Вытираю хер маленьким махристым полотенцем. Выхожу.
В комнате продолжается экшен. Жанна лежит на спине, а Игорян, обхватив закинутую на плечо её левую ногу, наяривает что есть мочи. Оля всё также яростно писечку теребит. Омерзительно. Я тут лишний. Одеваюсь и говорю:
- Ну, вы тут резвитесь дальше, а я прогуляюсь пойду. Вам купить чего?
- Вискарика, и девочкам «Апероля», - отвечает Игорян. - И пожрать чего-нибудь возьми, а то я сегодня отсюда уже не выйду.
Уходя, я искоса гляжу на Жанну и испытываю невнятное чувство, неописуемое, ведь она провожает меня взглядом...
Вечер. Стемнело уже, но город не спит. Мчатся и гудят автомобили, снуют пешеходы, горят неоновые вывески магазинов. Я иду, и не знаю куда. Мысли сумбурны и печальны. Катя, Царское, Оля, Жанна, дорога, гостиничный номер, мутное будущее... Уходя от центра (если это был центр, конечно), сворачиваю на улочку с односторонним движением. Улочка так себе: мусор на тротуаре, покосившийся деревянный забор, по виду ровесник революции, фонари горят через два, а навстречу группа нетрезвой молодёжи. Вот думаю, и всё: правда, справедливость и карма мгновенная за грехи мои тяжкие. А Игорян, мой Рэмбо карманный, где-то там. Пиздец...
Иду «на Вы», как учил поступать в таких случаях Игорян, мысленно прощаясь с часами, телефоном, наличкой, передними зубами и общим сюжетом оставшегося отпуска. Но, - о чудо! - ребята расступаются, как море перед Моисеем, и я, с видом контуженого героя, прохожу между ними. Что ж, могло быть хуже. Пронесло (в том смысле, что обошлось, а не обосрался).
Удаляюсь, и слышу за спиной:
- Хули встал, Сань? Пошли.
- Вы глаза его видели? Злые какие, как у моего майора из учебки. Тот ещё головорез был...
Похвально. Спасибо тебе, неведомый майор...
***
Весь оставшийся вечер мы потребляем съестное и употребляем спиртное. Нет разговоров за жизнь, нет лёгкого непринуждённого веселья, ни черта хорошего нет. Я угрюм, молчалив и задумчив. А Игорян, как обычно, когда выпимши, травит армейские пошлости. Хмельные девки ржут, и если к Оле претензий нет, то у Жанны это получается как-то натянуто. Но время идёт, бутыли пустеют и тянет ко сну, а пьяного секса пока что ещё никто не отменял. А я уже и не хочу ничего, но мы снова делимся на пары, и с Олей уходим в душ.
Данная сценка из области кино и литературы, всегда была для меня привлекательна, но я держал её в резерве, боясь разочарования. Это как сиськи. В детстве и юности казалось, что наступит тот день, когда я их увижу, и тогда стану самым счастливым человеком на Земле. А если ещё и потрогать удастся, то вообще наступит верх блаженства. День такой настал. А в итоге что? Сиськи, как сиськи, хоть и были идеальны. Но для рук они оказались хуже, чем для глаз, а воображение продолжало рисовать картины куда как более радостные, чем созерцание. Это как минет, всегда больше всего привлекавший в порнухе, а в жизни оказавшийся ещё более печальным, чем сиси. Ведь рядовая барышня глубоко не берёт - её тошнит. В рот ей не кончай - её тошнит. Не глотает - тошнит. Беда с ними. Мрак. Зато проституточки безотказны. Но за деньги это не совсем то, что надо. Это лишь для тела. А удовлетворение душевных порывов где? Но сейчас инициатором выступает дама, я же пьян и бесстрашен. Пусть будет что будет.
Тесный душевой уголок. Мощные струйки тёплой воды ощутимо щекочут тело. Стекло ограждения мгновенно запотевает. Весь вечер возбуждённая и до сих пор неудовлетворённая, Оля всем своим видом выказывает нетерпение (не самое распространённое явление среди баб этой «профессии»). Она меня намыливает крошечным бруском гостиничного мыла. Она трётся об меня. О Божечки, какие титанические усилия она прикладывает, чтобы обратить мою вялость во что-то пригодное для использования. Её «боевые ляхи», мощная грудь, красивое лицо, грация движений - всё это способно свести с ума и заставить кончить чуть ли не от мыслей о предстоящей близости. Но только не сейчас, когда я потерян на внутренней борьбе, когда я на сломе.
Как бы там ни было, то, что должно стоять, вечно лежать не может, и, уперев Олю в кафельную стенку, я пристраиваюсь сзади. То ли спьяну, то ли от внутреннего раздрая, тыкаюсь-тыкаюсь, а попасть не могу. Оля смеётся и своей ручкой помогает, а мне не смешно и не стыдно - я теряюсь в догадках о том, почему ебу не ту, в которую влюблён, не ту, которая питает симпатии ко мне, а эту сучку развратную.
Мысли мыслями, а дело с мёртвой точки не движется. Вообще, меня алкоголь тормозит, да и желанием не горю, но не до такой же степени, чтобы вообще ничего не чувствовать. Уж полночь близится, а Германа всё нет, как говорится...
А тем временем мне душно, я устал, и немного тошнит, как возбуждённого французского бульдога. Я уже понимаю, что ничего не получится, просто не хватит сил. А ещё... ещё... я шпилю её без гандона. Почему? Ей всё равно? Вряд ли. Пьяна и забыла? Может быть. Но мне уже как-то по...
***
Просыпаюсь утром. Солнце глаза режет сквозь закрытые веки. Лежу, прислушиваюсь к своим ощущениям. Пустой желудок, вроде как, скручивает. Виски пульсируют, и удары эти отдаются во лбу. Горечь во рту. Подташнивает. Короче, обычное моё похмелье. Что ж, бывало хуже.
Шарю руками по кровати. Оказывается, что я лежу на самом краю, на спине, справа. А слева пусто. Но рядом кто-то сопит, неприятно так, похрюкивая. Игорян, наверное. Надеюсь, что именно он.
Так, а что было вчера? Помню, что в душе случилось. Помню, как голый и мокрый стоял на четвереньках на холодном кафельном полу и блевал в унитаз. Потом, вроде как, жить стало полегче и, дождавшись пока Игроян Жанну «отжарит», мы снова пили, благо, закупился я щедро. А потом... потом... потом ничего не помню.
Собравшись с духом, открываю глаза. Яркий свет слепит. Больно. Мозг взрывается и распадается на атомы. Несколько секунд спустя прихожу в себя.
Я действительно один. Пересиливая боль, сажусь на краю кровати. Mon Ami на соседней койке сопит, тоже один. На тумбочке деньги и записка. Беру её, чтобы прочитать, но изнутри подкатывает, и я бегу к толчку. Еле-еле успеваю. Сижу на полу, глотаю горькие слюни, читаю: «Мы не проститутки. Было хорошо. Прощайте...».
Возвращаюсь в комнату. Расталкиваю Игоряна. Он мычит и матерится.
- Вставай, твою мать. Вставай!
Я срываю с него одеяло.
Голый, мускулистый, с расцарапанной спиной, он отрывает от подушки опухшую рожу, переворачивается и садится на кровати.
- Ну чё ты...
- На, - сую ему записку. - Читай.
- Чё читай? Девки где?
- Ты бы себя видел, девки... Ушли они.
- Куда ушли?
- Ты дурак, что ли? Я откуда знаю?
У Игоряна глаза ребёнка, у которого отняли игрушку - широко раскрытые, обиженные, вот-вот слезу дадут. Я вслух читаю ему записку и кивком указываю на оставленные деньги.
- Мне кажется, нас наебали... - говорит он.
Мы разные, и если мне плохо, но ясность мысли сохраняется, то он наоборот, не страдает физически, но тупит с похмелуги сильно.
- Вы поразительно догадливы, друг мой, - отвечаю я. - Одевайтесь. Пожрём, и в путь.
Кушаем через силу, плотно и даже бесплатно - добрые девочки (девочки, ха!) заботливо оставили в прихожей талончики на завтрак. Заплетающимися шагами, долго плетёмся до машины. На улице хоть и солнечно, но похолодало. Весьма приличный ветерок освежает и бодрит. Людей мало вокруг, да и вообще городок стал симпатичней, приветливей, что ли. Пока машина прогревается, мы стоим рядом, курим, и вяло спорим о том, кто первым рискнёт правами.
- Тебя блевать не тянет, вот и едь, - говорю я, тыча Игоряна в грудь двумя пальцами с зажатой сигаретой.
- А у меня сил нет руль крутить, - придавленный весомым аргументом отговаривается он. - А ты вчера сфилонил - напился и уснул. А мне и остатки допивать пришлось, и Оле вдуть, а то она пожаловалась, что у тебя ничего вышло. И ты хочешь, чтобы я снова всё за тебя сделал?
- Сука...
- Сам козёл...
Я сажусь за руль. Мы едем в Переславль-Залесский.
Трасса М8 «Холмогоры». Медленно здесь не ездят. Название само за себя говорит: дорога приятная и виды прекрасные. Не скрою, что любимая и всегда восхваляемая Ленинградская область в этом плане сдувается полностью. Чтобы не разбивать образовавшуюся колонну, вкручивать приходится больше желаемого и комфортного - у нас так не ездят, за исключением отдельных выскочек. Но я этому даже рад, ведь утренние гонки заряжают настроением. А Игорян рядом кислый сидит, молчит. Он переваривает вчерашнее, вновь и вновь прокручивая особо приятные моменты. Это нормально.
Через сорок минут мы на месте.
Первый монастырь у дороги. Фёдоровский. Алкаш-попрошайка, у входа получивший полтинник, желает нам всяческих благ, неистово креститься и обещает поставить за нас свечку. Пиздит как дышит - по глазёнкам краснющим видно. Монастырь как монастырь: темно, прохладно, безлюдно, тихо. Одним словом - хорошо, всё как мне нравится, и в то же время - ничего особенного. По свечке ставим, крестимся. В лавке магнит на память беру, и дальше погнали.
Второй монастырь, что на холме у Плещеева озера - Горицкий, кажется, побольше да побогаче. Смотреть, правда, нечего.
Третий. Как называется, мы не знаем, но красивый. Но народу много понаехало. Щей в монастырской трапезной отведали и дальше полетели, в Ростов Великий.
В Ростове мы бродим по тихим безлюдным улочкам среди малоэтажной застройки. Пылим по гравийной дорожке вдоль озера Неро и рассуждаем о бабской сущности и сучности, жизни и философии, и умалчиваем о том, что у каждого на душе. В Кремле шляемся по местам съёмок «Иван Васильевича» и ничего не узнаём. Здесь всё хорошо, всё красиво и с размахом, только ни чувств ни эмоций всё это не вызывает - наверное, я сюда ещё когда-нибудь вернусь, чтобы понять это место.
Мы возвращаемся к машине, курим, и ночевать решаем в Ярославле.
***
Пролетают города. Одометр мотает километры. Гостиницы и рестораны сменяют друг друга. Золотое кольцо – это, конечно, круто. Хотя, ещё не доехав и до середины, начинается пресыщение церковными да историческими ценностями.
Набережная реки Которосль. Гостиница «Юбилейная». Ярославль. Въехав в город уже затемно, и бросив вещи в номере, мы бродим по центру. Это единственный на нашем пути мегаполис и подобная прогулка обязательна. Центр ночью, до скрипа в сердце, напоминает нам Садовую в районе Апрашки. И что-то как-то мне взгрустнулось. Не по родным местам. По ней. Ведь её пристрастия к красивым видам делятся между городом и природой поровну. На природе мы бывали, а в городе - нет. А могло бы получиться романтично, ведь я знаю множество историй об исторически-криминальном районе Апраксиного двора…
Мы шикуем - ужинаем в шаурмячной. Заведение сетевое, чисто местное, популярное. «А вам это добавить? А это? А во что завернуть?», - не унимается кассирша. - «Чай, кофе, пиво? Какое кофе (какоЕ!)? Эспрессо? А может быть наш фирменный попробуете, американо с имбирём и корицей?». Да, конечно, да. Мы попробуем вашу бурду и даже сделаем вид, что крайне заинтересованы впариванием самого дорогого, что у вас есть. Платим какую-то немыслимую, даже по Питерским меркам, сумму. Мысленно раздеваем (а Игорян, быть может, даже насилует) кассиршу, девочку приятную, улыбчивую и наштукатуренную, с глазами доверчиво-провинциальными. Сидим молча, жуём шнягу (а по-другому это чудо кулинарной мысли не назвать), слушаем историю из-за соседнего столика, о драке на «Арене 2000». Ну, вяленько, вяленько, что тут скажешь. Вот в Питере, если уж пошло месиво, то это больше на геноцид похоже, или на революцию, а тут десяток человек по шарабану получили, да разбежались, кто смог, пока ОМОН не подоспел. Но рассказчик воодушевлён не шуточно, и слушатель с открытым ртом сидит, слюню разве что не пускает. Мы, переглянувшись недоумённо, доедаем-допиваем, и выходим.
Подхваченные толпой вечернего мегаполиса, мы уносимся куда-то туда, в сторону центра, примерно.
- Ну что, продолжим? - вопрошает Игорян, пялясь на задницу немолодой впередиидущей барышни.
- Водка? Бабы?
- Я эти тождественные экзистенциальности не разделяю.
- Сам-то понял, что сказал?
- Я говорю - иррациональность бытия определяется формами мышления неподвластными структуризации логических умозаключений.
- Ну, тогда я тебя уважаю!
Я хлопаю его по плечу и, разразившись диким смехом, на какой способны только друзья, мы смотрим в светлое будущее, такое мимолётное, такое недалёкое, ограниченное лишь завтрашним рассветом...
У дверей паба, на улице не скажу какой, толпятся люди. Всё как обычно: несколько матерных крикунов, пара перепуганных девок к стенке жмётся, и толпа зевак, жаждущих хлеба и зрелищ, вокруг них полукругом выстроилась. Всё бы ничего, Игорян бы их растолкал, и прошли бы мы внутрь спокойненько, да только девки знакомы. Наши девки. Оля и Жанна.
Потоптавшись немного рядом, поняв из-за чего весь сыр-бор и оценив обстановку, решаем вмешаться. Игорян решает, если быть точным. Я - честь и совесть нашего маленького коллектива. Он - стратегический ум и главная боевая единица.
- Значит так, - говорит он. - Раз этому хлыщу еблище уже разбили, значит, самое интересное мы пропустили. Значит, победитель уже определён, и кроме пустого пиздежа ничего боле не будет. Значит, пора вмешаться.
Честно признаться, я не в восторге. По моему убогому разумению, в мире не так уж много вещей, ради которых стоит две недели щеголять фингалом (это как возможный минимум). А если по зубам прилетит? Зубы - это дорого.
А Игорян, он из другой вселенной. Он с ума сходит, звереет, заводится от запаха и вкуса крови. Его водкой не пои, дай только мрази по чайнику настучать. И ему всё равно, своя ли кровь, чужая. Он беспощаден, если видит цель. Он бьёт только наверняка, как учили.
Он об этом много рассказывал, и кое-чему научил меня. Постулаты просты: бить твёрдым в мягкое, мягким в твёрдое. Удары головой, локтем и коленом - исключение. Если говорить проще, то кулаком в корпус, а открытой ладонью в голову. Открытая ладонь - это когда удар наносится её мякотью, то есть основанием, тем местом, где ладонь переходит в запястье. Удар очень опасный. Не столь быстрый, как кулачный, он больше похож на сильный толчок, и в этом кроется его мощь. Энергия удара получается направленной не на внешнюю часть ударяемой поверхности, а вовнутрь. Как частность, существует ещё удар ребром ладони - быстрый, резкий, рубящий с замаха, наносимый в висок или по шее, при хорошей постановке, он может стать фатальным. Очень эффектный в исполнении Стивена Сигала, в процессе отработка на мешке с песком и на «лапах», он стал для меня одним из любимых, но не самым. И ещё: бить надо так, чтобы наверняка, чтобы если не убить, так покалечить.
В паре тезисов обрисовав план дальнейших действий, Игорян хлопает меня по плечу, и злым шёпотом командует - «Погнали!».
Молча, чтобы не привлекать лишнего внимания, я прорезаюсь сквозь толпу. Игорян за мной. Липкий страх разливается по телу - до кульминации четыре шага.
