Как ни крути, а конфликт с парковой охраной в мои планы не входил, даже не смотря на то, что любого секьюрити я одним ударом сокрушу. Обострилась чуйка и чувство контролируемой тревоги. А заодно с ними и злость неспортивная. Я был готов всех расталкивать плечами и локтями, проталкиваясь сквозь людскую массу, как ледокол. Готов был уничтожить любого. Хотел показаться крутым, что в наших кругах не поощряется. Но от этой глупости, удали молодецкой, куда денешься? Тем более, нас на это натаскивали, и безумно хотелось применить все навыки в реальной ситуации. «Фишка» тут вот в чём: бой на ограниченном пространстве (а густая толпа вполне отвечает этому понятию) характеризуется скупым набором резких коротких движений и активной работой корпусом, а в рукопашном бою это моя самая любимая тема. Так, чтобы сбить с ног человека не сильно уступающего в росте, надо чуть сгорбиться и присесть, а затем, резко разворачиваясь на опорной ноге, выпрямляясь, плечом толкнуть его в грудь. Так же хорошо работать локтями, а если руки скованны за спиной, то в ход можно пустить колени и голову. Последняя, в свою очередь, особенно эффективна, но муторна и неприятна отработка действий ею. Лоб по линии роста волос - одна из крепчайших костей организма, и если боднуть, как следует, то можно супостату грудину пробить или сломать челюсть. А если носовые хрящи поломать, попутно с сотрясением мозга, то оппонент на недельку пропишется на койке, без возможности встать. И всё это так пьянит воображение, так расширяет чувство собственного превосходства, что безумно хочется кому-нибудь «втащить». Но нельзя, ведь рядом она. И, несмотря на то, что она говорит, я всё равно до конца не верю в её человеколюбие. Она баба. Она настоящая баба, в хорошем смысле. Правильная. Ничего не просит, ни от чего не отказывается, но всё обставит так, чтобы ты исполнял её желания. Постоянная в своих словах и стремлениях, она переменчива в желаниях и настроении. Прямая и открытая, она ловко умалчивает о желаниях потаённых да неприличных, но выдают её розовеющие щёчки, когда она думает о них. И при всём при этом, она однажды прокололась, и ляпнула о том, как парни дрались из-за неё у местной бильярдной. Рассказ был скомканный и без эмоций, однако, по ряду признаков я понял, что происшествие сие привело её в восторг, и я даже подумал бы, что победителю она дала, если бы не был у неё первым. Но галочку о симпатии к подобному проявлению мужественности я поставил. И, тем не менее, это являлось поводом быть ни чем не похожим на подобных яйценосцев.
Короче, в парк вошли без приключений. В Александровский парк.
Какое-то время шли молча: я опасался преследования охраной ГМЗ и отстранённо мониторил окружающее пространство, а она бодрым, совсем не прогулочным шагом шла рядом и непрестанно смотрела на меня. А потом как выдаст:
- Ты боишься, что ли?
- Чего?
- Ну, я не знаю чего. Всё озираешься и озираешься...
- Я «чего» в смысле «что». Вопрос, говорю, оскорбительный.
- То есть, за меня бояться тебе тоже стыдно?
Вопрос, конечно, с подвохом, но в напряжении я этого не заметил, и ответил серьёзно:
- Да я за тебя убить готов, дура! И умереть...
И это подействовало. Она дала слабину. Растаяла. Часто-часто ресничками захлопала, рот приоткрыла и задышала прерывисто. А мы на мост как раз вышли, что через канал возле «Парнаса», и остановились там. И вот жмётся она ко мне, на цыпочки привстав - давай, мол, целуй. А я, дурак-солдафон, всё острым взглядом «по площадям» стреляю, да чувствую вдруг, как она сисечками своими маленькими и упругими трётся. Тут и я растаял. Фёдорыч, естественно, меня бы понял, но не одобрил этого. «Да и чёрт бы с ним, с хрычом старым», - так я думал тогда, - «задолбал уже, зануда». Сейчас я понимаю, конечно, как прав он был в своих учениях бесконечных, а тогда плевать я хотел на своего сенсея, когда в воздухе пахло любовью и какой-то сладкой ягодой.
Мы стояли на мосту и целовались. Для второй встречи даже странно, но не было никакой страсти, одна нежность сплошная и только. Ещё хотелось бы привязать сюда слово «забота», ведь я что-то подобное чувствовал, но не вяжется оно как-то с романтической аурой, как мне кажется. И я никогда не предавал значения этому мелкому эпизоду нашей с ней жизни, не вспоминал особо, не смаковал. Но здесь и теперь, где и когда глаза врага в оптический прицел увидеть можно, именно те моменты я вспоминаю особенно часто. Я целовал её аккуратно, едва касаясь то нижней губы, то верхней, то в уголок. Кроткие, слегка причмокивающие движения моих губ каждый раз встречали кроткий ответ её. И не было никаких посасываний и покусываний, никакого языка. И я не чувствовал её дыхания, и если бы не лёгкий трепет тела, я бы решил, что она застыла, окаменела. А сейчас я часто улыбаюсь мысли о том, что это у меня руки дрожали в приливе чувственности...
Серьёзные бои здесь утихли ещё в том году, но по ночам нет-нет, да постреливают издалека, мрази. Парни здесь все крепкие собрались, и к подобному привыкшие. Кто-то спит с богатырским храпом, кто-то мордой к стенке и сопит, как сурок, завернувшись в одеяло, а я всегда долго заснуть не могу, и всё думаю, думаю, думаю. Вспоминаю. Снова и снова прокручиваю те мгновения, и каждый раз прихожу к выводу, что нет для меня дороже них ничего, и, несмотря на все тяготы военного положения, как раз таки тех поцелуев мне больше всего и не хватает...
Через полчаса, минута в минуту, я настойчиво давлю кнопку дверного звонка и нетерпеливо топчусь на входном коврике Аниной квартиры. Внезапно настигшее в пути сексуальное напряжение зашкаливает.
Дорогая, тяжёлая металлическая дверь, обитая массивом экзотического тёмного дерева, открывается бесшумно, медленно, плавно, и кажется, что бесконечно долго.
- Заходи, - нелепо пародируя таможенника Верещагина, заявляет она и, кивнув вправо, ускользает в ванную.
Не разуваясь, я следую за ней.
Свежая лицом, но со встрёпанными волосами, с одним накрашенным глазом и тюбиком туши в руках, она стоит перед большим зеркалом, и выглядит при этом весьма забавно. Домашняя одежда, незаконченный макияж и кружевные трусики на полотенцесушителе эротической атмосферы не создают, но меня это совершенно не волнует. Желание слепит и глушит.
- Подожди, - говорит она, словно прочитав мои мысли.
Но я уже расстёгиваю джинсы.
Шумно втягивая аромат её волос, целуя шею и затылок, преодолевая кокетливое сопротивление, я направляю её руку куда следует. Плотный хват, сильный, но без лишнего нажима, обнажает её опыт. Холодная ручка с французским маникюром, такая холёная и хрупкая внешне, кажется грубоватой. Но это уже не важно - кипящие гормоны берут своё. Прекратив прижимать Аню к себе, я неловкой левой рукой скольжу под флисовой кофтой, жадно ощупывая изгибы молодого тела. И без того невеликие сиськи, без лифчика оказываются ещё меньше. Похер, сейчас не это главное. Талия, не осиная, конечно, но достаточно тонкая, как у восьмиклассницы (тут стоит заметить, что восьмиклассницы бывают разные). Снова сиськи. Правый сосок твердеет прямо в ладони. Левый отказывается, никак не реагируя на поглаживание и покручивание. Странно. Забавно. Через зеркало мы смотрим друг другу в глаза. Я улыбаюсь. Она загадочно кривит бровь накрашенного глаза. Моя ладонь снова скользит вниз. Живот мягкий и одновременно упругий. Приятный. Тёплый. В пупке пирсинг-колечко. Дёргаю его, аккуратно потянув вниз. Она напрягается. Вся. На резком вдохе втягивает его, пытается изогнуться, но я снова крепко прижимаюсь сзади. Мои пальцы скользят ниже. Там почти гладко, оставлена лишь тонкая полосочка необычайно мягких волос. Под ними уже совсем горячо. И влажно. Я останавливаюсь. Она тоже. Взаимность. Теперь улыбается она. Гадина...
Несколько раз скользнув по щёлке, я плавно погружаю в неё средний и безымянный пальцы. Отрывисто выдыхая, Аня вздрагивает и так резко оттягивает мою плоть, что уже вздрагиваю и дёргаюсь я. В возбуждённом сознании проскакивает трезвая беспокойная мысль о разрыве уздечки, но боль исчезает так же резко, как и появилась. Обошлось.
Обострившиеся ощущения подсказывают приближение сверхбыстрого финала.
Чтобы обойтись без комментариев, я охватываю её ладонь своей и до предела ускоряю движения. Эгоистично забросив свои манипуляции с киской, я хватаю её за волосы и тяну на себя. Она покорно запрокидывает голову. Обычно бледное лицо её розовеет, глаза закрыты, она шумно и коротко дышит, почти шипит сквозь плотно стиснутые зубы. Я снова начинаю целовать её волосы, висок, щёку, покусываю проколотую мочку уха. Всё это длится считанные секунды...
Всё!..
Кончив в умывальник, я её не отпускаю. Уткнувшись носом в зажатые в кулаке волосы, глубоко вдыхаю их сладковатый опиумный аромат. И руку её удерживаю на вмиг обмякшем члене, чтобы выжатая последняя капля спермы стекла на её пальчики, в эти секунды уже ни разу не грубые, наоборот, ставшие идеальным воплощением нежной женственности.
Но, как это обычно и бывает с неудовлетворёнными женщинами, сучка нарушает мою персональную идиллию, подав голос:
- Больно. Отпусти.
Я разжимаю левую ладонь, а она добавляет:
- И руку тоже...
Отпускаю и руку, выжимая и оставляя, где намечено, ту самую каплю. Аня внимательно, без видимой брезгливости смотрит на неё, затем на меня, будто ожидая, что я скажу. Я же, конечно, хочу сказать, чтобы она её слизала, но молчу. В ответ она включает воду и смывает миллионы бездарно потраченных жизней.
Размякший душевно и физически, я хотел было её поцеловать, но глядя на без эмоциональную мину, с которой она наводит чистоту, решаю, что не стоит, и молча иду хозяйничать на кухню.
Как всегда, после подобных действий, хочется пить, и найденный в холодильнике апельсиновый сок приходится как нельзя кстати. Прихлёбывая из пачки маленькими глоточками живительную влагу, я смотрю в окно.
Третий этаж. Вид во двор. Рябина цветёт под окном, и вообще буйство зелени, даже для пригорода завидное. Дети резвятся на площадке. Рядом, на скамеечке, беззаботно курят мамаши. За бетонными блоками скрылись мусорные бачки. Кроны высаженных в рядок дубов облюбовали вороны и копошатся в своих гнёздах, раздражённо крича и хлопая крыльями. На диагональной парковке внутридворовой дороги, среди разношёрстных иномарок притаилась «пятнашка» ППС. Тьфу, гадость какая! Не люблю ментов...
Аня бесшумно возникает на пороге кухни. Я, чувствуя упёршийся в спину взгляд, не оборачиваюсь.
- Да уж, долго я от тебя этого ждала...
- Дольше ждёшь - слаще результат.
- Извини, я не распробовала.
- Зря, шанс был..., - говорю я, и плотно сжимаю губы от досады за то, что промолчал и отказался от созерцания проглатывания частички себя.
- Ну чего ты там морщишься? Слышу, как зубами скрежещешь. Садись. А хочешь кофе с круассаном, а? У всех мужчин после разрядки жор начинается.
- Уж не знаю, как у всех, а у меня - нет...
- Фу, какой ты бяка вредный, - говорит она и, подойдя вплотную, засунув руку в задний карман моих джинс, добавляет: - Ну, быстро кончил, ну, бывает. Не расстраивайся.
В любой иной ситуации, эти сравнения с «другими» вывели бы меня из себя, но сейчас не волнуют совершенно. Досада и обида на Синицкую, злость, возбуждение, всё прошло, и хочется только одного - побыстрее вписаться в очередную авантюру.
- Не надо. Жалость унижает. Давай, лучше, к делу.
- Ну, к делу, так к делу. Нового проекта не будет, а будет новостное развитие старого. О всяких нудных мелочах, которые читать никто не будет, писать будут студенты. А тебе я доверю самое ценное.
- Самое ценное ты уже давно доверила кому-то другому.
- Пошляк. Скажу иначе - самое острое.
- Лишь бы изжога не замучила, - саркастически замечаю я. - Я так понимаю, ты не одна в этом замешана, а может быть, и придумала это не сама. Так?
Она кивает.
- Ну и кто же он, наш злой гений?
- Я не могу его назвать.
- Значит, мент. Хотя, судя по задумке, всё-таки мусор.
- Ты всё ещё можешь отказаться, - с вызовом, и даже обидой, замечает Аня.
Но мне терять, как я часто думаю, уже нечего.
- Да нет, я, пожалуй, останусь. Ты ближе к телу давай. Что? Где? Когда?
- Раз ты готов, тогда я дам отмашку, и сегодня вечером начнётся. Подробности позже, а пока...
А пока, поднимаясь на цыпочках, она трётся об меня грудью и, как обычно, проводит языком по небритой щеке. Не опускаясь, шепчет на ухо какие-то нежные глупости, на какие способна только возбуждённая женщина, и безобразничает холодной ладошкой, запущенной в раскрытую ширинку. Но я её не слушаю, углубляясь в мысли о говне в которое влетел с разбегу. Содержимое же ширинки, в отличие от меня, холодным и безучастным не остаётся и порывается выбраться наружу.
Аня скользит вниз.
Нарочито медленно расстёгивая пуговку и буквально по сантиметру стягивая мои джинсы, она маниакально широко раскрытыми глазами, в упор разглядывает появившийся перед лицом член, а я внимательно наблюдаю за ней. В её замершем взгляде, блуждающей мимике, есть что-то ненормальное. Нездоровое. Но тепло её дыхания и нарастающая волна страсти заставляют сознание переключиться на более приземлённый вопрос: что предпринять, чтобы снова не оказаться скорострелом? Второй раз, оно, конечно, дольше, но всё же...
Почувствовав тепло губ и ребристость нёба, прикинув непритуплённую остроту ощущений, я нахожу на стене изъян косметического ремонта, и всё внимание устремляю на него.
Получается, признаться, плохо...
***
Новости повалились с ужасающей поспешностью. В первую же после отмашки ночь, группа негодяев таки испохабила стену администрации. Огромный хер на ней не вырос, правда, зато спешащих утром на работу граждан весьма порадовала появившаяся надпись, изобличающая сексуальную ориентацию главы района (небезосновательно, кстати). Естественно, что охрана инцидент проспала, а запись с камер наблюдения попала в сеть, и без того полную любительских фотографий сего непотребства. Разумеется, «наш» сайт первым публикует сделанные ещё затемно кино-фото материалы и короткую заметку о произошедшем.
Не успела шумиха затихнуть, как днём авторша заметки выложила в своём блоге целую киноэпопею об изгнании богохульника из храма Святой Екатерины. После того как провинившийся позорно, едва не упав со ступеней, убежал в сторону перекрёстка Пушкинской и Леонтьевской, гневные старушки, перебивая друг друга, охотно и с матерком рассказывали на камеру о негодяе-рукоблудце, затеявшем свою чёрную мессу в ближайшем к алтарю углу. Через двадцать минут, та же запись была размещена автором на нашем сайте.
Следующей же ночью группа неизвестных в кепках и капюшонах, с глупыми смешками и некультурными речами, неумело работая на камеру, заливала говном площадку и два лестничных пролёта у дверей квартиры начальника РУВД (по их словам).
Короче, в парк вошли без приключений. В Александровский парк.
Какое-то время шли молча: я опасался преследования охраной ГМЗ и отстранённо мониторил окружающее пространство, а она бодрым, совсем не прогулочным шагом шла рядом и непрестанно смотрела на меня. А потом как выдаст:
- Ты боишься, что ли?
- Чего?
- Ну, я не знаю чего. Всё озираешься и озираешься...
- Я «чего» в смысле «что». Вопрос, говорю, оскорбительный.
- То есть, за меня бояться тебе тоже стыдно?
Вопрос, конечно, с подвохом, но в напряжении я этого не заметил, и ответил серьёзно:
- Да я за тебя убить готов, дура! И умереть...
И это подействовало. Она дала слабину. Растаяла. Часто-часто ресничками захлопала, рот приоткрыла и задышала прерывисто. А мы на мост как раз вышли, что через канал возле «Парнаса», и остановились там. И вот жмётся она ко мне, на цыпочки привстав - давай, мол, целуй. А я, дурак-солдафон, всё острым взглядом «по площадям» стреляю, да чувствую вдруг, как она сисечками своими маленькими и упругими трётся. Тут и я растаял. Фёдорыч, естественно, меня бы понял, но не одобрил этого. «Да и чёрт бы с ним, с хрычом старым», - так я думал тогда, - «задолбал уже, зануда». Сейчас я понимаю, конечно, как прав он был в своих учениях бесконечных, а тогда плевать я хотел на своего сенсея, когда в воздухе пахло любовью и какой-то сладкой ягодой.
Мы стояли на мосту и целовались. Для второй встречи даже странно, но не было никакой страсти, одна нежность сплошная и только. Ещё хотелось бы привязать сюда слово «забота», ведь я что-то подобное чувствовал, но не вяжется оно как-то с романтической аурой, как мне кажется. И я никогда не предавал значения этому мелкому эпизоду нашей с ней жизни, не вспоминал особо, не смаковал. Но здесь и теперь, где и когда глаза врага в оптический прицел увидеть можно, именно те моменты я вспоминаю особенно часто. Я целовал её аккуратно, едва касаясь то нижней губы, то верхней, то в уголок. Кроткие, слегка причмокивающие движения моих губ каждый раз встречали кроткий ответ её. И не было никаких посасываний и покусываний, никакого языка. И я не чувствовал её дыхания, и если бы не лёгкий трепет тела, я бы решил, что она застыла, окаменела. А сейчас я часто улыбаюсь мысли о том, что это у меня руки дрожали в приливе чувственности...
Серьёзные бои здесь утихли ещё в том году, но по ночам нет-нет, да постреливают издалека, мрази. Парни здесь все крепкие собрались, и к подобному привыкшие. Кто-то спит с богатырским храпом, кто-то мордой к стенке и сопит, как сурок, завернувшись в одеяло, а я всегда долго заснуть не могу, и всё думаю, думаю, думаю. Вспоминаю. Снова и снова прокручиваю те мгновения, и каждый раз прихожу к выводу, что нет для меня дороже них ничего, и, несмотря на все тяготы военного положения, как раз таки тех поцелуев мне больше всего и не хватает...
***
Через полчаса, минута в минуту, я настойчиво давлю кнопку дверного звонка и нетерпеливо топчусь на входном коврике Аниной квартиры. Внезапно настигшее в пути сексуальное напряжение зашкаливает.
Дорогая, тяжёлая металлическая дверь, обитая массивом экзотического тёмного дерева, открывается бесшумно, медленно, плавно, и кажется, что бесконечно долго.
- Заходи, - нелепо пародируя таможенника Верещагина, заявляет она и, кивнув вправо, ускользает в ванную.
Не разуваясь, я следую за ней.
Свежая лицом, но со встрёпанными волосами, с одним накрашенным глазом и тюбиком туши в руках, она стоит перед большим зеркалом, и выглядит при этом весьма забавно. Домашняя одежда, незаконченный макияж и кружевные трусики на полотенцесушителе эротической атмосферы не создают, но меня это совершенно не волнует. Желание слепит и глушит.
- Подожди, - говорит она, словно прочитав мои мысли.
Но я уже расстёгиваю джинсы.
Шумно втягивая аромат её волос, целуя шею и затылок, преодолевая кокетливое сопротивление, я направляю её руку куда следует. Плотный хват, сильный, но без лишнего нажима, обнажает её опыт. Холодная ручка с французским маникюром, такая холёная и хрупкая внешне, кажется грубоватой. Но это уже не важно - кипящие гормоны берут своё. Прекратив прижимать Аню к себе, я неловкой левой рукой скольжу под флисовой кофтой, жадно ощупывая изгибы молодого тела. И без того невеликие сиськи, без лифчика оказываются ещё меньше. Похер, сейчас не это главное. Талия, не осиная, конечно, но достаточно тонкая, как у восьмиклассницы (тут стоит заметить, что восьмиклассницы бывают разные). Снова сиськи. Правый сосок твердеет прямо в ладони. Левый отказывается, никак не реагируя на поглаживание и покручивание. Странно. Забавно. Через зеркало мы смотрим друг другу в глаза. Я улыбаюсь. Она загадочно кривит бровь накрашенного глаза. Моя ладонь снова скользит вниз. Живот мягкий и одновременно упругий. Приятный. Тёплый. В пупке пирсинг-колечко. Дёргаю его, аккуратно потянув вниз. Она напрягается. Вся. На резком вдохе втягивает его, пытается изогнуться, но я снова крепко прижимаюсь сзади. Мои пальцы скользят ниже. Там почти гладко, оставлена лишь тонкая полосочка необычайно мягких волос. Под ними уже совсем горячо. И влажно. Я останавливаюсь. Она тоже. Взаимность. Теперь улыбается она. Гадина...
Несколько раз скользнув по щёлке, я плавно погружаю в неё средний и безымянный пальцы. Отрывисто выдыхая, Аня вздрагивает и так резко оттягивает мою плоть, что уже вздрагиваю и дёргаюсь я. В возбуждённом сознании проскакивает трезвая беспокойная мысль о разрыве уздечки, но боль исчезает так же резко, как и появилась. Обошлось.
Обострившиеся ощущения подсказывают приближение сверхбыстрого финала.
Чтобы обойтись без комментариев, я охватываю её ладонь своей и до предела ускоряю движения. Эгоистично забросив свои манипуляции с киской, я хватаю её за волосы и тяну на себя. Она покорно запрокидывает голову. Обычно бледное лицо её розовеет, глаза закрыты, она шумно и коротко дышит, почти шипит сквозь плотно стиснутые зубы. Я снова начинаю целовать её волосы, висок, щёку, покусываю проколотую мочку уха. Всё это длится считанные секунды...
Всё!..
Кончив в умывальник, я её не отпускаю. Уткнувшись носом в зажатые в кулаке волосы, глубоко вдыхаю их сладковатый опиумный аромат. И руку её удерживаю на вмиг обмякшем члене, чтобы выжатая последняя капля спермы стекла на её пальчики, в эти секунды уже ни разу не грубые, наоборот, ставшие идеальным воплощением нежной женственности.
Но, как это обычно и бывает с неудовлетворёнными женщинами, сучка нарушает мою персональную идиллию, подав голос:
- Больно. Отпусти.
Я разжимаю левую ладонь, а она добавляет:
- И руку тоже...
Отпускаю и руку, выжимая и оставляя, где намечено, ту самую каплю. Аня внимательно, без видимой брезгливости смотрит на неё, затем на меня, будто ожидая, что я скажу. Я же, конечно, хочу сказать, чтобы она её слизала, но молчу. В ответ она включает воду и смывает миллионы бездарно потраченных жизней.
Размякший душевно и физически, я хотел было её поцеловать, но глядя на без эмоциональную мину, с которой она наводит чистоту, решаю, что не стоит, и молча иду хозяйничать на кухню.
Как всегда, после подобных действий, хочется пить, и найденный в холодильнике апельсиновый сок приходится как нельзя кстати. Прихлёбывая из пачки маленькими глоточками живительную влагу, я смотрю в окно.
Третий этаж. Вид во двор. Рябина цветёт под окном, и вообще буйство зелени, даже для пригорода завидное. Дети резвятся на площадке. Рядом, на скамеечке, беззаботно курят мамаши. За бетонными блоками скрылись мусорные бачки. Кроны высаженных в рядок дубов облюбовали вороны и копошатся в своих гнёздах, раздражённо крича и хлопая крыльями. На диагональной парковке внутридворовой дороги, среди разношёрстных иномарок притаилась «пятнашка» ППС. Тьфу, гадость какая! Не люблю ментов...
Аня бесшумно возникает на пороге кухни. Я, чувствуя упёршийся в спину взгляд, не оборачиваюсь.
- Да уж, долго я от тебя этого ждала...
- Дольше ждёшь - слаще результат.
- Извини, я не распробовала.
- Зря, шанс был..., - говорю я, и плотно сжимаю губы от досады за то, что промолчал и отказался от созерцания проглатывания частички себя.
- Ну чего ты там морщишься? Слышу, как зубами скрежещешь. Садись. А хочешь кофе с круассаном, а? У всех мужчин после разрядки жор начинается.
- Уж не знаю, как у всех, а у меня - нет...
- Фу, какой ты бяка вредный, - говорит она и, подойдя вплотную, засунув руку в задний карман моих джинс, добавляет: - Ну, быстро кончил, ну, бывает. Не расстраивайся.
В любой иной ситуации, эти сравнения с «другими» вывели бы меня из себя, но сейчас не волнуют совершенно. Досада и обида на Синицкую, злость, возбуждение, всё прошло, и хочется только одного - побыстрее вписаться в очередную авантюру.
- Не надо. Жалость унижает. Давай, лучше, к делу.
- Ну, к делу, так к делу. Нового проекта не будет, а будет новостное развитие старого. О всяких нудных мелочах, которые читать никто не будет, писать будут студенты. А тебе я доверю самое ценное.
- Самое ценное ты уже давно доверила кому-то другому.
- Пошляк. Скажу иначе - самое острое.
- Лишь бы изжога не замучила, - саркастически замечаю я. - Я так понимаю, ты не одна в этом замешана, а может быть, и придумала это не сама. Так?
Она кивает.
- Ну и кто же он, наш злой гений?
- Я не могу его назвать.
- Значит, мент. Хотя, судя по задумке, всё-таки мусор.
- Ты всё ещё можешь отказаться, - с вызовом, и даже обидой, замечает Аня.
Но мне терять, как я часто думаю, уже нечего.
- Да нет, я, пожалуй, останусь. Ты ближе к телу давай. Что? Где? Когда?
- Раз ты готов, тогда я дам отмашку, и сегодня вечером начнётся. Подробности позже, а пока...
А пока, поднимаясь на цыпочках, она трётся об меня грудью и, как обычно, проводит языком по небритой щеке. Не опускаясь, шепчет на ухо какие-то нежные глупости, на какие способна только возбуждённая женщина, и безобразничает холодной ладошкой, запущенной в раскрытую ширинку. Но я её не слушаю, углубляясь в мысли о говне в которое влетел с разбегу. Содержимое же ширинки, в отличие от меня, холодным и безучастным не остаётся и порывается выбраться наружу.
Аня скользит вниз.
Нарочито медленно расстёгивая пуговку и буквально по сантиметру стягивая мои джинсы, она маниакально широко раскрытыми глазами, в упор разглядывает появившийся перед лицом член, а я внимательно наблюдаю за ней. В её замершем взгляде, блуждающей мимике, есть что-то ненормальное. Нездоровое. Но тепло её дыхания и нарастающая волна страсти заставляют сознание переключиться на более приземлённый вопрос: что предпринять, чтобы снова не оказаться скорострелом? Второй раз, оно, конечно, дольше, но всё же...
Почувствовав тепло губ и ребристость нёба, прикинув непритуплённую остроту ощущений, я нахожу на стене изъян косметического ремонта, и всё внимание устремляю на него.
Получается, признаться, плохо...
***
Новости повалились с ужасающей поспешностью. В первую же после отмашки ночь, группа негодяев таки испохабила стену администрации. Огромный хер на ней не вырос, правда, зато спешащих утром на работу граждан весьма порадовала появившаяся надпись, изобличающая сексуальную ориентацию главы района (небезосновательно, кстати). Естественно, что охрана инцидент проспала, а запись с камер наблюдения попала в сеть, и без того полную любительских фотографий сего непотребства. Разумеется, «наш» сайт первым публикует сделанные ещё затемно кино-фото материалы и короткую заметку о произошедшем.
Не успела шумиха затихнуть, как днём авторша заметки выложила в своём блоге целую киноэпопею об изгнании богохульника из храма Святой Екатерины. После того как провинившийся позорно, едва не упав со ступеней, убежал в сторону перекрёстка Пушкинской и Леонтьевской, гневные старушки, перебивая друг друга, охотно и с матерком рассказывали на камеру о негодяе-рукоблудце, затеявшем свою чёрную мессу в ближайшем к алтарю углу. Через двадцать минут, та же запись была размещена автором на нашем сайте.
Следующей же ночью группа неизвестных в кепках и капюшонах, с глупыми смешками и некультурными речами, неумело работая на камеру, заливала говном площадку и два лестничных пролёта у дверей квартиры начальника РУВД (по их словам).
