Закидываю на спину полы её пальто. Там всё грамотно, по ситуации - под коротким платьем чулки, а не колготки. Двумя руками мну и поглаживаю её мягкую задницу, на холодке вмиг покрывшуюся мурашками и ставшую приятно-шероховатой. Чёрные трусики - не кружево, но достаточно элегантные, дорогие - спускаю почти до колен.
Расстегнув свою «натовку» и быстро освободив из джинсового плена напрягшуюся плоть, прижимаюсь к ней. Да, милая, да, твоё самое горячее место это то, что сейчас надо моему замёрзшему! Взяв Жанну за руку - теперь она упирается в гранит набережной одной левой - прижимаю её ладошку к своему члену и начинаю медленно двигаться.
Ощущения на грани: С одной стороны горячее, с другой холодное, и ветерок с воды в задницу задувает. Ух, красота! Но всё портит лёгкое чувство досады: как внимательный кавалер, желающий пройти по черте страсти и нежности, я забыл о главном - о смазке. Ей больновато будет, и мне не очень приятно. Ей же время надо, а я всё быстро обещал сделать. Чёрт, как глупо! Ну да ладно, хрен с ней, со смазкой - послюнявлю, по завету Дженны Джеймсон, как в прошлый раз.
Чтобы во тьме ветреной точность попадания не пострадала, отпускаю её руку, слюнявлю два пальца, и на писечку ей. Ещё раз - себе. И пошло-поехало.
Над головой шелестят шинами мчащие по мосту автомобили. Я не люблю этот приглушенный резонирующий звук, напоминающий о не самых лучших, и довольно-таки печальных, событиях. Ночной, холодный речной воздух доносит с другого берега звонкий и далёкий девичий смех, то и дело прерываемый неясного происхождения хлопками. Синим мерцанием озаряется набережная. Менты? Скорая? Пожарная? А не похер ли дым? Нет сирены - нет пожара!
С самого начала я приступил к делу на максимальной скорости. И вот теперь, минуты полторы спустя, изрядно уже запыхался. Паскудно, конечно, но с этим надо что-то делать: то ли курить бросать, то ли пить, то ли трахаться. А может, бегать по утрам начать? Вот уж хрен! Лучше уж мучиться до конца...
И я продолжаю мучиться, для ускорения концентрируясь на самом интригующем моменте позиции «сзади» - на шлепках пахом по упругим ягодицам. Шлёп-шлёп-шлёп, Господи, как ласкает слух этот звук. Ещё! Ещё! Вот если бы мошонка на холоде не поджалась, и яички болтались бы взад-вперёд, тогда картина ощущений была бы полна. А так, последнее чем остаётся наслаждаться, это приятной амортизацией моих резких дёрганых толчков.
Жанна издаёт непонятный звук: или кроткий стон удовольствия, или подвывает от боли - не пойму. «Я же просил тишины, милая!» - и звонко хлопаю её по попе, чтобы поняла мой немой приказ.
Не в силах выдержать заданного темпа, останавливаюсь. Секунда передышки. Вторая. Третья. Задыхаюсь, однако. В висках стучит. Кажется, что моё резкое отрывистое дыхание перекрывает все посторонние шумы. Слегка нахмурившись, она чуть поворачивает голову назад и косится на меня. И без того не выходя из неё, я стараюсь проникнуть глубже возможного, с силой вжимаясь в её мягкость. Немного подавшись вперёд, целую в висок: осторожно, нежно, протяжно, едва касаясь губами.
Собравшись с силами, снова вступаю в бой. Прикидывая здраво - пора заканчивать. В смысле - кончать. Быстро уже не получилось, а если ещё один-два таких перерыва, то дело вообще - труба. Отпускаю Жаннину задницу, и уперевшись руками в гранитную стену нависаю над ней. Теперь амплитуда движений и глубина проникновения не та. Неудобно. В этом высоких барышень минус. Зато контакт с её телом более плотный, что для «по-быстренькому» хорошо.
А для неё плохо. Но я-то знаю, что делаю. Знаю, что мне нужно. И это работает. Второго перерыва не будет. Ещё чуть-чуть! Ещё! Целую её в затылок, в шею. Целовал бы и в спину, всё ниже и ниже, прямо через пальто, но в моём положении так не изогнуться.
Мои движения неловки, неуверенны. Ну и пусть! Ещё! Ещё! Да! Да! Да!
Кончать в неё нельзя, наверное. На неё - неуместно. А я без презерватива опять. Оно и понятно: я их не люблю и собой не ношу. Рискую. И девки рискуют. Но как бы то ни было, чувствуя приближение финала, я выхожу из неё и встаю рядом. Вмиг сообразив, Жанна выпрямляется, хватает мой член и начинает яростно надрачивать.
Её дыхание неровное, сбитое. Рот чуть приоткрыт. Она возбуждена, чуть прикусывает нижнюю губу и смотрит на меня, пытаясь заглянуть в глаза. Я же, обнимая её за грудь и прижимая к себе, смотрю вниз, на эпицентр происходящего. А там её цепкие пальчики плотно охватили тугую плоть и частыми малоамплитудными движениями гоняют шкурку, открывая головку лишь наполовину. Остроте ощущений это не способствует, но с издержками скорости приходится мириться. Ерунда. Не до этого.
Делаю мелкий шаг вперёд, пододвигаясь поближе к каменной стене, и подталкиваю Жанну. На мгновение это сбивает её с ритма, и этот сбой добавляет ощущений от нашего незамысловатого действа. Я стараюсь двигаться навстречу её руке, но с таким скоростным темпом не совладать, не подстроиться, и всё это как-то глупо и нелепо, но мои отрывистые толчки как при полном проникновении оголяют головку и натягивают уздечку в струну, и ... всё!
Несколько отрывистых упругих залпов, и моя сперма стекает по граниту набережной. И на джинсы попала. И на ботинок. И ей на руку, и она левой ладошкой растирает её по пальцам.
Я дышу глубоко, шумно: дыхание сбилось, сердце колотиться и по-прежнему стучит в висках. Она смотрит на меня, а я на неё, и хочу поцеловать, но отчего-то не решаюсь. Что-то крепко вцепилось в меня изнутри, держит и не даёт ни пошевелиться, ни отпустить её от себя. Гаденькое такое чувство, мелкое, подлое. Давненько его не было, и вот опять. Уж не знаю, я ли урод такой или в женщине всё дело, но с Жанной я такого расклада не допускал, я вообще забыл о нём. Хотелось быть милым и остаться таким для неё навсегда. Не получилось.
Отпустило. И я Жанну отпускаю. Отступив чуть в сторону от запятнанного места, убираю хер восвояси и закуриваю, спиной прислонившись к холодному граниту. Затягиваюсь глубоко и тонкой струйкой, как учили, выдыхаю дым в вечернюю мглу.
Натянув трусики и поправив пальто, Жанна встаёт напротив меня. Оглядывает, чуть склонив голову набок, и говорит, вновь потирая пальцы:
- Противно?
- Не говори глупостей...
- Ну я же вижу, не обманывай. Влюблённый блеск из глаз исчез, и взгляд такой безучастный.
- Глупостей не говори, - настойчиво повторяю я, отметая всю остроту её наблюдений.
Она клонит голову на другой бок. «Что же тогда?», - читаю я по глазам, судорожно соображая, сказать ей правду или сладко солгать. Она отнимает у меня сигарету. Лёгкая затяжка. Резкий выдох. На секунду её лицо расплывается в облаке дыма. Так делают большинство молодых женщин, в чьих руках папироска - предмет абсолютно лишний. Не красивенько как-то, не элегантненько.
- Прости, я не люблю расставаний, - говорю я, и протягиваю руку, но вместо сигареты она протягивает мне свою холодную ладошку.
Мразь. Я снова соврал. Люблю я расставаться, ещё как люблю. Просто наслаждение испытываю, когда - раз! - и вычеркнул человека из собственной жизни. А воспоминания о женщине куда приятнее её самой. Дурак. Люблю самокопания и самобичевания. Люблю рыться в прошлом. Люблю ностальгию, страдания и боль. В превосходной степени эгоизм - всё для себя любимого.
Грею её ладошку своим дыханием, слегка касаясь губами пальчиков: знаю, что нельзя нежностей теперь, а что делать, раз она ручку протянула? Проигнорировать, оттолкнуть - будет грубо, а я так не хочу. Я бы ещё и обнял её, хочется, но нельзя, чёрт тебя дери, нельзя!
Сука! Я, кажется, опять соврал, говоря, что почти влюбился. Не было никаких «почти»...
Это было вчера вечером. Я помню, как мы с Жанной шли до гостиницы, но не очень помню, о чём говорили. Я был расстроен, но держался и виду старался не подавать. Помню сонную администраторшу, как шли по лестнице, и приглушённые бордовой ковровой дорожкой шаги, гулким эхо отдающиеся в голове, тоже помню. Помню, как боялся, что неудержимый Игорян будет Олю всю ночь «пытать», и мне придётся ночевать у Жанны, ведь духу не хватит уйти в никуда.
Прошу прощения за каламбур, но в номере ждал нежданчик. Игорян лежал на койке (один!) и смотрел телек. Оли не было. Где она - он не знал, сказав, что отпустил.
С Жанной мы прощались в коридоре. Сухо прощались, без лишних слов - это я помню отчётливо. Держась за руки, мы смотрели друг на друга. Её лицо было волевым, чуть гордым, а я боялся, что слёзы на глаза навернуться. Было больно. А в итоге, она сказала только одно слово: «Прости». А за что прощать, если было хорошо и местами даже приятно? Я тоже одним ответил: «Прощай». Получилось легко, просто и неожиданно, можно сказать, что само вырвалось.
Мы прощались навсегда, договорившись, что они уедут не позже девяти, а мы раньше не выйдем, чтобы не пересечься случайно.
Это было около её номера, а вернувшись в свой, я столкнулся с более приземлённым вопросом, грубым и пошлым.
- Ахнул? - не отрываясь от просмотра сериала, спросил Игорян.
- Не говори так. Она хорошая.
- Не сомневаюсь. А я своей гланды пощекотал разок и отпустил. Настрой чего-то пропал резко. Стареем?
- Стареем, - вздохнул я. – Пойду, погреюсь.
Горячая вода била в подставленное лицо. В закрытых глазах мелькали картины прошедшего вечера. От боли и жалости, я старался скрипеть зубами, но пломбированными это не очень-то получалось. А глаза болели. Наверное, слезились. Господи, как же глупо и обидно, как немыслимо влюбиться в шлюху и от этого переживать. Мысль о том, что волею случая я встретил родственную душу - не давала покоя. Казалось, что я обманут моей унылой, переменчивой, злой судьбой (это слова Ахматовой, если что). И с этой мыслью надо было переспать...
А теперь утро. Настроение нормальное (если, конечно, такая характеристика применима к тому, как я себя по утрам чувствую) и я не могу понять, что вчера со мной было такое. (О том, что у меня пять из шести признаков психопатии, латентная шизофрения, неврастения и что-то там ещё, я узнаю многим позже. Узнаю не только я, но и те, кто отберут у меня водительское удостоверение, разрешение на гладкое и нарезное вместе со стволами, и попытаются упрятать в заведение, на всем петербуржцам известной улице. Машину и кое-что из имущества придётся продать, и сбежать в братскую кавказскую республику, где я буду жить в горах к северу от столицы и писать эти (и не только) покаянные (и не совсем) строки. Но это будет потом...). Ну, было, и было. Было и прошло. То, что я псих, мне мама ещё в детстве говорила. И то, что я влюбчивый до жути и неприличия ни для кого не секрет - меня бабы всю жизнь с ума сводили, в прямом и переносном смысле. Растрогался, расчувствовался от блажи алкогольно-сексуальной и порции острых ощущений. Бывает, одним словом...
Позавтракав, мы идём в город. Город как город. Удаляемся от шумного столпотворения по местам сугубо историческим. Красиво. Интересно. Но, кажется, нечем уже удивить того, кто видел красоты Столицы Империи и её окрестностей. Кроме набережных. Парк Тысячелетия раскинулся при слиянии Которосли с Волгой. И прут сюда со всех сторон, гранит вытаптывая, парочки влюбленные. Игорян на скамеечке уселся, вишнёвое мороженое кушает, а я такой стою один-одинёшенек, курю и, свесившись через ограду, сильно щурясь на ярком солнце, пытаюсь дно речное рассмотреть. Печально…
Но и это ещё не всё! Уйдя с набережной, туда, где народу по-минимуму шляется, замечаю ещё одну гадость. «Пахнет чем-то горьким, чем пахнут все чужие города», - так писал Филатов. Да, пахнет. И это тоскливо. Ветер, странный какой-то, листья опавшие не гоняет. Лежат они себе смирнёхонько и лежат. Лежат и не гниют. Сухо. И нет запаха осени болотной, с её сыростью и прелостями. Обыденный какой-то воздух получается. Родной Питер, как же ты далёк! Хотя и не так уж…
Я решаю, что пора ускорять время нашей с Катей встречи. Бежать отсюда надо, бежать! Вот только в Толгский монастырь заскочим, - очень уж красивый, как говорят, и вечером уже будем в Костроме.
Письма с фронта
Я убил их всех. И троих кочевников и «бородатых братьев». Уж не знаю, что пообещал им Ибрагим, но держались они очень уж безалаберно. Убил. Положил, как в тире. Семь выстрелов - пять трупов. Фёдорыч, наверное, скорчил бы недовольную гримасу и покачал головой, узнав о моих проделках. Вопреки всем инструкциям, наставлениям и здравому смыслу, при скоротечном огневом контакте я решил оставить в живых самого потенциально опасного противника - бородача со шрамами. Это было глупо, но очень хотелось задать ему пару вопросов. И, чтобы обезвредить, я прострелил ему оба плеча. Три секунды - и все лежат. Чётко. Можно собой гордиться. Можно было бы, если бы не ка бы. Бородатый, бурча что-то невразумительное и отказавшись отвечать на первый вопрос, плюнул мне в лицо, за что тут же получил рукоятью «Беретты» по зубам. Кровь заструилась по сильно сжатым губам и потекла в недра густой лицевой растительности. Я повторил вопрос. Он снова плюнул. Такой ответ мне опять не понравился. Я ткнул стволом в окровавленный рот, как мог душевнее взглянул допрашиваемому в глаза и надавил на спуск.
Смотря как раскалённый песок впитывает кроваво-мозговой коктейль, я вспомнил о девчонке. Когда её вывели на свет божий из-за стен глинобитных, выглядела она перепуганной, это понятно, но не подавленной. Проще говоря, присутствия духа не теряла. Теперь же, стояла соляным столбом и смотрела на то же, на что и я. Необычная реакция, чего уж и говорить: когда чужая смерть волнует больше своего незавидного будущего, а то и своей собственной, дело - труба.
- А ты кровожадная, как и я. Ишь как вперилась.
Никакого эффекта попытка заговорить не возымела. Что ж, бывает. Шок - это нормально. Есть добрый десяток терапевтических методов борьбы с ним.
Итак, первый не сработал, и я приступил ко второму. Подошёл к ней вплотную и поводил перед лицом пистолетом, чтобы увидела кровь перед носом и почуяла её непередаваемый запах в смеси с горелым порохом. Результат нулевой. Тогда я эффектно перебросил «Беретту» в левую руку, демонстративно вытер кровь о рукав, и тут же впечатал ей оглушительную пощёчину. Результат был, но слабый: девушка перевела-таки взгляд на меня. Ни вздохов, ни всхлипываний, только слёзы потекли по щекам из широко распахнутых зелёных глаз. Она смотрела на меня не моргая и словно видела насквозь - полная бессмысленность взгляда. Надо было предпринять что-то более действенное, но стрелять над ухом или сильно бить в «солнышко» не хотелось. И я её поцеловал.
Глупый поцелуй, бесчувственный, безответный. Пришлось прикусить ей губу. Больно. До крови. Но это сработало.
Она дёрнулась. Отшатнулась. Потом сильно толкнула в грудь, и из прекрасных окровавленных уст посыпались такие выражения, которыми девушке из приличной семьи даже думать возбраняется, не то чтобы вслух произносить. Но я был этому рад, ведь иначе мне пришлось бы её трахнуть. А кроме стрельбы, битья и секса, иной встряски в сложившейся ситуации мне было не придумать. И если бы они не сработали, пришлось транспортировать «манекен». То ещё развлечение в моём загрантурне...
Расстегнув свою «натовку» и быстро освободив из джинсового плена напрягшуюся плоть, прижимаюсь к ней. Да, милая, да, твоё самое горячее место это то, что сейчас надо моему замёрзшему! Взяв Жанну за руку - теперь она упирается в гранит набережной одной левой - прижимаю её ладошку к своему члену и начинаю медленно двигаться.
Ощущения на грани: С одной стороны горячее, с другой холодное, и ветерок с воды в задницу задувает. Ух, красота! Но всё портит лёгкое чувство досады: как внимательный кавалер, желающий пройти по черте страсти и нежности, я забыл о главном - о смазке. Ей больновато будет, и мне не очень приятно. Ей же время надо, а я всё быстро обещал сделать. Чёрт, как глупо! Ну да ладно, хрен с ней, со смазкой - послюнявлю, по завету Дженны Джеймсон, как в прошлый раз.
Чтобы во тьме ветреной точность попадания не пострадала, отпускаю её руку, слюнявлю два пальца, и на писечку ей. Ещё раз - себе. И пошло-поехало.
Над головой шелестят шинами мчащие по мосту автомобили. Я не люблю этот приглушенный резонирующий звук, напоминающий о не самых лучших, и довольно-таки печальных, событиях. Ночной, холодный речной воздух доносит с другого берега звонкий и далёкий девичий смех, то и дело прерываемый неясного происхождения хлопками. Синим мерцанием озаряется набережная. Менты? Скорая? Пожарная? А не похер ли дым? Нет сирены - нет пожара!
С самого начала я приступил к делу на максимальной скорости. И вот теперь, минуты полторы спустя, изрядно уже запыхался. Паскудно, конечно, но с этим надо что-то делать: то ли курить бросать, то ли пить, то ли трахаться. А может, бегать по утрам начать? Вот уж хрен! Лучше уж мучиться до конца...
И я продолжаю мучиться, для ускорения концентрируясь на самом интригующем моменте позиции «сзади» - на шлепках пахом по упругим ягодицам. Шлёп-шлёп-шлёп, Господи, как ласкает слух этот звук. Ещё! Ещё! Вот если бы мошонка на холоде не поджалась, и яички болтались бы взад-вперёд, тогда картина ощущений была бы полна. А так, последнее чем остаётся наслаждаться, это приятной амортизацией моих резких дёрганых толчков.
Жанна издаёт непонятный звук: или кроткий стон удовольствия, или подвывает от боли - не пойму. «Я же просил тишины, милая!» - и звонко хлопаю её по попе, чтобы поняла мой немой приказ.
Не в силах выдержать заданного темпа, останавливаюсь. Секунда передышки. Вторая. Третья. Задыхаюсь, однако. В висках стучит. Кажется, что моё резкое отрывистое дыхание перекрывает все посторонние шумы. Слегка нахмурившись, она чуть поворачивает голову назад и косится на меня. И без того не выходя из неё, я стараюсь проникнуть глубже возможного, с силой вжимаясь в её мягкость. Немного подавшись вперёд, целую в висок: осторожно, нежно, протяжно, едва касаясь губами.
Собравшись с силами, снова вступаю в бой. Прикидывая здраво - пора заканчивать. В смысле - кончать. Быстро уже не получилось, а если ещё один-два таких перерыва, то дело вообще - труба. Отпускаю Жаннину задницу, и уперевшись руками в гранитную стену нависаю над ней. Теперь амплитуда движений и глубина проникновения не та. Неудобно. В этом высоких барышень минус. Зато контакт с её телом более плотный, что для «по-быстренькому» хорошо.
А для неё плохо. Но я-то знаю, что делаю. Знаю, что мне нужно. И это работает. Второго перерыва не будет. Ещё чуть-чуть! Ещё! Целую её в затылок, в шею. Целовал бы и в спину, всё ниже и ниже, прямо через пальто, но в моём положении так не изогнуться.
Мои движения неловки, неуверенны. Ну и пусть! Ещё! Ещё! Да! Да! Да!
Кончать в неё нельзя, наверное. На неё - неуместно. А я без презерватива опять. Оно и понятно: я их не люблю и собой не ношу. Рискую. И девки рискуют. Но как бы то ни было, чувствуя приближение финала, я выхожу из неё и встаю рядом. Вмиг сообразив, Жанна выпрямляется, хватает мой член и начинает яростно надрачивать.
Её дыхание неровное, сбитое. Рот чуть приоткрыт. Она возбуждена, чуть прикусывает нижнюю губу и смотрит на меня, пытаясь заглянуть в глаза. Я же, обнимая её за грудь и прижимая к себе, смотрю вниз, на эпицентр происходящего. А там её цепкие пальчики плотно охватили тугую плоть и частыми малоамплитудными движениями гоняют шкурку, открывая головку лишь наполовину. Остроте ощущений это не способствует, но с издержками скорости приходится мириться. Ерунда. Не до этого.
Делаю мелкий шаг вперёд, пододвигаясь поближе к каменной стене, и подталкиваю Жанну. На мгновение это сбивает её с ритма, и этот сбой добавляет ощущений от нашего незамысловатого действа. Я стараюсь двигаться навстречу её руке, но с таким скоростным темпом не совладать, не подстроиться, и всё это как-то глупо и нелепо, но мои отрывистые толчки как при полном проникновении оголяют головку и натягивают уздечку в струну, и ... всё!
Несколько отрывистых упругих залпов, и моя сперма стекает по граниту набережной. И на джинсы попала. И на ботинок. И ей на руку, и она левой ладошкой растирает её по пальцам.
Я дышу глубоко, шумно: дыхание сбилось, сердце колотиться и по-прежнему стучит в висках. Она смотрит на меня, а я на неё, и хочу поцеловать, но отчего-то не решаюсь. Что-то крепко вцепилось в меня изнутри, держит и не даёт ни пошевелиться, ни отпустить её от себя. Гаденькое такое чувство, мелкое, подлое. Давненько его не было, и вот опять. Уж не знаю, я ли урод такой или в женщине всё дело, но с Жанной я такого расклада не допускал, я вообще забыл о нём. Хотелось быть милым и остаться таким для неё навсегда. Не получилось.
Отпустило. И я Жанну отпускаю. Отступив чуть в сторону от запятнанного места, убираю хер восвояси и закуриваю, спиной прислонившись к холодному граниту. Затягиваюсь глубоко и тонкой струйкой, как учили, выдыхаю дым в вечернюю мглу.
Натянув трусики и поправив пальто, Жанна встаёт напротив меня. Оглядывает, чуть склонив голову набок, и говорит, вновь потирая пальцы:
- Противно?
- Не говори глупостей...
- Ну я же вижу, не обманывай. Влюблённый блеск из глаз исчез, и взгляд такой безучастный.
- Глупостей не говори, - настойчиво повторяю я, отметая всю остроту её наблюдений.
Она клонит голову на другой бок. «Что же тогда?», - читаю я по глазам, судорожно соображая, сказать ей правду или сладко солгать. Она отнимает у меня сигарету. Лёгкая затяжка. Резкий выдох. На секунду её лицо расплывается в облаке дыма. Так делают большинство молодых женщин, в чьих руках папироска - предмет абсолютно лишний. Не красивенько как-то, не элегантненько.
- Прости, я не люблю расставаний, - говорю я, и протягиваю руку, но вместо сигареты она протягивает мне свою холодную ладошку.
Мразь. Я снова соврал. Люблю я расставаться, ещё как люблю. Просто наслаждение испытываю, когда - раз! - и вычеркнул человека из собственной жизни. А воспоминания о женщине куда приятнее её самой. Дурак. Люблю самокопания и самобичевания. Люблю рыться в прошлом. Люблю ностальгию, страдания и боль. В превосходной степени эгоизм - всё для себя любимого.
Грею её ладошку своим дыханием, слегка касаясь губами пальчиков: знаю, что нельзя нежностей теперь, а что делать, раз она ручку протянула? Проигнорировать, оттолкнуть - будет грубо, а я так не хочу. Я бы ещё и обнял её, хочется, но нельзя, чёрт тебя дери, нельзя!
Сука! Я, кажется, опять соврал, говоря, что почти влюбился. Не было никаких «почти»...
***
Это было вчера вечером. Я помню, как мы с Жанной шли до гостиницы, но не очень помню, о чём говорили. Я был расстроен, но держался и виду старался не подавать. Помню сонную администраторшу, как шли по лестнице, и приглушённые бордовой ковровой дорожкой шаги, гулким эхо отдающиеся в голове, тоже помню. Помню, как боялся, что неудержимый Игорян будет Олю всю ночь «пытать», и мне придётся ночевать у Жанны, ведь духу не хватит уйти в никуда.
Прошу прощения за каламбур, но в номере ждал нежданчик. Игорян лежал на койке (один!) и смотрел телек. Оли не было. Где она - он не знал, сказав, что отпустил.
С Жанной мы прощались в коридоре. Сухо прощались, без лишних слов - это я помню отчётливо. Держась за руки, мы смотрели друг на друга. Её лицо было волевым, чуть гордым, а я боялся, что слёзы на глаза навернуться. Было больно. А в итоге, она сказала только одно слово: «Прости». А за что прощать, если было хорошо и местами даже приятно? Я тоже одним ответил: «Прощай». Получилось легко, просто и неожиданно, можно сказать, что само вырвалось.
Мы прощались навсегда, договорившись, что они уедут не позже девяти, а мы раньше не выйдем, чтобы не пересечься случайно.
Это было около её номера, а вернувшись в свой, я столкнулся с более приземлённым вопросом, грубым и пошлым.
- Ахнул? - не отрываясь от просмотра сериала, спросил Игорян.
- Не говори так. Она хорошая.
- Не сомневаюсь. А я своей гланды пощекотал разок и отпустил. Настрой чего-то пропал резко. Стареем?
- Стареем, - вздохнул я. – Пойду, погреюсь.
Горячая вода била в подставленное лицо. В закрытых глазах мелькали картины прошедшего вечера. От боли и жалости, я старался скрипеть зубами, но пломбированными это не очень-то получалось. А глаза болели. Наверное, слезились. Господи, как же глупо и обидно, как немыслимо влюбиться в шлюху и от этого переживать. Мысль о том, что волею случая я встретил родственную душу - не давала покоя. Казалось, что я обманут моей унылой, переменчивой, злой судьбой (это слова Ахматовой, если что). И с этой мыслью надо было переспать...
А теперь утро. Настроение нормальное (если, конечно, такая характеристика применима к тому, как я себя по утрам чувствую) и я не могу понять, что вчера со мной было такое. (О том, что у меня пять из шести признаков психопатии, латентная шизофрения, неврастения и что-то там ещё, я узнаю многим позже. Узнаю не только я, но и те, кто отберут у меня водительское удостоверение, разрешение на гладкое и нарезное вместе со стволами, и попытаются упрятать в заведение, на всем петербуржцам известной улице. Машину и кое-что из имущества придётся продать, и сбежать в братскую кавказскую республику, где я буду жить в горах к северу от столицы и писать эти (и не только) покаянные (и не совсем) строки. Но это будет потом...). Ну, было, и было. Было и прошло. То, что я псих, мне мама ещё в детстве говорила. И то, что я влюбчивый до жути и неприличия ни для кого не секрет - меня бабы всю жизнь с ума сводили, в прямом и переносном смысле. Растрогался, расчувствовался от блажи алкогольно-сексуальной и порции острых ощущений. Бывает, одним словом...
Позавтракав, мы идём в город. Город как город. Удаляемся от шумного столпотворения по местам сугубо историческим. Красиво. Интересно. Но, кажется, нечем уже удивить того, кто видел красоты Столицы Империи и её окрестностей. Кроме набережных. Парк Тысячелетия раскинулся при слиянии Которосли с Волгой. И прут сюда со всех сторон, гранит вытаптывая, парочки влюбленные. Игорян на скамеечке уселся, вишнёвое мороженое кушает, а я такой стою один-одинёшенек, курю и, свесившись через ограду, сильно щурясь на ярком солнце, пытаюсь дно речное рассмотреть. Печально…
Но и это ещё не всё! Уйдя с набережной, туда, где народу по-минимуму шляется, замечаю ещё одну гадость. «Пахнет чем-то горьким, чем пахнут все чужие города», - так писал Филатов. Да, пахнет. И это тоскливо. Ветер, странный какой-то, листья опавшие не гоняет. Лежат они себе смирнёхонько и лежат. Лежат и не гниют. Сухо. И нет запаха осени болотной, с её сыростью и прелостями. Обыденный какой-то воздух получается. Родной Питер, как же ты далёк! Хотя и не так уж…
Я решаю, что пора ускорять время нашей с Катей встречи. Бежать отсюда надо, бежать! Вот только в Толгский монастырь заскочим, - очень уж красивый, как говорят, и вечером уже будем в Костроме.
Письма с фронта
Я убил их всех. И троих кочевников и «бородатых братьев». Уж не знаю, что пообещал им Ибрагим, но держались они очень уж безалаберно. Убил. Положил, как в тире. Семь выстрелов - пять трупов. Фёдорыч, наверное, скорчил бы недовольную гримасу и покачал головой, узнав о моих проделках. Вопреки всем инструкциям, наставлениям и здравому смыслу, при скоротечном огневом контакте я решил оставить в живых самого потенциально опасного противника - бородача со шрамами. Это было глупо, но очень хотелось задать ему пару вопросов. И, чтобы обезвредить, я прострелил ему оба плеча. Три секунды - и все лежат. Чётко. Можно собой гордиться. Можно было бы, если бы не ка бы. Бородатый, бурча что-то невразумительное и отказавшись отвечать на первый вопрос, плюнул мне в лицо, за что тут же получил рукоятью «Беретты» по зубам. Кровь заструилась по сильно сжатым губам и потекла в недра густой лицевой растительности. Я повторил вопрос. Он снова плюнул. Такой ответ мне опять не понравился. Я ткнул стволом в окровавленный рот, как мог душевнее взглянул допрашиваемому в глаза и надавил на спуск.
Смотря как раскалённый песок впитывает кроваво-мозговой коктейль, я вспомнил о девчонке. Когда её вывели на свет божий из-за стен глинобитных, выглядела она перепуганной, это понятно, но не подавленной. Проще говоря, присутствия духа не теряла. Теперь же, стояла соляным столбом и смотрела на то же, на что и я. Необычная реакция, чего уж и говорить: когда чужая смерть волнует больше своего незавидного будущего, а то и своей собственной, дело - труба.
- А ты кровожадная, как и я. Ишь как вперилась.
Никакого эффекта попытка заговорить не возымела. Что ж, бывает. Шок - это нормально. Есть добрый десяток терапевтических методов борьбы с ним.
Итак, первый не сработал, и я приступил ко второму. Подошёл к ней вплотную и поводил перед лицом пистолетом, чтобы увидела кровь перед носом и почуяла её непередаваемый запах в смеси с горелым порохом. Результат нулевой. Тогда я эффектно перебросил «Беретту» в левую руку, демонстративно вытер кровь о рукав, и тут же впечатал ей оглушительную пощёчину. Результат был, но слабый: девушка перевела-таки взгляд на меня. Ни вздохов, ни всхлипываний, только слёзы потекли по щекам из широко распахнутых зелёных глаз. Она смотрела на меня не моргая и словно видела насквозь - полная бессмысленность взгляда. Надо было предпринять что-то более действенное, но стрелять над ухом или сильно бить в «солнышко» не хотелось. И я её поцеловал.
Глупый поцелуй, бесчувственный, безответный. Пришлось прикусить ей губу. Больно. До крови. Но это сработало.
Она дёрнулась. Отшатнулась. Потом сильно толкнула в грудь, и из прекрасных окровавленных уст посыпались такие выражения, которыми девушке из приличной семьи даже думать возбраняется, не то чтобы вслух произносить. Но я был этому рад, ведь иначе мне пришлось бы её трахнуть. А кроме стрельбы, битья и секса, иной встряски в сложившейся ситуации мне было не придумать. И если бы они не сработали, пришлось транспортировать «манекен». То ещё развлечение в моём загрантурне...
