Где они взяли шесть канистр жидких нечистот, для меня так и осталось загадкой, я лишь надеюсь, что не своё заготавливали, ведь процесс для троих не быстрый. Однако следует заметить, что запись из всех источников была вскоре удалена (а это, хоть и косвенно, кое-что подтверждает), и с нашего ресурса в том числе.
И всё это безобразие продолжалось полторы недели, а я, мучимый тоскливым ожиданием и бездельем, сидел пред ноутбуком и жадно глотал весь бред комментариев. Ане не звонил из принципиальной гордости. Она тоже молчала. А потом новости стали реже, а их содержание не таким уж хулиганистым и безобидным. Началось...
Поножовщина на рынке, в результате которой двое чурок убиты; поджоги ларьков с шавермой; пропала маленькая девочка; в парке изнасилована старушка, оказавшаяся матерью известного царскосельского художника; пропал, а после найден мёртвым глава местной коммунистической ячейки; погром на кладбище; серия ночных грабежей; взрыв на трансформаторной подстанции; нападение на группу туристов в Александровском парке; и многое другое, от чего пахло кровью, болью и смертью, наполнило город.
Наполнить-то наполнило, а пресс-служба ГУВД молчала. Молчали телевидение и местная пресса. Население тоже молчало, словно ничего не замечая. Город жил. Город, погрязший во лжи, лицемерии, коррупции, страхе и безразличии. Город такой же, как все. И лишь чья-то грязная и властная рука душила густые споры «жителей» интернета и на корню пресекала любые потуги активистов (не сразу, но нашлись и такие) раздуть огонь во всероссийский масштаб. Активные пользователи умолкали, блоги закрывались, обсуждения с форумов стирались. Исключением были только наши авторы и наш сайт, собиравшие десятки тысяч посетителей ежедневно.
А потом всё затихло. Сразу и наглухо, будто и не было ничего. И находящаяся в информационном вакууме, гордость моя затрещала по швам, как и яйца переполненные тоской и одиночеством.
И вот, не находя в себе больше сил, я еду к своей работодательнице. Еду наудачу, без предварительного созвона. Как обычно, ничего хорошего из такой импровизации не выходит. Её нет дома, и я сижу в припаркованной прямо перед парадной машине и, спасаясь от редкого в наших краях солнечного зноя, балдею под холодными струями кондиционированного воздуха.
За без малого час ожидания, успеваю поразмыслить о многом. О бездарно растраченном лете, ведь уже начало августа; о дне рождения, впервые проведённом без друзей и алкоголя (подумать только, кроме мамы даже не поздравил никто!); о том, куда катится мир, кто я в нём и что ждёт меня в ближайшем будущем, если всё это закончится раз и навсегда; и о сексе, конечно, который я намерен получить сегодня, даже против её воли. По последнему пункту стоит заметить, что она не очень-то и сексуальна, если не считать тонких элегантных лодыжек. Но на безрыбье, как говорится, и Анька - рыба.
За думами невесёлыми, не замечаю припарковавшийся вслед за мной белый «Хёндэ». Стук в окно, я аж вздрогнул. Нажимаю кнопочку, стекло опускается, и с порывом тёплого ветерка в салон врывается лёгкий аромат «Кензо».
- Не ждала, а?
- Соскучился, что ли?
- Местами...
- Ну, пойдём тогда, чего сидишь?
Мы поднимаемся по лестнице. Она впереди, а я сзади иду и пялюсь на покрытую шифоном лёгкого летнего платья задницу. И эти лодыжки, перетянутые белыми ремешками босоножек, и кокетливо отставленная в сторону ручка, украшенная дурацким «пандоровским» браслетом, и распущенные волосы, и холодная, деловитая сдержанность поведения - всё меня заводит, и желание начинает порываться из штанов.
Снова третий этаж, богатая дверь, только теперь в коридоре толстый джутовый коврик появился. Классная вещь, надо будет и себе такой прикупить. Бросив сумочку на обувницу, она опирается на неё и снимает босоножки, судя по бренду, весьма дорогие. Маленькими босыми ножками, по дорогому ясеневому полу, она шлёпает на кухню. Открывает холодильник, что-то пьёт, не предложив мне. Шлёпает в ванную. Затем снова на кухню. И всё молча. А я, как дурачок со вздыбленными штанами, всё топчусь на коврике: плетёный из толстых верёвок, грубых и мягких одновременно, он дарит суперские ощущения.
- Ну что ты там мнёшься? Стесняешься, что ли? - смеётся из кухни Аня. - В комнату проходи, и кондей включи на двадцать, жарко...
В комнате тоже обновление. На полу появился большой ковёр с пёстрым арабским узором, и в пару к нему, заместо прежнего, низенький диван, усеянный россыпью подушек. Перед ним, на ковре, маленький столик. Во вкусе ей не откажешь: так удачно вписать локальные изменения в общий стиль одной-единственной, хоть и большой комнаты, это постараться надо. Я бы не смог. Но смею заметить, что кальяна, кувшина, сундука и ещё какого-нибудь арабского декора всё же не хватает.
Как шейх развалившись на диване, тут же валяющимся пультом я включаю кондей и жду свою желанную, но, несмотря на обстановку, героем восточной сказки себя не ощущаю.
Отшуршав своё на кухне, она появляется с высоким стаканом в руке, полным льда и с торчащей трубочкой.
- Я, кажется, сказала «проходи», а не «ложись». Нет?
- Иди ко мне, - говорю я и, призывая, похлопываю по красному покрывалу.
- Тут я командую!
- Я тебе сейчас покомандую...
Я резко встаю. Отнимаю у неё стакан, мимолётом уловив запах джина, и ставлю его на столик. Хватаю её за руку. Она сопротивляется, но силы неравны. Рывок, и мы уже на диване. Заламывая руку, я толкаю её в плечо, разворачивая лицом в подушки.
- Дурак, платье дорогое...
Её голос лишён злобы и явно не соответствует напряжению ситуации. Но сейчас я не предаю этому значения, действуя прямо и грубо, как Игорян, что для меня обычно не свойственно.
- Новое купишь, - усмехаюсь я в ответ.
Не отпуская её руку и зажав коленями бёдра, правой расстёгиваю брюки. В отличие от лифчика, расстёгивать их одной рукой меня не учили, и в спешке это получается суматошно и дёргано, долго и неуклюже. Справившись с ними, я задираю её платье и стягиваю тонкие, почти прозрачные, белые трусики. Она извивается, помогая мне, но я не собираюсь стягивать их полностью и оставляю на бёдрах. Освободившейся рукой вдавливаю её голову в подушки и наваливаюсь сверху. Очень неудобно, знаете ли, когда барышня плашмя лежит, да ещё в мягкости дивана тонет, и я тычусь неумело, как юнец, и не могу попасть. Она это понимает, и свободной рукой хватает одну из подушек и засовывает под живот. «Умница, девочка», - думаю я.- «Помоги мне ещё немного, ну же!». Аня и это понимает. Чуть изогнувшись, она просовывает под себя ладошку и самыми кончиками пальцев, едва касаясь, направляет мой член куда нужно.
Коротко «мыкнув» от удовольствия, я на полную вхожу в неё и останавливаюсь, отмечая, что не такая уж она и узенькая, для своего-то возраста. По большому счёту, мне всё равно. И выждав секунды две, прислушиваясь к её реакции, я снова совершаю резкую фрикцию. Широкий арабский диванчик хоть и новый, а скрипит предательски. Значит, люфт. Значит, может развалиться. Было бы романтично, хоть раз в жизни...
- Ну не останавливайся! - мычит уткнутая в подушки «наложница».
- Тут командую я!
Её понукание меня злит. Ещё и фразочку такую пошло-избитую выбрала - «не останавливайся» - могла бы по-оригинальнее что-нибудь ляпнуть.
Я злюсь и сам не замечаю, как подчиняюсь.
Понемногу наращиваю темп. Она явно любит побыстрее, и в своём неудобном положении пытается двигаться мне навстречу: слабенько и не в такт, но старается, и явно для себя. Должно быть, проходит чуть больше минуты, и Аня, изогнувшись, как кошка, замирает и обмякает. А я продолжаю стараться в собственных интересах.
Меня злит её тишина - она не скулит и не стонет, и вообще, будто не дышит - и я делаю ей больно. Отпускаю голову, заламываю вторую руку и тяну вверх, поближе к лопаткам. Наваливаюсь всем весом. А она опять молчит.
«Чёртова сука, ты вообще что ли боли не чувствуешь?! Ладно...»
Чуть привстав, удерживая заломленные руки одной левой, я выхожу из неё и, взяв член в правую, вожу им между ягодиц. «Ну что, тварь, чуешь, чем дело пахнет?». Видимо, не чует. Лежит, молчит, не сопротивляется. «Сдохла, что ли, мразь? Сейчас воскрешу!», - в запале думаю я, и приставляю головку к анальному отверстию. Но не тут-то было.
Я просто не успеваю накормить её всеми прелестями сухого проникновения. Буквально пара безуспешных попыток, даже не встретивших сопротивления, и меня накрывает. Подкатывает незаметно, неожиданно. Просто в одно мгновение, вдруг, глаза застилает красноватая пелена, и я кончаю. Густая сперма заливает ей спину, задницу, медленно стекает на золотистой нитью расшитое покрывало.
Пару раз стукнув членом по мягкой попке, я её рукой размазываю кончину по её же телу. Не испытав должной степени удовлетворения, встаю и иду в ванную умывать орудие преступления.
Закончив, недовольный ни ей, ни собой, оперевшись на умывальник, я долго стою перед зеркалом и внимательно разглядываю этого парня с тупым бессмысленным взглядом и синими кругами под глазами. Наверное, у него больная печень. Может быть, его одолевают последствия пробитой головы. Скорее всего, он искренне ненавидит этот мир. И уж точно можно сказать, что такие долго не живут…
Она появляется сзади. Без лифчика и трусиков, она потряхивает платьем.
- Заляпал. Ну, хоть не порвал, и на том спасибо.
- Натур продукт. Отстирается.
- Конечно. И покрывашка отстирается, и я отмоюсь. Ты выйди, пожалуйста, а то высохло уже всё и кожу стягивает неприятно...
Натянув портки, выметаюсь, на неё не глядя.
На кухне приятный нежный полумрак - пышная рябина под окном и бамбуковые шторы очень красиво фильтруют солнечные лучи. Сока в холодильнике нет, и я пью тоник. «Швепс» уже не тот, не горький совсем - видимо, на хинине экономят, суки. Делаю ещё глоток и ставлю бутылку обратно. Иду в комнату. Плюхаюсь на арабский траходром. Он дурные мысли на меня навевает: третий раз, и снова по-быстрому. Херня какая-то. Но я ведь в этом не виноват, правильно? Это баба такая. Они ведь разные бывают, бабы-то. Какую-то хочешь больше, какую-то меньше. При прочих равных, одна возбуждает сильнее другой. Новая партнёрша, сильнее уже опробованной. Несколько раз опробованная, сильнее заезженной, и так далее. Ну и личная симпатия, выдержка, узость щёлки (не всегда!) тоже важны. Подводя итог: сильнее хочется - быстрее получится, а сильное желание мужчины - комплимент женщине. Ну не виноват я, ну никак не виноват в том, что бабы у меня такие замечательные! Фу-х, вроде оправдался...
Под потолком тоже новшество болтается, а я как-то и не заметил сразу. Люстра по марокканским мотивам: полукруглая, железки витиеватым узором и множество разноцветных стекляшек. При одной лампочке, да во мраке вечернем, должно красиво смотреться. А если весь интерьер целиком до арабского обновить, то можно себя представить слушателем Шахерезадовских сказок. Наверное. Может быть. Я не уверен, но мне хочется в это верить. Ни лирического настроя, ни романтического, во мне давно уж нет. А ведь был. Что-то со мною случилось, что-то стряслось. Я знаю, чувствую, но не придаю этому никакого значения.
Замотавшись в огромное, фисташкового цвета махровое полотенце, возвращается Аня, садится на краю ложе, спиной ко мне, и говорит:
- Ты сексуально агрессивен. Мне это нравится, не скрою, но я немного побаиваюсь, что ты можешь переступить грань.
- Ты прости, если больно тебе сделал. Взвинченный я какой-то бываю последнее время, да и ты злишь.
- Это чем же, интересно, я тебя злю?
- Своим поведением. Ждать заставляешь, при том в неведении держишь. А я нервный. И пью.
- И глупый. Я берегу тебя от того говна, которое заварили.
- Да, кстати, почему ваше варево остыло?
- Это не я решаю.
- Мы об этом уже говорили. Неясно только, зачем я вообще нужен. Почему без меня нельзя было всё это замутить?
- Можно, Паш, можно было. Только все эти убийства с поджогами, это не наше. Они нам все карты спутали. Мы своими интригами и скандалами должны были взвинтить рейтинги, и только затем перейти к расследованиям, а тут такой криминал...
- А почему всё затихло?
- А кто ж его знает, почему. А что до нас, то вся полиция на ушах, и всем СМИ освещать происходящее запретили. Поэтому молчим совсем. Создаём искусственный дефицит информации.
- И создав, выждав, планируете выстрелить расследованием, а расследовать буду я. Так?
- Да.
- Так почему именно я? Я ведь делать этого не умею.
- Зато знаешь главного фигуранта...
«Вот это влип, блядь! Вот это фортель! Значит, давно всё задумали, поганцы. Но просчитались малость, ребятушки, просчитались. Думали купить меня своими копейками, да возможностью самолюбие потешить. Да только я своих не сдавал никогда...»
- А если я откажусь?
- Глупо. Нам за это хорошо заплатят.
- Зачем тебе ещё деньги, Ань? Ты, как я посмотрю, и так не бедствуешь.
Она поворачивает ко мне голову. Мечтательно улыбается и заваливается рядом. От неё приятно пахнет чистотой и прохладой. На арабском диване это кажется неуместным, ведь хочется восточных ароматов, густых и терпких, чтоб дурманили и обольщали.
Я никогда не был на Востоке, но живя во Франции насмотрелся на переселенцев. Конечно, они там уже ненастоящие. Внешняя мишура та же, но от европейских свобод распущенность прёт из всех щелей. При этом хочется заметить, что их громкие крики, активная жестикуляция и цепкие, порой безумные глаза, заставляют кое-чем проникнуться и кое о чём задуматься. В общем, впечатляют.
А ещё, по соседству жила женщина. Звали её Амаль. Лет сорока на вид, высокая, худощавая, с тонким вытянутым лицом. Успешная женщина, деловая, она работала в рекламном агентстве. Не скрою, что именно из-за неё я тоже подался в рекламу. У нас на Родине, правда, в этой сфере не всё так красочно и оживлённо, как в её рассказах. Кстати, она была одинока и болтали мы довольно часто, хоть и была трудность в общении: я по-английски лучше говорю, чем понимаю, а по-французски - наоборот; у неё же ситуация была обратная. Поэтому и общались мы на смеси двух языков, что порой приводило к забавному непониманию. Она всегда была приветлива и улыбчива, но несколько сдержана, и я не понимал, как оценивать степень нашего знакомства. Я просто её хотел. Хотел и боялся, не зная как подступиться. А ещё боялся спросить о причинах одиночества красивой женщины, и о том, зачем она тратит своё время на меня. Впрочем, это было бы глупо. Так вот, жила она во Франции довольно давно, и во всём, кроме внешности и многих элементов жилища, была европейкой. Но именно в те счастливые месяцы, утопая в коврах и текстиле, под жгучим взглядом чёрных глаз, одурманенный её «Шалимаром», я проникся магией Востока. Я был юн. Я хотел свою соседку. Хотел, и дрочил (разумеется, уходя к себе)...
- А у меня мечта есть, - говорит Аня, поводя большим пальцем под ремнём моих брюк. - Жить подальше от города, в своём доме, и заниматься литературой.
И всё это безобразие продолжалось полторы недели, а я, мучимый тоскливым ожиданием и бездельем, сидел пред ноутбуком и жадно глотал весь бред комментариев. Ане не звонил из принципиальной гордости. Она тоже молчала. А потом новости стали реже, а их содержание не таким уж хулиганистым и безобидным. Началось...
Поножовщина на рынке, в результате которой двое чурок убиты; поджоги ларьков с шавермой; пропала маленькая девочка; в парке изнасилована старушка, оказавшаяся матерью известного царскосельского художника; пропал, а после найден мёртвым глава местной коммунистической ячейки; погром на кладбище; серия ночных грабежей; взрыв на трансформаторной подстанции; нападение на группу туристов в Александровском парке; и многое другое, от чего пахло кровью, болью и смертью, наполнило город.
Наполнить-то наполнило, а пресс-служба ГУВД молчала. Молчали телевидение и местная пресса. Население тоже молчало, словно ничего не замечая. Город жил. Город, погрязший во лжи, лицемерии, коррупции, страхе и безразличии. Город такой же, как все. И лишь чья-то грязная и властная рука душила густые споры «жителей» интернета и на корню пресекала любые потуги активистов (не сразу, но нашлись и такие) раздуть огонь во всероссийский масштаб. Активные пользователи умолкали, блоги закрывались, обсуждения с форумов стирались. Исключением были только наши авторы и наш сайт, собиравшие десятки тысяч посетителей ежедневно.
А потом всё затихло. Сразу и наглухо, будто и не было ничего. И находящаяся в информационном вакууме, гордость моя затрещала по швам, как и яйца переполненные тоской и одиночеством.
И вот, не находя в себе больше сил, я еду к своей работодательнице. Еду наудачу, без предварительного созвона. Как обычно, ничего хорошего из такой импровизации не выходит. Её нет дома, и я сижу в припаркованной прямо перед парадной машине и, спасаясь от редкого в наших краях солнечного зноя, балдею под холодными струями кондиционированного воздуха.
За без малого час ожидания, успеваю поразмыслить о многом. О бездарно растраченном лете, ведь уже начало августа; о дне рождения, впервые проведённом без друзей и алкоголя (подумать только, кроме мамы даже не поздравил никто!); о том, куда катится мир, кто я в нём и что ждёт меня в ближайшем будущем, если всё это закончится раз и навсегда; и о сексе, конечно, который я намерен получить сегодня, даже против её воли. По последнему пункту стоит заметить, что она не очень-то и сексуальна, если не считать тонких элегантных лодыжек. Но на безрыбье, как говорится, и Анька - рыба.
За думами невесёлыми, не замечаю припарковавшийся вслед за мной белый «Хёндэ». Стук в окно, я аж вздрогнул. Нажимаю кнопочку, стекло опускается, и с порывом тёплого ветерка в салон врывается лёгкий аромат «Кензо».
- Не ждала, а?
- Соскучился, что ли?
- Местами...
- Ну, пойдём тогда, чего сидишь?
Мы поднимаемся по лестнице. Она впереди, а я сзади иду и пялюсь на покрытую шифоном лёгкого летнего платья задницу. И эти лодыжки, перетянутые белыми ремешками босоножек, и кокетливо отставленная в сторону ручка, украшенная дурацким «пандоровским» браслетом, и распущенные волосы, и холодная, деловитая сдержанность поведения - всё меня заводит, и желание начинает порываться из штанов.
Снова третий этаж, богатая дверь, только теперь в коридоре толстый джутовый коврик появился. Классная вещь, надо будет и себе такой прикупить. Бросив сумочку на обувницу, она опирается на неё и снимает босоножки, судя по бренду, весьма дорогие. Маленькими босыми ножками, по дорогому ясеневому полу, она шлёпает на кухню. Открывает холодильник, что-то пьёт, не предложив мне. Шлёпает в ванную. Затем снова на кухню. И всё молча. А я, как дурачок со вздыбленными штанами, всё топчусь на коврике: плетёный из толстых верёвок, грубых и мягких одновременно, он дарит суперские ощущения.
- Ну что ты там мнёшься? Стесняешься, что ли? - смеётся из кухни Аня. - В комнату проходи, и кондей включи на двадцать, жарко...
В комнате тоже обновление. На полу появился большой ковёр с пёстрым арабским узором, и в пару к нему, заместо прежнего, низенький диван, усеянный россыпью подушек. Перед ним, на ковре, маленький столик. Во вкусе ей не откажешь: так удачно вписать локальные изменения в общий стиль одной-единственной, хоть и большой комнаты, это постараться надо. Я бы не смог. Но смею заметить, что кальяна, кувшина, сундука и ещё какого-нибудь арабского декора всё же не хватает.
Как шейх развалившись на диване, тут же валяющимся пультом я включаю кондей и жду свою желанную, но, несмотря на обстановку, героем восточной сказки себя не ощущаю.
Отшуршав своё на кухне, она появляется с высоким стаканом в руке, полным льда и с торчащей трубочкой.
- Я, кажется, сказала «проходи», а не «ложись». Нет?
- Иди ко мне, - говорю я и, призывая, похлопываю по красному покрывалу.
- Тут я командую!
- Я тебе сейчас покомандую...
Я резко встаю. Отнимаю у неё стакан, мимолётом уловив запах джина, и ставлю его на столик. Хватаю её за руку. Она сопротивляется, но силы неравны. Рывок, и мы уже на диване. Заламывая руку, я толкаю её в плечо, разворачивая лицом в подушки.
- Дурак, платье дорогое...
Её голос лишён злобы и явно не соответствует напряжению ситуации. Но сейчас я не предаю этому значения, действуя прямо и грубо, как Игорян, что для меня обычно не свойственно.
- Новое купишь, - усмехаюсь я в ответ.
Не отпуская её руку и зажав коленями бёдра, правой расстёгиваю брюки. В отличие от лифчика, расстёгивать их одной рукой меня не учили, и в спешке это получается суматошно и дёргано, долго и неуклюже. Справившись с ними, я задираю её платье и стягиваю тонкие, почти прозрачные, белые трусики. Она извивается, помогая мне, но я не собираюсь стягивать их полностью и оставляю на бёдрах. Освободившейся рукой вдавливаю её голову в подушки и наваливаюсь сверху. Очень неудобно, знаете ли, когда барышня плашмя лежит, да ещё в мягкости дивана тонет, и я тычусь неумело, как юнец, и не могу попасть. Она это понимает, и свободной рукой хватает одну из подушек и засовывает под живот. «Умница, девочка», - думаю я.- «Помоги мне ещё немного, ну же!». Аня и это понимает. Чуть изогнувшись, она просовывает под себя ладошку и самыми кончиками пальцев, едва касаясь, направляет мой член куда нужно.
Коротко «мыкнув» от удовольствия, я на полную вхожу в неё и останавливаюсь, отмечая, что не такая уж она и узенькая, для своего-то возраста. По большому счёту, мне всё равно. И выждав секунды две, прислушиваясь к её реакции, я снова совершаю резкую фрикцию. Широкий арабский диванчик хоть и новый, а скрипит предательски. Значит, люфт. Значит, может развалиться. Было бы романтично, хоть раз в жизни...
- Ну не останавливайся! - мычит уткнутая в подушки «наложница».
- Тут командую я!
Её понукание меня злит. Ещё и фразочку такую пошло-избитую выбрала - «не останавливайся» - могла бы по-оригинальнее что-нибудь ляпнуть.
Я злюсь и сам не замечаю, как подчиняюсь.
Понемногу наращиваю темп. Она явно любит побыстрее, и в своём неудобном положении пытается двигаться мне навстречу: слабенько и не в такт, но старается, и явно для себя. Должно быть, проходит чуть больше минуты, и Аня, изогнувшись, как кошка, замирает и обмякает. А я продолжаю стараться в собственных интересах.
Меня злит её тишина - она не скулит и не стонет, и вообще, будто не дышит - и я делаю ей больно. Отпускаю голову, заламываю вторую руку и тяну вверх, поближе к лопаткам. Наваливаюсь всем весом. А она опять молчит.
«Чёртова сука, ты вообще что ли боли не чувствуешь?! Ладно...»
Чуть привстав, удерживая заломленные руки одной левой, я выхожу из неё и, взяв член в правую, вожу им между ягодиц. «Ну что, тварь, чуешь, чем дело пахнет?». Видимо, не чует. Лежит, молчит, не сопротивляется. «Сдохла, что ли, мразь? Сейчас воскрешу!», - в запале думаю я, и приставляю головку к анальному отверстию. Но не тут-то было.
Я просто не успеваю накормить её всеми прелестями сухого проникновения. Буквально пара безуспешных попыток, даже не встретивших сопротивления, и меня накрывает. Подкатывает незаметно, неожиданно. Просто в одно мгновение, вдруг, глаза застилает красноватая пелена, и я кончаю. Густая сперма заливает ей спину, задницу, медленно стекает на золотистой нитью расшитое покрывало.
Пару раз стукнув членом по мягкой попке, я её рукой размазываю кончину по её же телу. Не испытав должной степени удовлетворения, встаю и иду в ванную умывать орудие преступления.
Закончив, недовольный ни ей, ни собой, оперевшись на умывальник, я долго стою перед зеркалом и внимательно разглядываю этого парня с тупым бессмысленным взглядом и синими кругами под глазами. Наверное, у него больная печень. Может быть, его одолевают последствия пробитой головы. Скорее всего, он искренне ненавидит этот мир. И уж точно можно сказать, что такие долго не живут…
Она появляется сзади. Без лифчика и трусиков, она потряхивает платьем.
- Заляпал. Ну, хоть не порвал, и на том спасибо.
- Натур продукт. Отстирается.
- Конечно. И покрывашка отстирается, и я отмоюсь. Ты выйди, пожалуйста, а то высохло уже всё и кожу стягивает неприятно...
Натянув портки, выметаюсь, на неё не глядя.
На кухне приятный нежный полумрак - пышная рябина под окном и бамбуковые шторы очень красиво фильтруют солнечные лучи. Сока в холодильнике нет, и я пью тоник. «Швепс» уже не тот, не горький совсем - видимо, на хинине экономят, суки. Делаю ещё глоток и ставлю бутылку обратно. Иду в комнату. Плюхаюсь на арабский траходром. Он дурные мысли на меня навевает: третий раз, и снова по-быстрому. Херня какая-то. Но я ведь в этом не виноват, правильно? Это баба такая. Они ведь разные бывают, бабы-то. Какую-то хочешь больше, какую-то меньше. При прочих равных, одна возбуждает сильнее другой. Новая партнёрша, сильнее уже опробованной. Несколько раз опробованная, сильнее заезженной, и так далее. Ну и личная симпатия, выдержка, узость щёлки (не всегда!) тоже важны. Подводя итог: сильнее хочется - быстрее получится, а сильное желание мужчины - комплимент женщине. Ну не виноват я, ну никак не виноват в том, что бабы у меня такие замечательные! Фу-х, вроде оправдался...
Под потолком тоже новшество болтается, а я как-то и не заметил сразу. Люстра по марокканским мотивам: полукруглая, железки витиеватым узором и множество разноцветных стекляшек. При одной лампочке, да во мраке вечернем, должно красиво смотреться. А если весь интерьер целиком до арабского обновить, то можно себя представить слушателем Шахерезадовских сказок. Наверное. Может быть. Я не уверен, но мне хочется в это верить. Ни лирического настроя, ни романтического, во мне давно уж нет. А ведь был. Что-то со мною случилось, что-то стряслось. Я знаю, чувствую, но не придаю этому никакого значения.
Замотавшись в огромное, фисташкового цвета махровое полотенце, возвращается Аня, садится на краю ложе, спиной ко мне, и говорит:
- Ты сексуально агрессивен. Мне это нравится, не скрою, но я немного побаиваюсь, что ты можешь переступить грань.
- Ты прости, если больно тебе сделал. Взвинченный я какой-то бываю последнее время, да и ты злишь.
- Это чем же, интересно, я тебя злю?
- Своим поведением. Ждать заставляешь, при том в неведении держишь. А я нервный. И пью.
- И глупый. Я берегу тебя от того говна, которое заварили.
- Да, кстати, почему ваше варево остыло?
- Это не я решаю.
- Мы об этом уже говорили. Неясно только, зачем я вообще нужен. Почему без меня нельзя было всё это замутить?
- Можно, Паш, можно было. Только все эти убийства с поджогами, это не наше. Они нам все карты спутали. Мы своими интригами и скандалами должны были взвинтить рейтинги, и только затем перейти к расследованиям, а тут такой криминал...
- А почему всё затихло?
- А кто ж его знает, почему. А что до нас, то вся полиция на ушах, и всем СМИ освещать происходящее запретили. Поэтому молчим совсем. Создаём искусственный дефицит информации.
- И создав, выждав, планируете выстрелить расследованием, а расследовать буду я. Так?
- Да.
- Так почему именно я? Я ведь делать этого не умею.
- Зато знаешь главного фигуранта...
«Вот это влип, блядь! Вот это фортель! Значит, давно всё задумали, поганцы. Но просчитались малость, ребятушки, просчитались. Думали купить меня своими копейками, да возможностью самолюбие потешить. Да только я своих не сдавал никогда...»
- А если я откажусь?
- Глупо. Нам за это хорошо заплатят.
- Зачем тебе ещё деньги, Ань? Ты, как я посмотрю, и так не бедствуешь.
Она поворачивает ко мне голову. Мечтательно улыбается и заваливается рядом. От неё приятно пахнет чистотой и прохладой. На арабском диване это кажется неуместным, ведь хочется восточных ароматов, густых и терпких, чтоб дурманили и обольщали.
Я никогда не был на Востоке, но живя во Франции насмотрелся на переселенцев. Конечно, они там уже ненастоящие. Внешняя мишура та же, но от европейских свобод распущенность прёт из всех щелей. При этом хочется заметить, что их громкие крики, активная жестикуляция и цепкие, порой безумные глаза, заставляют кое-чем проникнуться и кое о чём задуматься. В общем, впечатляют.
А ещё, по соседству жила женщина. Звали её Амаль. Лет сорока на вид, высокая, худощавая, с тонким вытянутым лицом. Успешная женщина, деловая, она работала в рекламном агентстве. Не скрою, что именно из-за неё я тоже подался в рекламу. У нас на Родине, правда, в этой сфере не всё так красочно и оживлённо, как в её рассказах. Кстати, она была одинока и болтали мы довольно часто, хоть и была трудность в общении: я по-английски лучше говорю, чем понимаю, а по-французски - наоборот; у неё же ситуация была обратная. Поэтому и общались мы на смеси двух языков, что порой приводило к забавному непониманию. Она всегда была приветлива и улыбчива, но несколько сдержана, и я не понимал, как оценивать степень нашего знакомства. Я просто её хотел. Хотел и боялся, не зная как подступиться. А ещё боялся спросить о причинах одиночества красивой женщины, и о том, зачем она тратит своё время на меня. Впрочем, это было бы глупо. Так вот, жила она во Франции довольно давно, и во всём, кроме внешности и многих элементов жилища, была европейкой. Но именно в те счастливые месяцы, утопая в коврах и текстиле, под жгучим взглядом чёрных глаз, одурманенный её «Шалимаром», я проникся магией Востока. Я был юн. Я хотел свою соседку. Хотел, и дрочил (разумеется, уходя к себе)...
- А у меня мечта есть, - говорит Аня, поводя большим пальцем под ремнём моих брюк. - Жить подальше от города, в своём доме, и заниматься литературой.
