Я считал задание выполненным и был счастлив. Вот он я. Вот она напротив стоит, руками машет, кричит что-то. А я не слышу. Улыбаюсь. Мы смотрим друг другу в глаза. Солнце печёт нещадно. Романтика. Между нами искра. Буря. Мне бы подойти к ней близко-близко, обнять крепко-крепко, снова целовать. И всё было бы, как в кино...
Впрочем, кино и так получилось. Но совсем другого жанра.
Над ближайшим барханом показалась крыша грузовичка привозившего воду и что-то ещё. Одним прыжком преодолев разделявшие нас метры, я сильно ударил свою спутницу в дых и повалил обмякшее и замолчавшее тело на горячий песок.
Зло прошипел:
- Тихо лежи! Не шевелись, а то обоих убьют...
Извиваясь, как ящерица, я пополз к ближайшему трупу – его «калаш» с подствольником был как никогда кстати. Да и позиция рядом недурственная: дом, забор-лабиринт, батарея пустых бочек, кучи какого-то хлама (чурки, они и в Африке чурки - даже пустыню засрали). В общем, даже при самом худшем для меня раскладе, им всё равно не удалось бы сходу меня выкурить.
План был прост: проползти вдоль заборчика в нужную сторону, смотря, откуда будет заезжать грузовик, подпустить его метров на двадцать, высунуться и жахнуть из подствольника. И всё.
Я много планов в жизни строил, и всегда всё шло через жопу. Причём, чем грандиознее план, тем извилистее этот путь и оглушительнее провал. Тот план был до неприличия прост, а провалился с завидным грохотом.
Едва задрипанный «Исузу» скатился с бархана, и, поддав газку, пердя сизым выхлопом, устремился прямиком по центральной «улице», эта чёртова сучка вскочила, завизжала, и побежала прочь. В никуда. В голую пустыню. А грузовик свернул ей наперерез.
Задача усложнилась до предела. Бежать за ней было нельзя - на открытом месте не повоюешь. Грузовик из подствольника не достать, разве что наудачу. Далеко, чёрт! Да и просто так не расстреляешь - если кто в кузове залёг, тогда завяжется бой с непонятным исходом. И я решил рискнуть всем. Точнее, девкой. Я просто-напросто позволил им догнать её.
Когда «Исузу», нагнав жертву, остановился, из него вылезли четверо. Двое из кабины и двое из кузова, как я и предполагал. Они громко смеялись и что-то кричали. Что именно, я не понимал. Стреляли в воздух и сжимали «кольцо» вокруг девчонки, истерично мечущейся в разные стороны.
Стрелять было нельзя - могло зацепить девчушку. А раненую, я бы её не довёз, ведь не было даже убогой аптечки с бинтами, не говоря уже об обезболивающих, антисептиках и, тем более, спецпрепаратах. В голове крутился извечный русский вопрос: «Что делать?». И тогда мне вспомнились слова Фёдорыча: «В бою надо быть хладнокровным или наглым. Наглость - второе счастье, и враг может принять её за безрассудство или отвагу. Первого остерегаются умные, второго - все остальные».
Приободрившись и не мудрствуя лукаво, я вышел из-за укрытия и направился к «цирку». Бородатого и замотанного в тряпки по всем пустынным правилам, отличить от своего на таком расстоянии (метров сто было) они меня не могли. Я это знал и, повесив автомат на плечо, неторопливыми, уверенными, широкими шагами пёр на супостатов. Это была та самая безрассудная наглость.
Поначалу они меня даже не замечали, и я успел пройти метров двадцать, прежде чем в мою сторону прозвучал первый шутливый вопрос:
- Что же она бежит от вас? Ебёте плохо?
И толпа будущих мертвецов взорвалась смехом. Я эту юморину поддержал, и тоже заржал, как мог натуральнее. Вступать в диалог было нельзя, меня сразу выдал бы акцент. За это я получил второй риторический вопрос-насмешку:
- Или вам запретили её трогать, и вы так усердно дрочите, что и бегства не заметили?
По пустыне прокатилась новая волна пошлого ржача. К слову, арабы, как и кавказцы, в любом приступе истеричности повизгивают. И я тогда очень несвоевременно подумал, что будь мы в саванне, подобная визготня вполне смогла бы приманить стаю гиен. Тем временем, я сократил ещё метров тридцать.
И всё-таки их что-то насторожило. Может быть моё затянувшееся молчание, а может смерть почуяли. Не знаю. И едва я успел сделать ещё десяток шагов, как все четверо, замолчав, уже смотрели на меня, и, как только ближайший начал наводить автомат в мою сторону, я крикнул по-русски:
- Ложись!
Но она осталась стоять. А я, в прыжке вскинув «калаш», полоснул длинной очередью по двум крайним боевикам. Опасно, конечно, поливать очередями в присутствии заложника, но в той ситуации другого выхода не было. Тем не менее, оба упали, а она осталась стоять. Я вскочил, и снова в кувырок. На одиночный переводить было некогда, и я снова секанул очередью. Третий упал.
И мы остались один на один. Я и он - глубоко несчастный человек, которому довелось пожить чуть дольше товарищей. А между нами она, вновь оцепеневшая от ужаса, и служащая хорошим прикрытием моему врагу. Он тоже немного растерялся, однако, в панику не впал. Умело и грамотно прикрывался девчонкой, но ответного огня не открывал. А я тем временем, таки скинув флажок предохранителя на одиночный огонь, приближался. В рваном темпе, приставными шагами скакал то влево, то вправо, на ходу обстреливая противника с обеих сторон и не давая высунуться из-за «прикрышки». На рыхлом песке подобные манёвры удавались плохо, движения были медлительны и смазаны, но и этого хватило. Всё же огромная разница в уровне подготовки давала о себе знать, и я надвигался на бедного араба, как сизая туча на «град Петров» душным июльским вечером. Неминуемо. Неотвратимо. Возможно, он даже почуял в жарком сухом воздухе запах безысходности. Ведь я, что та туча, собирался его «замочить».
Больше всего я боялся, что он вот-вот очухается и начнёт действовать грамотно: либо прижмётся к заложнице вплотную, либо, что ещё хуже, начнёт стрелять прямо через неё. В столь щекотливой ситуации, я поступил бы именно так. И когда между нами оставалось метров пятнадцать-двадцать, я снова закричал:
- Падай, сука! Падай!!!
Похоже, что мой разъярённый рык оказал более сильное давление, чем стрельба. Девка-то осталась стоять, а вот у бедуина нервы не выдержали. Вдруг он метнулся в сторону, собираясь не то бежать, не то кувыркнуться, но что-то пошло не так, и он упал. Упал, и тут же получил пулю, даже не успев приподнять от песка буйную головушку.
Всё закончилось, как и патроны в рожке моего автомата.
Я подошёл к причине моих трудностей и несчастий, и снова сильно ударил её в дых. Плюхнулся на песок рядом с обмякшим и упавшим на колени юным телом, погладил длинные шелковистые волосы и, как мог нежнее, спросил:
- Что же ты делаешь, тварь? Я кому сказал - «Лежать»! А?! Чего молчишь? Скажи что-нибудь...
Я прекрасно понимал, что после такого удара дышать невозможно, не то, что говорить, и продолжал гладить по загривку свою «ненаглядную». Я не испытывал злости. Не собирался выяснять истину и заниматься нравоучениями, воспитывать послушание или вселять страх. То была оправданная жестокость в общении, столь необходимая для нормализации психофизиологической деятельности моей «подзащитной». А когда она отдышалась и, наконец-таки, посмотрела на меня, я дрогнул. От жалости и умиления дрогнул. Такая детская беззащитность стояла в наполняющихся слезами глазах, такая покорность обстоятельствам и судьбе. И я нежно обнял её за плечи, прижал к себе, чтобы она почувствовала и поняла, что не одна. Что я буду с ней до конца. До конца этой истории, но никак ни жизни...
... До границы мы добрались быстро и без происшествий. Уж не знаю, как они вычислили место нашего появления, но нигерские пограничники нас уже ждали. Приняли радушно, вопросов лишних не задавали, до посольства (или это было консульство?) сопроводили. Сам посол (консул?) долго кудахтал и скакал вокруг нас молодым козлом, пытаясь во всём угодить. А выяснив потребности, незамедлительно поспешил доложить куда следует. Я же связался с генералом по закрытому спутниковому каналу, а он в ответ прямо таки расплылся в похвальбе. Так и сказал: «Молодец. Жду».
Утром, военным спецбортом нас перекинули на Мальту, где мы провели два дня и одну ночь. Неизвестно к чему были эти сложности и задержки, но такой мини-отпуск пришёлся мне по душе. Да и слово «Мальта» всегда как-то по-особенному ласкало слух, но со старлейским жалованием и образом жизни офицера подразделения названия которого вслух произносить не рекомендуется, добраться до неё представлялось возможным лишь по выходу в запас, если не в отставку. Либо в медовый месяц, если жениться на Миле. Правда, этот вариант я оттягивал, как мог, и искренне надеялся на понимание генерала, а если очень повезёт, то и на его поддержку.
Так вот, вечером второго дня нас «депортировали» на Родину, прямым рейсом на Домодедово, где мы и расстались навсегда. Её прямо от трапа забрал «Мерседес» с дипломатическими номерами, а я ещё четыре часа просидел в аэропорту, ожидая рейса на Питер.
И всё было неплохо. Жизнь шла, служба продолжалась, женитьба тормозилась. И прошёл почти год, когда в свет вышла книга начинающей писательницы Евгении М....., в которой она удивительно красочно описала Ливию с её историей и традициями. И пустыню. И свои приключения среди песков. И нашу ночь на Мальте она тоже не забыла. Мало того - сильно приукрасила, нескромно преувеличив мои сексуальные возможности.
И генерал об этой книжке, конечно же, узнал.
На том моя служба и закончилась...
А ту ночь на Мальте я, наверное, никогда не забуду. Да нет, точно никогда - вся жизнь поломалась. Но сейчас не о том.
Говорят, что там лучший в мире климат. Ну, хрен его знает - как по мне, так весной в средиземноморье везде хорошо. Конечно, номера в приличной гостинице да шикарной кровати, стоимостью в пять моих окладов, для романтики не хватало. Более того скажу - вообще её не было, романтики этой. Ну откуда ей взяться, на военной-то базе? А если верить тому, что Женька в книжице своей понаписала, то была, и очень даже. Территория за высоким белым забором с колючкой поверху, вышки с автоматчиками, часовые с собаками, да лучи прожекторов по периметру бродят, а мы в отдельном маленьком домике. Мы, и только мы.
Любой, кто хоть раз в карауле был, вам скажет: в пизду все эти ночные бдения с разводом по форме и прочими уставными прелестями. Собаки то воют, то лают, то порываются куда-то; парни на вышках, те вообще спать обучились в любых положениях, а если не спят и не дрочат, то прожекторами играют, дискотеку устраивая; офицер, тем временем, спит или киношку смотрит; а ты ходишь, как дурачок, вдоль забора туда-сюда, и приплясываешь, словно на танцполе. Утрирую, конечно, но вместе или по отдельности, в той или иной степени, всё это имеет место быть в любой армии мира. А у нас романтика, видите ли: панцирная койка поскрипывает, и бегающие за окном лучи так красиво разбиваются натянутой на окне, типа тюля, сеткой. А я, тем временем, о парнях думаю, что на вышках сейчас: они ведь знают где мы, и смотрят сейчас с завистью на крышу нашего домика, и глаза у них, как рентгены, и фантазии буйные, и рука шевелится всё быстрее и быстрее.
А дальше в наших восприятиях реальности разница совсем уж жуткая. Передо мной девчонка-ровесница. Ну, почти ровесница - на два года младше, но я такую мелкую разницу не учитываю, и считаю её молодой, а себя уже стареющим. Такое положение дел мне откровенно льстит. Она недурна собой, помылась-причесалась, посвежела, и вообще в себя пришла окончательно. Перед зеркалом всё крутится и щебечет беззаботно, а глазки блестят, как маслины. А я у окна сижу на стуле убогом, плечом в стену упёрся, локоть на подоконнике, и то в окно смотрю, то на неё поглядываю. Ну, приятно, конечно, ничего не скажешь, когда такая деваха рядом, а у тебя никакой уж почти месяц не было. Мысли об одном только, и чувствую, что привстал у меня, но вида заинтересованного стараюсь не подавать. А с её слов выходит, что я совсем уж красавчик загорелый и моложавый, к тому же, несмотря на всё случившееся, скромный и робкий, но искоса глазами её пожирающий. И всего этого во мне так много, что ей, опытной роковой обольстительнице, аж до скрежета зубного охота обаяшку неопытного. И поскольку все верчения хвостом парнишку застенчивого так и не проняли, то ей самой пришлось взять быка за рога.
Ну да, взяла. А как не взять, когда силы не равны, и непонятно кто кого хочет сильнее, но условия диктуешь явно не ты? Я так прикинул: либо спать, либо переспать. Глупое и пошлое желание поборол, и выбрал вариант номер два. Она, значит, перед зеркалом сидит, и в который уж раз, невесть где добытой расчёской прихорашивается, то и дело на меня косясь. Ну, я к ней подхожу, со стулом вместе на пол-оборота разворачиваю, а она взвизгивает, озорно так, и спрашивает кокетливо:
- Ты что?
- Я то же, что и ты.
Глупость сказал, конечно, но какие ещё могут быть слова, когда перед лицом девчачьим штаны бугрятся?
- Не-е-е-т, - улыбаясь, чуть отвернув голову, мычит Женька.
- Ну конечно нет, - говорю я, схватив её руку и положив на бугорок. - Я ни о чём таком и не думаю даже.
Ясен хер, что не думаю - поздно думать, коли действие уже пошло. Тут, что гладь, что не гладь, а больше уже станет, да и мне невмоготу больше ждать да терпеть. В общем, понеслось.
Женька, я скажу, девчонка нескромная оказалась. К делу подошла с энтузиазмом: слюнки, причмокивания, безуспешные попытки взять поглубже. Очень мило, мне приятно, но по технике - на троечку. Но и это не беда, если взять управление на себя, что я, собственно, и сделал.
И вот стою перед ней, левой рукой за челюсть придерживаю, голову ей запрокидывая, а правой себя за конец, и с каждым движением туда-сюда шкурку гоняю. Движения мои медленные, я бы даже сказал, что заботливые. А она руками мне в бёдра упёрлась, и чуть сопротивляется, что меня весьма и весьма заводит. И ресничками своими, от природы пушистыми, так и хлопает. А уж те ощущения, когда она слюнки сглатывает, и в этот момент язычок так напрягается, а я зубки её чувствую - словами не передать. Стою я, значит, бабу ебу, жвачку жую. И в момент очередного сглатывания мне так хорошо стало, что я «жову» свою проглотил и поперхнулся. Ну, конечно, кашлянул рефлекторно. Да мощно так, что меня аж чуть пополам не перегнуло. Естественно, что я её как за челюсть держал, так за собой и потянул, чтобы хер изо рта не выпал. Она, наверное, испугалась - так глаза её налились страхом и недоумением. А я работу продолжаю и спешу её успокоить:
- Ничего, - говорю. - Просто, приятно так, что я жвачку сглотнул.
И, как мог ласковее, в глаза ей смотрю. А она как заржёт, да как фыркнет, что, видимо, слюнки носом пошли. А ты видел когда-нибудь смеющуюся бабу с хуем во рту? А это, доложу, не только мило и забавно, но ещё и очень кайфово, как зрительно, так и осязательно. В общем, меня это так подстегнуло, что я почти сразу и кончил. Разумеется, в рот. Разумеется, не предупредив. А «там» «добра» о-го-го сколько скопилось! Она отстраниться попыталась, но только пальцы у меня цепкие, да и дальше стула не убежишь.
