кремлём, а Спасо-Ефимиевым монастырём. Ну и пусть. Главное – это музей. Вот в нём проветримся, и пойдём вооцерковляться. Игорян какой-то кислый и молчаливый, поэтому теперь все решения принимаю только я.
Осмотрев экспозиции золотой кладовой и тюрьмы, мы направляемся в музей наивного искусства. Вот воистину, искусство ради искусства. «А может, 250 коньяку в ресторане за ужином и перед медовухой в номере были лишними? Может, их надо было с утра, перед музеем? Вместо вожделенного литра сладко-мутного? А? Или всё сразу?», - это единственное и последнее, что подсказывает мне сужающаяся бездна просветления. А почему это музей искусства, а не какой-то херни, видимо, не успевает. Закрылась бедняжка. Затянулась. Но я же верный друг, и мы обязательно будем вместе. Скоро уже. Ты только жди и я тебя верну!
Нагулявшись по монастырям и понатыкав куда попало свечей, мы неожиданно для меня (и, вероятно, для всех окружающих) оказываемся на рыночной площади. Или как она там называется? Здесь, в этой туристической пропасти, среди лавок сувенирных, затесались и лавки алкогольные. Медовуха классическая, пшеничная, гречишная, шиповниковая и ещё чёрте какая. «Леший водит», - выдаёт возбужденный увиденным мозг. Ведь именно здесь, вчера, в сумерках, мы и затарились блаженным напитком, пока колесили по городу в поисках гостиницы.
Рассудив по похмельному здраво, я решаю пополнить запасы. Берём по восемь больших баклажек и, получив по девятой в подарок, как оптовики, круто жалеем, что припёрлись пешком. До машины полчаса ходу. Всё-таки, несмотря на прогулку, в головах по-прежнему яснее, чем на улице. Переть тринадцать с половиной литров – удовольствие слабое. Выходим на улицу Ленина. Молчим. Я ловлю мотор, мечтаю о великом. Полёт мысли грубо обрывается жалобным и писклявым визгом. Древняя, со сквозными ранениями ржавчины, шестёрка бодро останавливается прямо перед нами. За рулем экземпляр неделю не бритый. Лицо цвета дыр на кузове. Зубов не хватает, но улыбка добрая.
- Куда?
- Гостиница Суздаль.
- Садитесь.
На месте, за неимением банкнот достоинством меньше «Хабаровска», расплачиваюсь с извозчиком подарочным флаконом. Он рад. По лицу видно, что употребит незамедлительно по приезду. Я даже удивляюсь: почему здесь не все такие, как он? Я бы точно таким стал в этом мутно-пенном раю. Но мне нельзя. Меня ждет ОНА. Меня… Или не ждет? Да ну, бред! Как можно не ждать такого подарка судьбы? А что, если… Господи! Как же мне тяжело… А дальше-то что???
Надо Пабло погреть. Так нежно и глупо я свою машинку называю. Завожу. Сигаретку в зубы. Вторую – Игоряну. Включаю радио. В тишине мне плохо думается. И без табака тоже плохо. А из динамиков мне Осин орёт: «Ла-ла-ла-лалала, ла-ла-ла-лалала, портрет твой, портрет работы Пабло Пикассо». Да уж… Не повезло парню. Пикассо тот ещё портретист. А он ей, что на память оставил, интересно? Наверное, имя, написанное на белом-белом покрывале января. Хотя, скорее, правильнее будет – писаное. Как иначе, если не пИсать, имя на снегу писАть?
В общем, они друг друга стоят, хоть и в разных песнях живут. А ведь я тоже ей подарок привезу. Я ещё перед отъездом придумал, какой. К чертям просветления алкогольные! Ехать нам надо. Нас впереди ещё Владимир ждет. И она. И пять сотен миль асфальта между ними…
***
Мчим во Владимир. От Суздаля до Владимира недалече совсем, но я лечу. Опасные обгоны, на красный проскочил, на помеху справа забил. «Дурак! Куда ты гонишь? Тебе всё равно во Владимире ночевать…», - шепчет разум. - «Пшёл отсюда, противный!», - отвечаю я, и гоню на встречу «Заре».
«Заря» – это гостиница такая. Худшая из всех, что мы встретили на пути, но с самым большим телевизором в номере. Если вы в незнакомом городе и у вас есть список гостиниц, то как вы будете выбирать, где ночевать? Я решил этот вопрос просто. Нужно выбирать по названию. Оно должно быть советским, то есть простым, незамысловатым, не пафосно-буржуйским. Либо соответствовать названию города. Это беспроигрышный вариант, хоть и не лучший - всё старьё давно отремонтировали и дали ему три звезды.
В Сергиевом Посаде – «Посадская».
В Ярославле – «Юбилейная».
В Костроме – «Волга».
В Суздале – «Суздаль».
Сколько звезд во Владимирской Заре, я даже не посмотрел. Мне уже всё равно. Номер на девятом этаже? Да хрен с ним. Сумки бросаем. Я телек включаю. Выключаю. Противно. Надоели гостиницы. Домой хочу. Надо по городу прошвырнуться, чтобы в номере не забухать. Просветление так и манит меня, так и манит, хоть и осталось в багажнике. А в сумке коньячок недопитый. Если допью, точно не выдержу и просветлюсь. Надо валить в город…
А «Володька», гад, встречает нас похолоданием. Пока не стемнело, мы успеваем увидеть чудесный Успенский собор. Серенький такой, большой, красивый. И внутри хорошо. Красиво. Греемся. Выходим.
Рядом смотровая площадка над обрывом. В стереотрубу 50 рублей сунул – на окрестности можно 5 минут пялиться. Мне хватает двух. Игорян вообще смотреть отказывается. Обычные окрестности. Низменные. А ведь ещё очередь к этой трубе отстоял... Молодцы, рубят бабло на глупых туристах.
А вот читатели её опуса, те узнали о спускающихся всё ниже и ниже по её телу бесконечных поцелуях, и как сильно заводят высохшие на ветру и солнце грубые губы молодого парня; о том, что испытывает женщина, когда сильные руки, чистые, но пахнущие ружейный маслом, неловко, и от того чуть грубо, «гуляют» по её груди; как здорово щекочет борода, когда поцелуи опускаются «туда», и губы сменяются языком, который по неопытности, вместо стимуляции клитора, будет порываться внутрь, а она руководит процессом, вцепившись пальцами в жёсткие короткостриженые волосы. Узнали они и том, что перевозбуждённый юнец кончил, едва успев в неё войти, отчего вид имел весьма сконфуженный. Но жёсткими оральными ласками вновь приведённый в боевую готовность, тут же набросился на неё, как дикий зверь. И всё это повторялось столько раз, что она, бедная, даже сбилась со счёта. А какое это возбуждающее явление, когда беспощадный убийца, спаситель, оказывается таким неопытным, и так тщательно пытается это скрыть, старается...
Ну кто в такое поверит, скажи мне? Хорошо, хоть не на белых простынях. Я, конечно, не охренеть какой опытный был и, разумеется, не такой уж долгий, но на второй раз и в самом деле пошёл без перерыва. Ну, почти - перекурил в окошко (затянулся раза три-четыре, всё ж паскудные сигаретки у них), поставил даму раком, да вдул безо всяких там прелюдий. Быстро. Грубо. Откровенно. И, конечно, снова целовал после. Не скрою, целовать хотелось, ведь губки у неё сочные такие, чуть пухленькие, не то, что у моей Милки.
Да-а-а... Я бы многое отдал, чтобы снова повидать её. Просто повидать. Хотя бы...
***
Стемнело. Кострома. Гостиница «Волга» на берегу, как ни странно, Волги. Наш номер на пятом этаже. Я смотрю в окно. За холодным стеклом темень тьмущая, хоть глаз коли. Если по-русски, то не видать ни хрена. Жрать охота. Экономить мы не умеем, поэтому заниматься чревоугодием идём в пригостиничный ресторан. Называется он, конечно же, «Волга». Столик выбираем у окна. Здесь оно больше, чем в номере. Чище. Заказываем всякой всячины и, естественно, борщ. Во многих городах я отведал этого супчика. Здесь он лучший. Рекомендую. Но впереди ещё три густонаселенных пункта, и я об этом превосходстве пока что не знаю. В окно виден мост, по которому мы проехали полчаса назад. Вроде длинный. Вроде широкий. И машины по нему мчат. Вроде много их. А вроде и не очень. В общем-то, убогий он, по питерским-то меркам. Смотрю в борщ, там интереснее. Смотрю-смотрю, думаю-думаю и понимаю, что борщ – штука довольно таки грустная. Где она сейчас? Что она? С кем? А я здесь, значит, глубокой ложкой по не менее глубокой тарелке еложу, всплывшие комочки жирной сметаны пытаясь размешать. Между нами что-то около тысячи километров. Они займут у меня три дня. Столько же я в пути. Еще два, по приезду, я буду дома ждать встречи. Воскресенье заканчивается. Завтра я позвоню ей в 13:10. У неё обед. Она сухо рапортует мне о погоде и том, что делала в выходные. Я буду говорить бодро и весело, желая услышать её смех. Но она не хохотнёт даже. Разговор займёт минуты две с половиной…
Чёрт! Унылый борщ! Как же я тебя ненавижу… Никогда не любил, а возненавидел только сейчас. Смотрю в твою красно-бордовую с белыми вкраплениями гущеру, и будущее своё вижу. Однако, печаль…
***
Я за рулём. По пути из Костромы в Иваново забираю немного на восток. Едем в Плёс. Чудесный городишко на две тысячи жителей. Хотя, городишко – это сильно сказано. По питерским меркам - так, садовое товарищество. Но нам, которым осточертел мегаполис, это по душе. Там что? Люди кругом. Люди глупые, скучные, унылые или наоборот, подозрительно весёлые. Машины шумят, гудят, коптят. Асфальт кругом. Со всех сторон стены кирпичные да заборы бетонные. А здесь? Здесь Волга-матушка, широка, быстра – не переплыть. Мне так точно. На крутом берегу её домишки раскинулись двухэтажные, издали одинаковые, плотной серой массой набившиеся, а вблизи посмотришь - разные. Церквушки. Главная улица, она же набережная, конечно асфальтовая. Но это её не портит, ведь по плотности движения она все равно проиграет любому питерскому двору. И людей, вне туристического сезона, не видать. Даже местных не видно, как будто из домов не вылазят. Некогда сплавляясь по Волге на кораблике, очаровался этими местами Левитан. Да так, зачарованный, и завис тут на несколько лет. Картины писал. И музей его здесь есть. Хотелось бы, конечно, посетить, да только понедельник - не музейный день…
Присев перекурить на деревянном причале, свесив ноги к воде и болтая жёлтыми ботинками, я замечтался. Вот было бы здорово, если бы сейчас здесь была она. Если бы не пасмурный октябрьский день, а солнечный конец апреля. Когда дни длинные. Воздух еще холодный, а солнышко уже приятно припекает. А по вечерам прохлада конкретная, и надо приличным свитерком утепляться. Я живо представляю горящие от восхищения её глаза. Она ведь любит красивые виды… Представляю как она, держа за руку, влечёт меня за собой по тропинке, что над обрывом, на гребне крутого берега натоптана. Как она прекрасна со своими веснушками, и как волжский ветер колышет её русые локоны. Она восхитительна. Как говорил Жеглов: «Жаль, что я не художник, я бы картины с неё писал. Ну да ладно, писать картины не сподобил меня Создатель…». Поэтому, я бы её фотографировал. На бревенчатой смотровой площадке, что на краю обрыва и на бесконечных ступеньках вниз ведущих. Этот причал весной, скорее всего, забит пришвартованными скорлупками аборигенов или турфирм. Поэтому мы с ней сидели бы на набережной, на красивой кованой скамеечке. Красное заходящее солнце мириадами зайчиков отыгрывало бы на волнах, и она бы прищуривала спрятанные за огромными солнечными очками глаза, и курила бы свой ментоловый «Вог». А я бы снова фотографировал…
А сейчас наши окурки украшают собой воды самой русской реки и плывут на юг. Да и нам туда дорога, но другим путем. Земным. Впереди город невест…
***
Но Иваново мы проскакиваем без остановки…
***
Суздаль и Великий Новгород – две столицы медовухи. Будете там, напейтесь ею обязательно. Проспитесь, и снова напейтесь. Она того стоит. Побывав впервые в Новгороде, я о ней не знал. И во второй раз, тоже не знал. На третий – забыл, хотя и был трезв. В Суздале же затарился от души. Не берите никогда прозрачную, как слеза, заводскую. Фуфло. Покупайте мутную, разлитую в бутылки без этикеток. Она дороже вдвое и градус в ней вдвое. Ах, какой это градус! Голова чиста от дурных помыслов, глаза ясны, как перед прыжком в прорубь на крещение, тело легко как пушинка и возносится на немыслимые выси. А какие бездны открываются вашему сознанию, вы и представить себе не можете, если правильной медовухи не пили. Выпил стаканчик и хочешь ещё. Выпил второй. Выпил третий. Пятый. Кристальность мысли стирает грань между чем-то одним и абсолютно неважным. И счёт стаканам теряется. Какая разница, сколько их было, если хорошо и ещё охота? О чём ты думал, забыв посчитать четвёртый? Чего хотел после седьмого? Счёт потерян. И стаканам и литрам. Бездна ширится, и кто-то из её недр зовет тебя поссать. А медовуха – женщина ревнивая. Может и не простить, что прервав общение с ней, ты получаешь удовольствие от встречи с белым другом. Тут-то и подстерегает опасность. Именно теперь бездна сможет поглотить тебя вместе с просветлённым сознанием и лишенным веса телом…
Зато проспавшись, пересчитав остатки и сделав минус от первоначального значения, можно узнать свою норму просветления. А заодно и цену. Одна большая за 250 и две поменьше по 200. Итого: 650 рублей и частичная потеря памяти после восьмого(?) стакана…
***
Где мы? Суздальский туристический комплекс. Второй этаж, налево, номер 2.. . 9:37 утра. Ещё успеем позавтракать…
Шведский стол. Две яичницы, бутерброды с маслом, сладкие булочки, чай с лимоном - меню у нас с Игоряном одинаковое. Вроде хватит. Нет, соку ещё по стаканчику надо. Вот ведь гады, весь апельсиновый выпили, пока мы спали! А это что? Компот какой-то. Кисленький. Пойдёт. И мы, пожалуй, что пойдём. Хотя идти неохота и даже страшновато идти, когда такая гибкость и лёгкость в теле образовалась, что ног не чувствуешь. Но страх мне побороть легче, чем брезгливость от вида этих свежих и довольных лиц вокруг. У самого-то харя заспанная и опухшая. У Игоряна такая же… В бассейн что ли сходить, или в тренажёрку, они ведь, как и завтрак, в стоимость номера включены. Не… Мы не спортсмены. Мы экзистенциалисты. Мы в храм пойдём. Их тут много. Хотя, с нашими рожами, лучше сначала в музей…
Вещи собираем, и на выход.
- Уезжаете?
- Да.
- Приятного пути. До свидания.
- Да уж, наверное – прощайте.
Одной ресепсионистке ключ от номера, другой - улыбку, привратнику - сурово-опасный взгляд с прищуром. И за дверь. А прищурился я вовремя. Солнечный денёк. Ясный. И холодный. Сумки в машину, она пущай пока тут постоит. А мы пешком к истории.
Вот стены. Высокие. Бурые. Видать, Кремль, коли так от мира отгородились. Там точно должен быть музей. Но строение оказывается не Кремлём, а Спасо-Ефимиевым монастырём. Ну и пусть. Главное – это музей. Вот в нём проветримся, и пойдём вооцерковляться. Игорян какой-то кислый и молчаливый, поэтому теперь все решения принимаю только я.
Осмотрев экспозиции золотой кладовой и тюрьмы, мы направляемся в музей наивного искусства. Вот воистину, искусство ради искусства. «А может, 250 коньяку в ресторане за ужином и перед медовухой в номере были лишними? Может, их надо было с утра, перед музеем? Вместо вожделенного литра сладко-мутного? А? Или всё сразу?», - это единственное и последнее, что подсказывает мне сужающаяся бездна просветления. А почему это музей искусства, а не какой-то херни, видимо, не успевает. Закрылась бедняжка. Затянулась. Но я же верный друг, и мы обязательно будем вместе. Скоро уже. Ты только жди и я тебя верну!
Нагулявшись по монастырям и понатыкав куда попало свечей, мы неожиданно для меня (и, вероятно, для всех окружающих) оказываемся на рыночной площади. Или как она там называется? Здесь, в этой туристической пропасти, среди лавок сувенирных, затесались и лавки алкогольные. Медовуха классическая, пшеничная, гречишная, шиповниковая и ещё чёрте какая. «Леший водит», - выдаёт возбужденный увиденным мозг. Ведь именно здесь, вчера, в сумерках, мы и затарились блаженным напитком, пока колесили по городу в поисках гостиницы.
Рассудив по похмельному здраво, я решаю пополнить запасы. Берём по восемь больших баклажек и, получив по девятой в подарок, как оптовики, круто жалеем, что припёрлись пешком. До машины полчаса ходу. Всё-таки, несмотря на прогулку, в головах по-прежнему яснее, чем на улице. Переть тринадцать с половиной литров – удовольствие слабое. Выходим на улицу Ленина. Молчим. Я ловлю мотор, мечтаю о великом. Полёт мысли грубо обрывается жалобным и писклявым визгом. Древняя, со сквозными ранениями ржавчины, шестёрка бодро останавливается прямо перед нами. За рулем экземпляр неделю не бритый. Лицо цвета дыр на кузове. Зубов не хватает, но улыбка добрая.
- Куда?
- Гостиница Суздаль.
- Садитесь.
На месте, за неимением банкнот достоинством меньше «Хабаровска», расплачиваюсь с извозчиком подарочным флаконом. Он рад. По лицу видно, что употребит незамедлительно по приезду. Я даже удивляюсь: почему здесь не все такие, как он? Я бы точно таким стал в этом мутно-пенном раю. Но мне нельзя. Меня ждет ОНА. Меня… Или не ждет? Да ну, бред! Как можно не ждать такого подарка судьбы? А что, если… Господи! Как же мне тяжело… А дальше-то что???
Надо Пабло погреть. Так нежно и глупо я свою машинку называю. Завожу. Сигаретку в зубы. Вторую – Игоряну. Включаю радио. В тишине мне плохо думается. И без табака тоже плохо. А из динамиков мне Осин орёт: «Ла-ла-ла-лалала, ла-ла-ла-лалала, портрет твой, портрет работы Пабло Пикассо». Да уж… Не повезло парню. Пикассо тот ещё портретист. А он ей, что на память оставил, интересно? Наверное, имя, написанное на белом-белом покрывале января. Хотя, скорее, правильнее будет – писаное. Как иначе, если не пИсать, имя на снегу писАть?
В общем, они друг друга стоят, хоть и в разных песнях живут. А ведь я тоже ей подарок привезу. Я ещё перед отъездом придумал, какой. К чертям просветления алкогольные! Ехать нам надо. Нас впереди ещё Владимир ждет. И она. И пять сотен миль асфальта между ними…
***
Мчим во Владимир. От Суздаля до Владимира недалече совсем, но я лечу. Опасные обгоны, на красный проскочил, на помеху справа забил. «Дурак! Куда ты гонишь? Тебе всё равно во Владимире ночевать…», - шепчет разум. - «Пшёл отсюда, противный!», - отвечаю я, и гоню на встречу «Заре».
«Заря» – это гостиница такая. Худшая из всех, что мы встретили на пути, но с самым большим телевизором в номере. Если вы в незнакомом городе и у вас есть список гостиниц, то как вы будете выбирать, где ночевать? Я решил этот вопрос просто. Нужно выбирать по названию. Оно должно быть советским, то есть простым, незамысловатым, не пафосно-буржуйским. Либо соответствовать названию города. Это беспроигрышный вариант, хоть и не лучший - всё старьё давно отремонтировали и дали ему три звезды.
В Сергиевом Посаде – «Посадская».
В Ярославле – «Юбилейная».
В Костроме – «Волга».
В Суздале – «Суздаль».
Сколько звезд во Владимирской Заре, я даже не посмотрел. Мне уже всё равно. Номер на девятом этаже? Да хрен с ним. Сумки бросаем. Я телек включаю. Выключаю. Противно. Надоели гостиницы. Домой хочу. Надо по городу прошвырнуться, чтобы в номере не забухать. Просветление так и манит меня, так и манит, хоть и осталось в багажнике. А в сумке коньячок недопитый. Если допью, точно не выдержу и просветлюсь. Надо валить в город…
А «Володька», гад, встречает нас похолоданием. Пока не стемнело, мы успеваем увидеть чудесный Успенский собор. Серенький такой, большой, красивый. И внутри хорошо. Красиво. Греемся. Выходим.
Рядом смотровая площадка над обрывом. В стереотрубу 50 рублей сунул – на окрестности можно 5 минут пялиться. Мне хватает двух. Игорян вообще смотреть отказывается. Обычные окрестности. Низменные. А ведь ещё очередь к этой трубе отстоял... Молодцы, рубят бабло на глупых туристах.
