- Если любовь твоя не нужна никому, будь эгоистом. Ведь она делает тебя сильнее. Пользуйся этим.
- Да уж попользовался. Садится батарейка, похоже…
Соломоныч смотрит на меня, как на слабака. Взгляд его – острое презрение с привкусом жалости. Так смотрят на поваленного на землю противника, которого не собираются добивать, потому что он уже разбит и подавлен, и никакой угрозы не представляет.
Дядя Изя разливает остатки «Финляндии» и, неуверенно нагнувшись, ставит на пол пустую бутылку. Та, также неуклюже покачнувшись, с глухим звуком опрокидывается и катится куда-то в сторону окна. Крепко сжав в могучем кулаке крупную, ребристую, старую стопку, он молчит и давит меня испытующим взглядом. Затем говорит:
- Появится в твоей жизни баба необычная, и всё изменится. Может быть не в лучшую сторону, конечно. Но ты, главное, на простушек не засматривайся. Не для тебя они. Скучны. Приземлят. А какая-нибудь дурочка с мозгами набекрень – это просто кладезь для писателя.
Я, отвыкший от крепких напитков, только лишь киваю. Говорить не хочется. Да, собственно, сказать-то и нечего. Соломоныч продолжает:
- Ты вот ещё что, Павлентий. Ты с редакцией «Царскосёлки» свяжись, тебя ещё должны помнить. Главный редактор сменился. Может, там и обоснуешься.
Я снова качаю головой.
- Пойду я, дядя Изя. Подумаю. Просплюсь. Может, и в самом деле всё просто решается…
***
Кто знает, как закончилась бы эта зима. Медленная, вялая, душная. И закончилась ли бы вообще, ведь я, урод моральный, дурак, советам старого еврея не последовал. Торгаш из меня никакущий, да к тому же я перфекционист: из восьми прозаических произведений ни одно не считаю законченным, идеальным и достойным всеобщего представления. Да и не денег ради рождались они в страшных мыслительных муках. А для души, ради искусства, которое не продаётся. А вернутся в редакцию «Царскоселки», совесть не позволила. И гордость. Если ушёл - значит, навсегда. Тем более, что ушёл я, потому что не нашёл в себе сил творить по указке, бездумно, бездушно. Не нашёл тогда, не найду и сейчас. Так и сосал бы до весны лапу, что твой ведмедь, если бы не случай. Не сказать, что счастливый, но всё же.
***
Позднее утро тридцать первого декабря. Всё в том же мохнатом верблюжачем свитере, надухмяненный «Эгоистом», я сижу в той самой кофейне в центре, что так популярна у всякого рода писак, художников и музыкантов. Я давно здесь не был, и за это время что-то переменилось. Не смотря на день и время, уж больно много молодежи внутри. В кофе они, конечно же, не разбираются – заказывают глиссе, горячий шоколад, латте. И это при том, что здесь подают эспрессо и ристретто из эфиопской арабики. В десертах не разбираются тоже – чизкейки, тирамису… Модные понты. Безвкусица. А у меня на тарелочке Наполеон. Уж не скажу, что он идеален и восхитителен, но это вкус детства – тортик имени Бонапарта, как никто и нигде готовила моя бабушка. Но это было давно. Очень давно. Очень. В прошлом веке.
Я сижу и просаживаю деньги. И сажаю сердце. Заканчивается четвертая чашка. И курю много – это, кажется, единственное неполиткорректное заведение в городе, где есть курящий зал. Выдохшись, как поэт, читаю стихи чужие. Читаю-перечитываю, стараясь заучить. Это для памяти полезно, да и учить могу только утром или в начале дня – к вечеру мозги засираются и настроение совсем не то.
Кофе дорогой. Денег не жалею. Деньги ещё есть, в отличие от новогоднего настроения. Да и чего их жалеть, если праздника не будет и подарков покупать некому?
Книга захлопывается глухо. Гулко. Я всегда закрываю её резко ради этого приятного звука. Но сейчас, погружённый в пучину заучиваний чувственности, сделал это от неожиданности. Только что я сидел один, и вот, бесшумно появившись из другого угла зала, из-за столика у единственного окна, рядом оказывается она.
Тёмные, почти чёрные волосы, чёлка, в сером старомодном платье с открытыми плечами, девушка спрашивает:
- Что вы читаете?
Голос бархатистый, мягкий, чуть хрипловатый. Если бы вчера мы с дядей Изей выпили бутылки три, я решил бы, что у меня белая горячка. А так, похоже, просто схожу с ума. Сдвиг по фазе. Отклонение от реальности на фоне буйного помешательства, на почве нездорового увлечения поэзией.
- Вот… - мямлю я, демонстрируя ей обложку тяжёлой семисот страничной книги.
Незнакомка чуть улыбается. Аккуратно, аристократично – одними лишь уголками губ.
- О-о-о-у… - протягивает она. – Поэзия. Женская лирика.
- А что вас так удивляет?
- Удивляет выбор. Курите в глубокий затяг. В книгу смотрите с прищуром. Весь такой серьёзный, а тут вдруг, стихи про любовь несчастную, страдания женские…
- Ну а что мне страдания мужские? Я и сам был влюблён когда-то. И взаимно, и безответно. И я бросал, и меня. Весь комплекс мужских переживаний мне знаком.
- Это сомнений не вызывает. Но почему стихи?
- Для «подумать» есть проза. А поэзия – это от и для души. Да и женские слова для данной тематики подходят куда как больше мужских, которыми хорошо думать и констатировать факты.
Она улыбается снова. Также. И, пододвинувшись ближе, добавляет:
- Меня, кстати, Аня зовут.
«Ну конечно! Это просто сон», - думаю я. – «Для реальности это было бы слишком шикарно».
Мы незаметно переходим на «ты».
- Ущипни меня, Аня.
- А что такое? Тебя, вероятно, смущает мой профиль?
Ещё бы не смущал. Нос с горбинкой, тонкая шея. Профиль, чего уж там и говорить, прямо таки чеканный. Копия просто…
Ущипнула.
- Ты очень похожа на…
Она не даёт мне договорить, оборвав на полуслове.
- Да. Я знаю, и тоже иногда пишу стихи. За что её и ненавижу.
- А я ненавижу всех.
- И её? – она указывает на книгу, вероятно, подразумевая автора.
- Мёртвых ни любить, ни ненавидеть нельзя…
- Я бы не была в этом так уверена…
- Двадцать секунд назад, пока ты меня не ущипнула, я тоже был во многом не уверен. А теперь точно знаю, что ты жива, а я не сплю.
- Уже начинает смеркаться. Ты задумчив, а я молчу…
- Говоришь о ненависти, а сама так удачно её строки к моим словам подбираешь. Значит, всё-таки, почитываешь?
- Это моего сочинения, вообще-то...
Она гордо поднимает подбородок, словно намеренно демонстрируя своё сходство. А я думаю: «Врёшь, милая. Врёшь. Глупо и нагло. Только зачем?»
А вслух говорю другое:
- А я тоже в стихах упражняюсь. Даже странно: первого ноября этого года увлечённо рассказывал одной барышне о своём непонимании поэтов и их творений, а теперь вот сам кропаю по три штуки в день...
- Бросила?
- Вроде того…
- А я бы не бросила.
- Польщён. Но не уверен.
Она пожимает оголёнными плечами. Мол, думай, как хочешь, а я всё сказала.
Подумать мне действительно есть о чём. Мечты сбываются одна за другой: хотел жизненного виража – получи! Да ещё какой – творческая личность, поэтесса. Даже знакомство сама затеяла. Раньше обо всём этом можно было только мечтать, а тут всё и сразу. Привалило, так привалило. Лишь бы теперь от счастья не разорвало…
Повисло молчание. Она протягивает мне визитку. Я читаю: «Анна А (сокращение фамилии, псевдоним?), главный редактор (чего?), телефон»
Изучив карточку, я театрально веду бровью и спрашиваю:
- И что всё это значит?
- В девушке должна быть загадка…
- Загадка, но не ребус. И вообще, мне эти ваши девчачьи недоговорки не нравятся.
- Да не в визитке дело. Я хотела избежать стандартного «Аня – Паша - очень приятно».
«Вот это поворот. Она уже имя моё знает! Откуда?»
Она улыбается. Видимо, никакой театральности от меня уже не требуется, и всё само отражается на искаженном от удивления лице.
- Не понял я чего-то…
- Да не парься так. Ты когда в газете нашей работал, я внештатником была. Мы у главреда виделись пару раз, но ты меня не запомнил, видимо.
Я наморщил память. А ведь, в самом деле, заходила несколько раз, бесцеремонно вклиниваясь в нашу аудиенцию, темноволосая девчонка. Волосы в конский хвост собраны, макияжа ноль, маникюра столько же, одета во всё чёрное. Короче говоря – безликая. Я, понятное дело, стойку на неё не сделал, поэтому и забыл за ненадобностью. А сейчас она изменилась сильно. Не узнал.
- Ах, вон оно что… Карьера в гору, смотрю?
- Не карьера. Бизнес. У меня свой проект. Я основатель, главный редактор, основной поставщик материалов, веб-дизайнер. Всё - я.
- И?
- Мне нужна твоя помощь.
- Почему именно моя?
- Нравишься.
- Это сильный аргумент, весомый. И что ты мне предлагаешь? Равноценное партнёрство и прибыль пополам?
- Для начала, я предлагаю тебе наполнить исторический раздел эксклюзивным авторским материалом.
- А для продолжения?
- А продолжение будет в новом проекте. Но сначала надо довести до ума этот. Может, заодно, и книжку по истории Царского Села выпустим.
- Заманчиво, как свидание с продолжением, - говорю я, и с вызовом смотрю ей в глаза.
Она вызов принимает:
- Не обещаю продолжения сотрудничества, но от продолжения свидания не отказываюсь.
- Я тоже согласен и полностью поддерживаю твоё решение…
… Остаток дня, вечер и новогоднюю ночь мы проводим вместе. Ничего необычного не происходит. Обычная ночь с обычной девчонкой, за экстраординарной внешностью которой я ничего особого разглядеть не могу.
А было ли что разглядывать?
Два месяца я продуктивно работаю. Совсем в домоседа превратился, по пятнадцать часов в день просиживая за компьютером. Даже потребление вина сократилось до одной бутылки в неделю – половина в субботу, другая - в воскресенье. Ужас какой…
Запахло весной. В начале марта началась финальная оттепель. А уже седьмого числа всё испортилось. Не погода, нет. Настроение и, казалось, наладившееся бытие. Вплотную приблизилось восьмое марта – не только женский день, но и Катин день рожденья. Не поздравить её я не мог. В конце января, во время угара очередного творческого порыва, я придумал, куда деть стихи, в рождении которых она повинна. Перелопатив кучу кривых строк набросанных на бумажных обрывках, я выбрал три лучших произведения и, схватив их в охапку, запрыгнул в последний вагон уходящего конкурса «Поэт года». Конечно, питал иллюзии стать если не победителем, то хотя бы лауреатом литературной премии и получить приглашение в Москву, в Дом Правительства, на церемонию вручения. Конечно, мечты оказались тщетны. Не смотря на это, я до последнего надеялся получить авторский экземпляр альманаха до восьмого числа. Маленькая радость такая. Эгоистичная.
А седьмого числа вера в лучшее окончательно загнулась, и осенённый идеей оригинального и неповторимого подарка, я совсем расстроился. Праздник уже здесь, а подарок, бюрократы поганые, всё отправить никак не могут. Ну что тут поделаешь?
Восьмого дня поздравил на словах, обещая припереться с цветами и подарком, как только последний будет у меня. Я знал, что во встрече по такому поводу она уж точно не откажет…
Она не отказала. Мы встретились через месяц, девятого апреля. На прежнем месте. Как всегда.
Я стою, прислонившись к машине, и греюсь в первых тёплых лучах нежного солнца ранней весны. Мыслей нет. Никаких. Волнения и ожидаемого наплыва чувств - тоже. Просто греюсь и, прищурившись, смотрю в никуда. И тут за спиной раздаётся голос, холодный, с едва узнаваемой интонацией:
- Привет.
Согласно плану действий, я должен был повыпендриваться, нагоняя бодрость и веселье, сказав: «Бон суар, как говорят на юге Франции в Ницце и Марселе». Но браваду и гусарство как ветром сдуло.
- Привет, - отвечаю я затухающим, вмиг засипевшим голосом.
И тишина. Нечего сказать. Мы стали более чужими друг другу, чем были при первой встрече. С любой другой барышней я бы замялся окончательно, но не с ней.
- Что у тебя нового? – спрашиваю первое пришедшее на ум.
- Да всего понемногу…
- А у меня телефон новый. Теперь как у всех – без кнопок. Ублюдочно, конечно, быть как все, зато я теперь модный.
Лёгкая ироничная улыбка касается её губ.
- Приложение «ВК» поставил?
- Не-а. Зачем? Писем мне никто не пишет, а просто так просиживать - есть места и поинтереснее.
- Ну да… А навигацию с пробками?
- Нет. Зачем? Мне проще постоять, чем кругаля выписывать.
И снова молчание. Непонимание. Всё как прежде.
Значит, пришло время вручения цветов.
- Вот, - говорю я, вытащив букет с заднего сидения машины.
А про себя, тем временем, бубню строки Ахматовой: «Для того в них тайный скрыт огонь, кто, беря цветы из рук не смелых, тронет тёплую ладонь…».
Она не трогает. А я продолжаю:
- Вроде как это тюльпаны.
- Да.
- Они тебе нравятся?
- Нравятся. Мне вообще все цветы нравятся.
- А я долго в магазине топтался, думал, решался, боялся ошибиться. А оно вона как. Всё проще оказывается. Меня, собственно, цвет привлек и обёртка. Главное, думаю, чтоб не фантик целлофановый.
- Да, целлофан – это совсем уж прошлый век. А бумага в стиле старой иностранной газеты - это оригинально.
- А жёлтые тюльпаны – вестники разлуки.
- Почему?
Я удивлён этим вопросом, и мне даже кажется, что в нём проскочили тревожные нотки.
- Песня такая была. Неужели не слышала?
- Не-а. А кто пел?
- Да я уж и не помню…
Здорового диалога не получается. Верный признак того, что пора сворачиваться. Я снова лезу в машину.
- А вот это тот самый подарок. Здесь мои стихи. Про меня, про тебя. Три штуки всего, но по оглавлению найдёшь. И да, книжку я подписывать не стал. Надеюсь, что ты и так не забудешь от кого она…
- Я не забуду…
Звучит обнадёживающе. И я ей верю. Но лишь оттого, что верить во что-то хорошее надо. А верить, и уж тем более доверять тем, кто от тебя отвернулся однажды – нельзя. Романтик я, дурак.
Прощаемся мы также буднично: пока-пока, в щёчку - чмок, и расходимся. Вопреки всем прошлым прощаниям, я даже нахожу в себе силы не посмотреть ей в след. Просто прыгаю в тачку, и еду в магазин за хлебом. И вином.
***
Очередное распитие, с двукратным превышением субботней и воскресной норм вместе взятых, навевает на меня гениальную, впрочем, как и все остальные, мысль: мне не нужна любовь. Влюблённость – вот главная радость жизни. Моей. Когда влюблён, от бытовухи не мутит, все люди - братья, хочется улыбаться, и даже солнце светит ярче. Это ли не счастье?
Счастье. Но такое недолговечное. А когда барышню оприходуешь, тут и счастью конец. Дальше крутись, как хочешь. Как умеешь. Как получится. Или выкручивайся и потеряйся в новых поисках.
А если не оприходуешь вовремя, то она сама потеряется, что, собственно, и произошло. Я ждал, пока она созреет, а она перезрела. Так бывает…
Подводя итоги трёх последних кварталов, можно смело и с сожалением констатировать тот факт, что больше всех пострадала Синицкая. За правду пострадала. Из-за меня. Лена. Леночка…
- Да уж попользовался. Садится батарейка, похоже…
Соломоныч смотрит на меня, как на слабака. Взгляд его – острое презрение с привкусом жалости. Так смотрят на поваленного на землю противника, которого не собираются добивать, потому что он уже разбит и подавлен, и никакой угрозы не представляет.
Дядя Изя разливает остатки «Финляндии» и, неуверенно нагнувшись, ставит на пол пустую бутылку. Та, также неуклюже покачнувшись, с глухим звуком опрокидывается и катится куда-то в сторону окна. Крепко сжав в могучем кулаке крупную, ребристую, старую стопку, он молчит и давит меня испытующим взглядом. Затем говорит:
- Появится в твоей жизни баба необычная, и всё изменится. Может быть не в лучшую сторону, конечно. Но ты, главное, на простушек не засматривайся. Не для тебя они. Скучны. Приземлят. А какая-нибудь дурочка с мозгами набекрень – это просто кладезь для писателя.
Я, отвыкший от крепких напитков, только лишь киваю. Говорить не хочется. Да, собственно, сказать-то и нечего. Соломоныч продолжает:
- Ты вот ещё что, Павлентий. Ты с редакцией «Царскосёлки» свяжись, тебя ещё должны помнить. Главный редактор сменился. Может, там и обоснуешься.
Я снова качаю головой.
- Пойду я, дядя Изя. Подумаю. Просплюсь. Может, и в самом деле всё просто решается…
***
Кто знает, как закончилась бы эта зима. Медленная, вялая, душная. И закончилась ли бы вообще, ведь я, урод моральный, дурак, советам старого еврея не последовал. Торгаш из меня никакущий, да к тому же я перфекционист: из восьми прозаических произведений ни одно не считаю законченным, идеальным и достойным всеобщего представления. Да и не денег ради рождались они в страшных мыслительных муках. А для души, ради искусства, которое не продаётся. А вернутся в редакцию «Царскоселки», совесть не позволила. И гордость. Если ушёл - значит, навсегда. Тем более, что ушёл я, потому что не нашёл в себе сил творить по указке, бездумно, бездушно. Не нашёл тогда, не найду и сейчас. Так и сосал бы до весны лапу, что твой ведмедь, если бы не случай. Не сказать, что счастливый, но всё же.
***
Позднее утро тридцать первого декабря. Всё в том же мохнатом верблюжачем свитере, надухмяненный «Эгоистом», я сижу в той самой кофейне в центре, что так популярна у всякого рода писак, художников и музыкантов. Я давно здесь не был, и за это время что-то переменилось. Не смотря на день и время, уж больно много молодежи внутри. В кофе они, конечно же, не разбираются – заказывают глиссе, горячий шоколад, латте. И это при том, что здесь подают эспрессо и ристретто из эфиопской арабики. В десертах не разбираются тоже – чизкейки, тирамису… Модные понты. Безвкусица. А у меня на тарелочке Наполеон. Уж не скажу, что он идеален и восхитителен, но это вкус детства – тортик имени Бонапарта, как никто и нигде готовила моя бабушка. Но это было давно. Очень давно. Очень. В прошлом веке.
Я сижу и просаживаю деньги. И сажаю сердце. Заканчивается четвертая чашка. И курю много – это, кажется, единственное неполиткорректное заведение в городе, где есть курящий зал. Выдохшись, как поэт, читаю стихи чужие. Читаю-перечитываю, стараясь заучить. Это для памяти полезно, да и учить могу только утром или в начале дня – к вечеру мозги засираются и настроение совсем не то.
Кофе дорогой. Денег не жалею. Деньги ещё есть, в отличие от новогоднего настроения. Да и чего их жалеть, если праздника не будет и подарков покупать некому?
Книга захлопывается глухо. Гулко. Я всегда закрываю её резко ради этого приятного звука. Но сейчас, погружённый в пучину заучиваний чувственности, сделал это от неожиданности. Только что я сидел один, и вот, бесшумно появившись из другого угла зала, из-за столика у единственного окна, рядом оказывается она.
Тёмные, почти чёрные волосы, чёлка, в сером старомодном платье с открытыми плечами, девушка спрашивает:
- Что вы читаете?
Голос бархатистый, мягкий, чуть хрипловатый. Если бы вчера мы с дядей Изей выпили бутылки три, я решил бы, что у меня белая горячка. А так, похоже, просто схожу с ума. Сдвиг по фазе. Отклонение от реальности на фоне буйного помешательства, на почве нездорового увлечения поэзией.
- Вот… - мямлю я, демонстрируя ей обложку тяжёлой семисот страничной книги.
Незнакомка чуть улыбается. Аккуратно, аристократично – одними лишь уголками губ.
- О-о-о-у… - протягивает она. – Поэзия. Женская лирика.
- А что вас так удивляет?
- Удивляет выбор. Курите в глубокий затяг. В книгу смотрите с прищуром. Весь такой серьёзный, а тут вдруг, стихи про любовь несчастную, страдания женские…
- Ну а что мне страдания мужские? Я и сам был влюблён когда-то. И взаимно, и безответно. И я бросал, и меня. Весь комплекс мужских переживаний мне знаком.
- Это сомнений не вызывает. Но почему стихи?
- Для «подумать» есть проза. А поэзия – это от и для души. Да и женские слова для данной тематики подходят куда как больше мужских, которыми хорошо думать и констатировать факты.
Она улыбается снова. Также. И, пододвинувшись ближе, добавляет:
- Меня, кстати, Аня зовут.
«Ну конечно! Это просто сон», - думаю я. – «Для реальности это было бы слишком шикарно».
Мы незаметно переходим на «ты».
- Ущипни меня, Аня.
- А что такое? Тебя, вероятно, смущает мой профиль?
Ещё бы не смущал. Нос с горбинкой, тонкая шея. Профиль, чего уж там и говорить, прямо таки чеканный. Копия просто…
Ущипнула.
- Ты очень похожа на…
Она не даёт мне договорить, оборвав на полуслове.
- Да. Я знаю, и тоже иногда пишу стихи. За что её и ненавижу.
- А я ненавижу всех.
- И её? – она указывает на книгу, вероятно, подразумевая автора.
- Мёртвых ни любить, ни ненавидеть нельзя…
- Я бы не была в этом так уверена…
- Двадцать секунд назад, пока ты меня не ущипнула, я тоже был во многом не уверен. А теперь точно знаю, что ты жива, а я не сплю.
- Уже начинает смеркаться. Ты задумчив, а я молчу…
- Говоришь о ненависти, а сама так удачно её строки к моим словам подбираешь. Значит, всё-таки, почитываешь?
- Это моего сочинения, вообще-то...
Она гордо поднимает подбородок, словно намеренно демонстрируя своё сходство. А я думаю: «Врёшь, милая. Врёшь. Глупо и нагло. Только зачем?»
А вслух говорю другое:
- А я тоже в стихах упражняюсь. Даже странно: первого ноября этого года увлечённо рассказывал одной барышне о своём непонимании поэтов и их творений, а теперь вот сам кропаю по три штуки в день...
- Бросила?
- Вроде того…
- А я бы не бросила.
- Польщён. Но не уверен.
Она пожимает оголёнными плечами. Мол, думай, как хочешь, а я всё сказала.
Подумать мне действительно есть о чём. Мечты сбываются одна за другой: хотел жизненного виража – получи! Да ещё какой – творческая личность, поэтесса. Даже знакомство сама затеяла. Раньше обо всём этом можно было только мечтать, а тут всё и сразу. Привалило, так привалило. Лишь бы теперь от счастья не разорвало…
Повисло молчание. Она протягивает мне визитку. Я читаю: «Анна А (сокращение фамилии, псевдоним?), главный редактор (чего?), телефон»
Изучив карточку, я театрально веду бровью и спрашиваю:
- И что всё это значит?
- В девушке должна быть загадка…
- Загадка, но не ребус. И вообще, мне эти ваши девчачьи недоговорки не нравятся.
- Да не в визитке дело. Я хотела избежать стандартного «Аня – Паша - очень приятно».
«Вот это поворот. Она уже имя моё знает! Откуда?»
Она улыбается. Видимо, никакой театральности от меня уже не требуется, и всё само отражается на искаженном от удивления лице.
- Не понял я чего-то…
- Да не парься так. Ты когда в газете нашей работал, я внештатником была. Мы у главреда виделись пару раз, но ты меня не запомнил, видимо.
Я наморщил память. А ведь, в самом деле, заходила несколько раз, бесцеремонно вклиниваясь в нашу аудиенцию, темноволосая девчонка. Волосы в конский хвост собраны, макияжа ноль, маникюра столько же, одета во всё чёрное. Короче говоря – безликая. Я, понятное дело, стойку на неё не сделал, поэтому и забыл за ненадобностью. А сейчас она изменилась сильно. Не узнал.
- Ах, вон оно что… Карьера в гору, смотрю?
- Не карьера. Бизнес. У меня свой проект. Я основатель, главный редактор, основной поставщик материалов, веб-дизайнер. Всё - я.
- И?
- Мне нужна твоя помощь.
- Почему именно моя?
- Нравишься.
- Это сильный аргумент, весомый. И что ты мне предлагаешь? Равноценное партнёрство и прибыль пополам?
- Для начала, я предлагаю тебе наполнить исторический раздел эксклюзивным авторским материалом.
- А для продолжения?
- А продолжение будет в новом проекте. Но сначала надо довести до ума этот. Может, заодно, и книжку по истории Царского Села выпустим.
- Заманчиво, как свидание с продолжением, - говорю я, и с вызовом смотрю ей в глаза.
Она вызов принимает:
- Не обещаю продолжения сотрудничества, но от продолжения свидания не отказываюсь.
- Я тоже согласен и полностью поддерживаю твоё решение…
… Остаток дня, вечер и новогоднюю ночь мы проводим вместе. Ничего необычного не происходит. Обычная ночь с обычной девчонкой, за экстраординарной внешностью которой я ничего особого разглядеть не могу.
А было ли что разглядывать?
***
Два месяца я продуктивно работаю. Совсем в домоседа превратился, по пятнадцать часов в день просиживая за компьютером. Даже потребление вина сократилось до одной бутылки в неделю – половина в субботу, другая - в воскресенье. Ужас какой…
Запахло весной. В начале марта началась финальная оттепель. А уже седьмого числа всё испортилось. Не погода, нет. Настроение и, казалось, наладившееся бытие. Вплотную приблизилось восьмое марта – не только женский день, но и Катин день рожденья. Не поздравить её я не мог. В конце января, во время угара очередного творческого порыва, я придумал, куда деть стихи, в рождении которых она повинна. Перелопатив кучу кривых строк набросанных на бумажных обрывках, я выбрал три лучших произведения и, схватив их в охапку, запрыгнул в последний вагон уходящего конкурса «Поэт года». Конечно, питал иллюзии стать если не победителем, то хотя бы лауреатом литературной премии и получить приглашение в Москву, в Дом Правительства, на церемонию вручения. Конечно, мечты оказались тщетны. Не смотря на это, я до последнего надеялся получить авторский экземпляр альманаха до восьмого числа. Маленькая радость такая. Эгоистичная.
А седьмого числа вера в лучшее окончательно загнулась, и осенённый идеей оригинального и неповторимого подарка, я совсем расстроился. Праздник уже здесь, а подарок, бюрократы поганые, всё отправить никак не могут. Ну что тут поделаешь?
Восьмого дня поздравил на словах, обещая припереться с цветами и подарком, как только последний будет у меня. Я знал, что во встрече по такому поводу она уж точно не откажет…
Она не отказала. Мы встретились через месяц, девятого апреля. На прежнем месте. Как всегда.
Я стою, прислонившись к машине, и греюсь в первых тёплых лучах нежного солнца ранней весны. Мыслей нет. Никаких. Волнения и ожидаемого наплыва чувств - тоже. Просто греюсь и, прищурившись, смотрю в никуда. И тут за спиной раздаётся голос, холодный, с едва узнаваемой интонацией:
- Привет.
Согласно плану действий, я должен был повыпендриваться, нагоняя бодрость и веселье, сказав: «Бон суар, как говорят на юге Франции в Ницце и Марселе». Но браваду и гусарство как ветром сдуло.
- Привет, - отвечаю я затухающим, вмиг засипевшим голосом.
И тишина. Нечего сказать. Мы стали более чужими друг другу, чем были при первой встрече. С любой другой барышней я бы замялся окончательно, но не с ней.
- Что у тебя нового? – спрашиваю первое пришедшее на ум.
- Да всего понемногу…
- А у меня телефон новый. Теперь как у всех – без кнопок. Ублюдочно, конечно, быть как все, зато я теперь модный.
Лёгкая ироничная улыбка касается её губ.
- Приложение «ВК» поставил?
- Не-а. Зачем? Писем мне никто не пишет, а просто так просиживать - есть места и поинтереснее.
- Ну да… А навигацию с пробками?
- Нет. Зачем? Мне проще постоять, чем кругаля выписывать.
И снова молчание. Непонимание. Всё как прежде.
Значит, пришло время вручения цветов.
- Вот, - говорю я, вытащив букет с заднего сидения машины.
А про себя, тем временем, бубню строки Ахматовой: «Для того в них тайный скрыт огонь, кто, беря цветы из рук не смелых, тронет тёплую ладонь…».
Она не трогает. А я продолжаю:
- Вроде как это тюльпаны.
- Да.
- Они тебе нравятся?
- Нравятся. Мне вообще все цветы нравятся.
- А я долго в магазине топтался, думал, решался, боялся ошибиться. А оно вона как. Всё проще оказывается. Меня, собственно, цвет привлек и обёртка. Главное, думаю, чтоб не фантик целлофановый.
- Да, целлофан – это совсем уж прошлый век. А бумага в стиле старой иностранной газеты - это оригинально.
- А жёлтые тюльпаны – вестники разлуки.
- Почему?
Я удивлён этим вопросом, и мне даже кажется, что в нём проскочили тревожные нотки.
- Песня такая была. Неужели не слышала?
- Не-а. А кто пел?
- Да я уж и не помню…
Здорового диалога не получается. Верный признак того, что пора сворачиваться. Я снова лезу в машину.
- А вот это тот самый подарок. Здесь мои стихи. Про меня, про тебя. Три штуки всего, но по оглавлению найдёшь. И да, книжку я подписывать не стал. Надеюсь, что ты и так не забудешь от кого она…
- Я не забуду…
Звучит обнадёживающе. И я ей верю. Но лишь оттого, что верить во что-то хорошее надо. А верить, и уж тем более доверять тем, кто от тебя отвернулся однажды – нельзя. Романтик я, дурак.
Прощаемся мы также буднично: пока-пока, в щёчку - чмок, и расходимся. Вопреки всем прошлым прощаниям, я даже нахожу в себе силы не посмотреть ей в след. Просто прыгаю в тачку, и еду в магазин за хлебом. И вином.
***
Очередное распитие, с двукратным превышением субботней и воскресной норм вместе взятых, навевает на меня гениальную, впрочем, как и все остальные, мысль: мне не нужна любовь. Влюблённость – вот главная радость жизни. Моей. Когда влюблён, от бытовухи не мутит, все люди - братья, хочется улыбаться, и даже солнце светит ярче. Это ли не счастье?
Счастье. Но такое недолговечное. А когда барышню оприходуешь, тут и счастью конец. Дальше крутись, как хочешь. Как умеешь. Как получится. Или выкручивайся и потеряйся в новых поисках.
А если не оприходуешь вовремя, то она сама потеряется, что, собственно, и произошло. Я ждал, пока она созреет, а она перезрела. Так бывает…
Подводя итоги трёх последних кварталов, можно смело и с сожалением констатировать тот факт, что больше всех пострадала Синицкая. За правду пострадала. Из-за меня. Лена. Леночка…
