- Ты уверена?
- Как и в том, что завтра увижу тебя снова.
Да уж… теперь даже я почти уверен в обратном. Но она свой выбор сделала. Женский. Неправильный.
Не хочется, конечно, но о Кате приходится рассказать. О мимолётном чувстве к Жанне - умолчать...
***
Я устаю от столь длинного монолога и болтовни за день вообще. Лена не сводит с меня взгляда и внимательно слушает, упёршись подбородком в ладонь и удивлённо улыбаясь.
- Да это просто история любви какая-то. А по тебе и не скажешь, что ты такой влюбчивый.
- Чего это вдруг? Я что, по уши деревянный?
- Я не об этом. Просто образ у тебя такой. Щетина, шрам, взгляд опасный. Джинсы ковбойские и засученные рукава чёрного свитера, прям по-эсэсовски. Такой парень должен был прогнуть её в первый же вечер.
- Ты ведь уже по себе знаешь, что я так не поступаю.
- А если бы она сама предложила?
- А на этот случай я побрился, - и, указав пальцем в потолок, значительно добавляю. – Везде.
Шутка примитивна, но зато правдива. Шутка прошла. Лена смеётся заливисто и звонко. Искренне, как всегда. Раскрасневшись и прослезившись от смеха, она спрашивает:
- И чем же, всё-таки, она тебя зацепила?
- Понятия не имею. Наверное, холодной сдержанностью.
- Признайся – ты её не захотел?!
- Нет…
Самодовольная улыбка Синицкой озаряет кухню-гостиную. Улыбка человека уверенного в собственном превосходстве. Первая её улыбка, которая меня не радует.
- А когда это было?
- Да недавно.
- И всё это время ты живёшь с мыслями только о ней?
- Ну, не только. Да и не с мыслями, а с воспоминаниями и стихами. Она говорила, что я так круто всякие истории рассказываю, что мне книжку написать надо. Она и сама бы хотела, но мысли её мимолетны, и сформулировать их в письменном виде она не может. А у меня получится. Обязательно. И я впервые взялся за написание прозы. Но она ушла. Ушла муза – так бывает. И кроме глупых, незрелых, лирических строчек ничего более не выходит....
- А ты напиши всё то, что рассказал сегодня мне. Напиши. Неплохая повесть получится. Ты и вправду интересно рассказываешь.
Я мотаю головой. Отчего-то не хочу признаться, что всё это уже записано. Что поэма в прозе начала писаться по ходу развития событий, в ожидании кульминации, а может, тьфу-тьфу, трагической развязки. Замысел был глобальный: реальная история и ни грамма вымысла. Но проза вышла самая, что ни на есть прозаическая…
- А прочитай мне что-нибудь из своих стихов.
- Чукча - писатель. Я их не запоминал никогда, да и вообще уже не пишу… - снова соврал я.
- Тогда напиши. Ещё раз. Прямо сейчас. Для меня.
- Хорошо. Давай так: найди мне бумагу, что-нибудь пишущее и кипяток организуй. Я там чай принёс, из той самой поездки привезённый…
***
Это круто. Круто говорить правду, какой бы гадкой она ни была. Но, правда – вещь не для всех. Все хотят её знать. Но про других. Про себя не хотят. Уж больно неприятно от неё попахивает зачастую. Мало кто готов смириться с тем, во что вляпался, и от чего теперь не отмыться. Но других-то за это судить приятно. И ставить себя выше других, заявляя, что всё у тебя отлично, тоже приятно. А себе признаться в обратном - страшно. И другим говорить правду страшно. Не поймут в силу вышеописанного. Да ещё и обидеться могут. Обижать людей – плохо. Очень плохо. И поэтому тоже, правда - не для всех. Посвящать в таинства правдивые можно и нужно людей близких или, по крайней мере, небезразличных. Как было у Константина Симонова: «Знай – никто его не убьёт, если ты его не убьёшь». Так и здесь. Если ты не скажешь правду – никто её не скажет. Обязательно говорите правду близким и недалёким. Первые оценят, вторые - не поймут (зато вы себя потешите).
Вот я говорю правду. Правда, не всем. С большинством я вообще почти не разговариваю. А с мудаками совсем. Тем более о правде. Ещё чего! Вы, кстати, задумывались о том, что слово «мудак» не имеет достойной альтернативы в женском роде?
И вот теперь я сижу на кухне съёмной квартиры. Снимаю её не я, да это и не важно. На плите греется чайник, за окном валит снег. На столе ручка и несколько листов бумаги. Я пишу стих. Лирический. О любви.
Дописав очередное четверостишие, говорю:
- Лен, вот послушай, что получается:
Ну а сейчас, с тобой мы в разных городах,
Но одинаковые в небе видим звезды.
Одно и тоже в одиночку пьём вино,
О том жалея, что быть рядом мы не можем.
- Здорово, конечно, только мы с тобой рядом, на одной кухне, звёзд не видно и пить мы будем чай. Непонятно, чем ты вообще вдохновлён…
Упрёк звучит шутливо. Лена улыбается. Смотрит, то на меня, то на кривые строки. Я молчу. Её глаза предательски блестят. Вероятно, в стихах она ждала признания. Она замечательная, добрая, милая, чуткая. Я счастлив, что встретил её. И мне невыносимо больно за то, что придётся сказать ей правду и уйти навсегда. Это я уже решил точно.
- Чаем я вдохновлён. Кроме воспоминаний, это единственное что останется от этой осени. И писать стихи я могу только из-за любимой женщины. Стихи для неё. И про неё. И ты к ним не имеешь никакого отношения…
Декабрь выдался бесснежным. Точнее говоря, снег выпал и сразу растаял. Это разочаровывает, но не удивляет: уже много предшествующих лет этот месяц был именно таким. Все привыкли. Но случись вдруг мощный снегопад, люди всё так же бродили бы унылыми приведениями.
В Питере и его окрестностях свинцовое небо давит как нигде. Несмотря на то, что на ночь глядя вроде как распогодилось и сквозь высокую мутную дымку кое-где даже проглядывают далёкие синие звезды, атмосфера остаётся прежней. Питерской. Что непременно накладывает отпечаток на настроение. Хмурые, усталые, озадаченные лица. Везде. И моё - тоже не исключение.
В этот пятничный вечер я выхожу из магазина. Пакет со скромными покупками врезается в руку и шелестит на лёгком, но пробирающем до костей, северном ветерке. В небе стрекочет «ночной охотник»: десять штук МИ-28Н, уже полгода как базируются на Пушкинском аэродроме и регулярно, по вечерам, кружат возле него. Интересно увидеть винтокрылую машину в полёте, а не на земле, но кроме ярких огней в небе ничего не разглядеть. Опустив глаза, я бреду к машине, оставленной довольно таки далеко. Так и брёл бы, смотря на носки своих жёлтых ботинок, но внимание привлекает удивительно приятный женский голос. И я принимаюсь разглядывать со спины его обладательницу.
По фигуре и голосу, да и по манере одеваться, оцениваю её лет на тридцать пять. Не высокая, не низкая. С ярко выраженной талией, удачно подчёркнутой изящным тёмным пальто с поясом. Волосы прикрыты платком. Каблучки высоких сапог цокают гулко, но не звонко. А рядом с ней идёт мужчина. Плотноватый. Одет в милитари, и с глупым рюкзачком за плечами - такие ещё обычно носят нож-складешок в кармане брюк. Рядом с ней он смотрится неуместно.
Мы идём довольно медленно, но я быстрее. И когда догоняю их, почти поравнявшись, отчётливо разбираю слова, гонимые прочь стылым ветром:
- Ты очень хороший человек. Ты мне очень помог.
Её спутник промолчал, лишь пожав плечами.
- Я серьёзно, искренне. Так поступил бы не каждый. У тебя семья есть? Дети?
- Нет…
Его голос тусклый, хрипловатый, наполненный печалью, но не тоской. Не подавленный безысходностью. Скорее, это голос человека смирившегося с обречённостью.
- Почему? – несколько нетактично спрашивает она.
Он не отвечает, только снова пожимает плечами. Она спрашивает что-то ещё, но я, уже обогнав их, не могу расслышать.
Плюхнувшись в свой «Ситроен», и страстно желая погреться, мотор не завожу, только включаю зажигание, чтобы открыть окно. Открыл. Смотря на эту необычную пару, остановившуюся метрах в пятнадцати от меня, закуриваю. При выключенной печке, дым отказывается покидать салон, а врывающийся холодный поток завихряет сизые клубы. Глаза режет. Глаза слезятся. А я всё смотрю. Мне жаль этого незнакомого мужичка: такой возраст и полное одиночество. Это уже навсегда. А она хороша: лицом мне нравится даже больше, чем фигурой. У неё-то семья наверняка есть – такие бабы не пропадают. По крайней мере, не должны. Ну а я, похоже, так и загнусь в гордом одиночестве, как и этот мужичок. В самом деле: он хороший человек, да и я не мудак. А что толку? Кому хороший нужен? Нет, может и нужен кому-то, только я таких не встречал. Он, кажись, тоже. Как говорил Штирлиц: «Нам умирать не страшно – мы одинокие стареющие мужчины». Но как же не хочется, Господи. Как же не хочется. Но всё к тому идёт…
К тому же подводит и она. Сказав что-то, очевидно ванильное, она гладит его по плечу. Кивнув, он что-то отвечает. И они расходятся. Она твёрдой уверенной походкой. Он плетётся, на какую-то секунду задержавшись, почти остановившись, под ближайшим фонарём. Он плетётся в никуда. Такой же походкой шатаюсь по вечерним улицам и я, потеряв только-только обретённый смысл существования...
***
Зима. Тоска. Вообще, я зиму люблю. Только снежную, холодную, а не эту жижу на дорогах и жёлтые сугробы вокруг. Да и сугробы-то, смех один. Вот раньше... Хотя, что раньше? Раньше и ностальгия была лучше, а теперь меланхолия сплошная, мелкая до гнусности. Жаль, что я в депрессию не впадаю никогда, а то бы хоть таблеток каких выписали. Короче говоря, пью.
Винишко – единственное, что держит меня на плаву, заменяя тоску грустью и унынием. Это два самых нормальных для меня состояния, составляющих основу стабильности моей жизни. Пью по две бутылки за вечер, иногда по три за день. Можно и больше, но деньги считать надо. Бильярд снова пришлось забросить, как и несколько лет назад, – в моём состоянии больше чем на проигрыш рассчитывать не приходится. Денег от сдаваемой квартиры хватает только на оплату коммуналки, еду и бензин, прожигаемый почём зря – покатушки мои пусты и бесцельны, но хоть как-то отвлекают в часы трезвости. Хобби моё зимой не активно, и всё чаще посещают опасения, как бы не пришлось распродавать снаряжение. Начальничек бывший подсуетился, видимо, и в некогда конкурирующие фирмы устроится никак не удаётся. Везде один ответ – мы Вам перезвоним. А больше я делать ничего не умею, кроме как писать. Благо, есть финансовые резервы – на них и пью. Но они тают, как апрельский снег, и это начинает угнетать.
Правда, знаю я человека, который мне поможет. Не деньгами. Советом.
В одно трезвое утро, я отправляюсь в ближайший магазин. Давно уже сюда не захаживал, привыкнув к супер- и гипермаркетам, а ничего не изменилось. Всё те же продавщицы, ассортимент без видимых изменений и, кажется, даже покупатели те же, словно и не уходили отсюда. Но даже этот бред не кажется странным: Родина наша вечна и очереди в ней тоже.
Закупив самых дорогих деликатесов и большую бутылку “Финляндии”, я иду к своему соседу, старому еврею Исааку Соломоновичу Розенштейну. Добродушный старик с крючковатым носом и вечной полуулыбкой, сильно морщинившей его дряблые щёки, нетипичный представитель своей нации. Всю жизнь он честно трудился, и богатства, соответственно, не нажил. От бегства на историческую родину воздержался, в отличие от двоих сыновей. Контактов с общиной не имел и, после смерти жены, тёти Розы, жил один. Жил на свою скромную трудовую пенсию, и я, не подумав и приперевшись со своими изысками, почувствовал себя неловко.
Дядя Изя, почему-то мы в детстве называли его именно так, не раз учил нас, пацанов, жизненным премудростям. Естественно, в разном возрасте и премудрости были разными. Так, в раннем школьном возрасте, мы узнали, что дёргать девчонок за косички всё-таки можно. И даже нужно. Хорошего они, по малолетству, не оценят, а дурные мальчишеские выходки запомнят, и в будущем это можно будет использовать. Как именно использовать, он не сказал, но мы в те годы о будущем и не задумывались. Нам оно казалось далёким и почти не существующим. Когда мы подросли, и ныкаясь по кустам безостановочно дымили, он учил нас курить красиво - большими, глубокими затяжками, выдыхая дым тонкой струйкой или носом. Говорил, что если делать и то и другое одновременно, получится вообще кошерно, и девочки будут смотреть на нас с восхищением. А когда мы оканчивали школу, он долго и обстоятельно рассказывал о правильном выборе жизненного пути.
- Вы поймите, ребята, - говорил он. – Главное – это найти своё место в жизни. И жизнь трудовая – не исключение. Важно заниматься тем, что нравится, чего хочется, и что хорошо получается. А не тем, что модно и престижно, и не тем, на что толкают родители. И загвоздка лишь одна: в вашем возрасте, вы принимаете желаемое за действительное. И большинство ошибётся в выборе правильного пути, и мало кто сможет что-либо переменить.
И долго он ещё наставлял нас на путь истинный, при этом, то и дело, подозрительно поглядывая на меня. Будто знал, что я точно ошибусь, и именно я сумею выплыть из подхватившего меня течения на правый берег бытия. Но мы слушали его невнимательно. Можно сказать, лишь из уважения к старому сенсею. Мы, семнадцатилетние пацаны, и без того всё знали, и видели далёкие горизонты светлого будущего, теперь уже не казавшегося нам заоблачно недостижимым.
Я ошибался. Я сумел. И всё равно, по своему природному «везению», остался ни с чем. И, памятуя об извечной еврейской мудрости, впервые решил поговорить с дядей Изей по душам.
- Такая вот история, дядя Изя, - печально протягиваю я, заканчивая рассказ, и разливая по четвёртой. – Дальше что, я пока не знаю...
- Тебя, значит, ушли… - размышляет дядя Изя, и не понятно, вопрос это или утверждение. – В общем-то, оно, конечно, и правильно. Охламон ты, Паша, охламон.
- Чего это я охламон?
- Да по жизни такой. Чего хочешь, то и творишь. Хотя, с другой стороны, творят творцы.
- А твари вытворяют, - пытаюсь сыронизировать я.
Шутка вышла несмешная. Умная. Дядя Изя криво ухмыляется.
- Да ты не унывай, творец. Ты же что-то там писал, рассказ или повесть. Вот и растяни. Глядишь, романчик худенький да получится. Если для души пишешь, а не для денег – это уже искусство. В конце концов, удачно продать своё творение – это тоже искусство. А там уж, может, и окончательно в писатели подашься. Или продашься. Это уж как пойдет.
- Я и сейчас пишу, по вечерам. Темы, правда, другие. Жесть и цинизм. Да и вообще, музы не хватает…
- Женщина, значит. Значит, всё-таки любовь… - задумчиво произносит Исаак Соломонович и, глубоко вздохнув, добавляет. – Это замечательно. Ты счастливчик, Паша.
- Да уж, повезло, так повезло…
- Нет, Паш, ты не понимаешь. Такая любовь, о которой есть что написать-рассказать, бывает только раз. Раз. Да и то не у каждого.
- Ненастоящая какая-то любовь получается. Неправильная. Нездоровая. Я всегда думал, что если она не взаимна, то это и не она вовсе. Это ж не к макаронам любовь, к человеку…
- Как и в том, что завтра увижу тебя снова.
Да уж… теперь даже я почти уверен в обратном. Но она свой выбор сделала. Женский. Неправильный.
Не хочется, конечно, но о Кате приходится рассказать. О мимолётном чувстве к Жанне - умолчать...
***
Я устаю от столь длинного монолога и болтовни за день вообще. Лена не сводит с меня взгляда и внимательно слушает, упёршись подбородком в ладонь и удивлённо улыбаясь.
- Да это просто история любви какая-то. А по тебе и не скажешь, что ты такой влюбчивый.
- Чего это вдруг? Я что, по уши деревянный?
- Я не об этом. Просто образ у тебя такой. Щетина, шрам, взгляд опасный. Джинсы ковбойские и засученные рукава чёрного свитера, прям по-эсэсовски. Такой парень должен был прогнуть её в первый же вечер.
- Ты ведь уже по себе знаешь, что я так не поступаю.
- А если бы она сама предложила?
- А на этот случай я побрился, - и, указав пальцем в потолок, значительно добавляю. – Везде.
Шутка примитивна, но зато правдива. Шутка прошла. Лена смеётся заливисто и звонко. Искренне, как всегда. Раскрасневшись и прослезившись от смеха, она спрашивает:
- И чем же, всё-таки, она тебя зацепила?
- Понятия не имею. Наверное, холодной сдержанностью.
- Признайся – ты её не захотел?!
- Нет…
Самодовольная улыбка Синицкой озаряет кухню-гостиную. Улыбка человека уверенного в собственном превосходстве. Первая её улыбка, которая меня не радует.
- А когда это было?
- Да недавно.
- И всё это время ты живёшь с мыслями только о ней?
- Ну, не только. Да и не с мыслями, а с воспоминаниями и стихами. Она говорила, что я так круто всякие истории рассказываю, что мне книжку написать надо. Она и сама бы хотела, но мысли её мимолетны, и сформулировать их в письменном виде она не может. А у меня получится. Обязательно. И я впервые взялся за написание прозы. Но она ушла. Ушла муза – так бывает. И кроме глупых, незрелых, лирических строчек ничего более не выходит....
- А ты напиши всё то, что рассказал сегодня мне. Напиши. Неплохая повесть получится. Ты и вправду интересно рассказываешь.
Я мотаю головой. Отчего-то не хочу признаться, что всё это уже записано. Что поэма в прозе начала писаться по ходу развития событий, в ожидании кульминации, а может, тьфу-тьфу, трагической развязки. Замысел был глобальный: реальная история и ни грамма вымысла. Но проза вышла самая, что ни на есть прозаическая…
- А прочитай мне что-нибудь из своих стихов.
- Чукча - писатель. Я их не запоминал никогда, да и вообще уже не пишу… - снова соврал я.
- Тогда напиши. Ещё раз. Прямо сейчас. Для меня.
- Хорошо. Давай так: найди мне бумагу, что-нибудь пишущее и кипяток организуй. Я там чай принёс, из той самой поездки привезённый…
***
Это круто. Круто говорить правду, какой бы гадкой она ни была. Но, правда – вещь не для всех. Все хотят её знать. Но про других. Про себя не хотят. Уж больно неприятно от неё попахивает зачастую. Мало кто готов смириться с тем, во что вляпался, и от чего теперь не отмыться. Но других-то за это судить приятно. И ставить себя выше других, заявляя, что всё у тебя отлично, тоже приятно. А себе признаться в обратном - страшно. И другим говорить правду страшно. Не поймут в силу вышеописанного. Да ещё и обидеться могут. Обижать людей – плохо. Очень плохо. И поэтому тоже, правда - не для всех. Посвящать в таинства правдивые можно и нужно людей близких или, по крайней мере, небезразличных. Как было у Константина Симонова: «Знай – никто его не убьёт, если ты его не убьёшь». Так и здесь. Если ты не скажешь правду – никто её не скажет. Обязательно говорите правду близким и недалёким. Первые оценят, вторые - не поймут (зато вы себя потешите).
Вот я говорю правду. Правда, не всем. С большинством я вообще почти не разговариваю. А с мудаками совсем. Тем более о правде. Ещё чего! Вы, кстати, задумывались о том, что слово «мудак» не имеет достойной альтернативы в женском роде?
И вот теперь я сижу на кухне съёмной квартиры. Снимаю её не я, да это и не важно. На плите греется чайник, за окном валит снег. На столе ручка и несколько листов бумаги. Я пишу стих. Лирический. О любви.
Дописав очередное четверостишие, говорю:
- Лен, вот послушай, что получается:
Ну а сейчас, с тобой мы в разных городах,
Но одинаковые в небе видим звезды.
Одно и тоже в одиночку пьём вино,
О том жалея, что быть рядом мы не можем.
- Здорово, конечно, только мы с тобой рядом, на одной кухне, звёзд не видно и пить мы будем чай. Непонятно, чем ты вообще вдохновлён…
Упрёк звучит шутливо. Лена улыбается. Смотрит, то на меня, то на кривые строки. Я молчу. Её глаза предательски блестят. Вероятно, в стихах она ждала признания. Она замечательная, добрая, милая, чуткая. Я счастлив, что встретил её. И мне невыносимо больно за то, что придётся сказать ей правду и уйти навсегда. Это я уже решил точно.
- Чаем я вдохновлён. Кроме воспоминаний, это единственное что останется от этой осени. И писать стихи я могу только из-за любимой женщины. Стихи для неё. И про неё. И ты к ним не имеешь никакого отношения…
ЧАСТЬ 3
***
Декабрь выдался бесснежным. Точнее говоря, снег выпал и сразу растаял. Это разочаровывает, но не удивляет: уже много предшествующих лет этот месяц был именно таким. Все привыкли. Но случись вдруг мощный снегопад, люди всё так же бродили бы унылыми приведениями.
В Питере и его окрестностях свинцовое небо давит как нигде. Несмотря на то, что на ночь глядя вроде как распогодилось и сквозь высокую мутную дымку кое-где даже проглядывают далёкие синие звезды, атмосфера остаётся прежней. Питерской. Что непременно накладывает отпечаток на настроение. Хмурые, усталые, озадаченные лица. Везде. И моё - тоже не исключение.
В этот пятничный вечер я выхожу из магазина. Пакет со скромными покупками врезается в руку и шелестит на лёгком, но пробирающем до костей, северном ветерке. В небе стрекочет «ночной охотник»: десять штук МИ-28Н, уже полгода как базируются на Пушкинском аэродроме и регулярно, по вечерам, кружат возле него. Интересно увидеть винтокрылую машину в полёте, а не на земле, но кроме ярких огней в небе ничего не разглядеть. Опустив глаза, я бреду к машине, оставленной довольно таки далеко. Так и брёл бы, смотря на носки своих жёлтых ботинок, но внимание привлекает удивительно приятный женский голос. И я принимаюсь разглядывать со спины его обладательницу.
По фигуре и голосу, да и по манере одеваться, оцениваю её лет на тридцать пять. Не высокая, не низкая. С ярко выраженной талией, удачно подчёркнутой изящным тёмным пальто с поясом. Волосы прикрыты платком. Каблучки высоких сапог цокают гулко, но не звонко. А рядом с ней идёт мужчина. Плотноватый. Одет в милитари, и с глупым рюкзачком за плечами - такие ещё обычно носят нож-складешок в кармане брюк. Рядом с ней он смотрится неуместно.
Мы идём довольно медленно, но я быстрее. И когда догоняю их, почти поравнявшись, отчётливо разбираю слова, гонимые прочь стылым ветром:
- Ты очень хороший человек. Ты мне очень помог.
Её спутник промолчал, лишь пожав плечами.
- Я серьёзно, искренне. Так поступил бы не каждый. У тебя семья есть? Дети?
- Нет…
Его голос тусклый, хрипловатый, наполненный печалью, но не тоской. Не подавленный безысходностью. Скорее, это голос человека смирившегося с обречённостью.
- Почему? – несколько нетактично спрашивает она.
Он не отвечает, только снова пожимает плечами. Она спрашивает что-то ещё, но я, уже обогнав их, не могу расслышать.
Плюхнувшись в свой «Ситроен», и страстно желая погреться, мотор не завожу, только включаю зажигание, чтобы открыть окно. Открыл. Смотря на эту необычную пару, остановившуюся метрах в пятнадцати от меня, закуриваю. При выключенной печке, дым отказывается покидать салон, а врывающийся холодный поток завихряет сизые клубы. Глаза режет. Глаза слезятся. А я всё смотрю. Мне жаль этого незнакомого мужичка: такой возраст и полное одиночество. Это уже навсегда. А она хороша: лицом мне нравится даже больше, чем фигурой. У неё-то семья наверняка есть – такие бабы не пропадают. По крайней мере, не должны. Ну а я, похоже, так и загнусь в гордом одиночестве, как и этот мужичок. В самом деле: он хороший человек, да и я не мудак. А что толку? Кому хороший нужен? Нет, может и нужен кому-то, только я таких не встречал. Он, кажись, тоже. Как говорил Штирлиц: «Нам умирать не страшно – мы одинокие стареющие мужчины». Но как же не хочется, Господи. Как же не хочется. Но всё к тому идёт…
К тому же подводит и она. Сказав что-то, очевидно ванильное, она гладит его по плечу. Кивнув, он что-то отвечает. И они расходятся. Она твёрдой уверенной походкой. Он плетётся, на какую-то секунду задержавшись, почти остановившись, под ближайшим фонарём. Он плетётся в никуда. Такой же походкой шатаюсь по вечерним улицам и я, потеряв только-только обретённый смысл существования...
***
Зима. Тоска. Вообще, я зиму люблю. Только снежную, холодную, а не эту жижу на дорогах и жёлтые сугробы вокруг. Да и сугробы-то, смех один. Вот раньше... Хотя, что раньше? Раньше и ностальгия была лучше, а теперь меланхолия сплошная, мелкая до гнусности. Жаль, что я в депрессию не впадаю никогда, а то бы хоть таблеток каких выписали. Короче говоря, пью.
Винишко – единственное, что держит меня на плаву, заменяя тоску грустью и унынием. Это два самых нормальных для меня состояния, составляющих основу стабильности моей жизни. Пью по две бутылки за вечер, иногда по три за день. Можно и больше, но деньги считать надо. Бильярд снова пришлось забросить, как и несколько лет назад, – в моём состоянии больше чем на проигрыш рассчитывать не приходится. Денег от сдаваемой квартиры хватает только на оплату коммуналки, еду и бензин, прожигаемый почём зря – покатушки мои пусты и бесцельны, но хоть как-то отвлекают в часы трезвости. Хобби моё зимой не активно, и всё чаще посещают опасения, как бы не пришлось распродавать снаряжение. Начальничек бывший подсуетился, видимо, и в некогда конкурирующие фирмы устроится никак не удаётся. Везде один ответ – мы Вам перезвоним. А больше я делать ничего не умею, кроме как писать. Благо, есть финансовые резервы – на них и пью. Но они тают, как апрельский снег, и это начинает угнетать.
Правда, знаю я человека, который мне поможет. Не деньгами. Советом.
В одно трезвое утро, я отправляюсь в ближайший магазин. Давно уже сюда не захаживал, привыкнув к супер- и гипермаркетам, а ничего не изменилось. Всё те же продавщицы, ассортимент без видимых изменений и, кажется, даже покупатели те же, словно и не уходили отсюда. Но даже этот бред не кажется странным: Родина наша вечна и очереди в ней тоже.
Закупив самых дорогих деликатесов и большую бутылку “Финляндии”, я иду к своему соседу, старому еврею Исааку Соломоновичу Розенштейну. Добродушный старик с крючковатым носом и вечной полуулыбкой, сильно морщинившей его дряблые щёки, нетипичный представитель своей нации. Всю жизнь он честно трудился, и богатства, соответственно, не нажил. От бегства на историческую родину воздержался, в отличие от двоих сыновей. Контактов с общиной не имел и, после смерти жены, тёти Розы, жил один. Жил на свою скромную трудовую пенсию, и я, не подумав и приперевшись со своими изысками, почувствовал себя неловко.
Дядя Изя, почему-то мы в детстве называли его именно так, не раз учил нас, пацанов, жизненным премудростям. Естественно, в разном возрасте и премудрости были разными. Так, в раннем школьном возрасте, мы узнали, что дёргать девчонок за косички всё-таки можно. И даже нужно. Хорошего они, по малолетству, не оценят, а дурные мальчишеские выходки запомнят, и в будущем это можно будет использовать. Как именно использовать, он не сказал, но мы в те годы о будущем и не задумывались. Нам оно казалось далёким и почти не существующим. Когда мы подросли, и ныкаясь по кустам безостановочно дымили, он учил нас курить красиво - большими, глубокими затяжками, выдыхая дым тонкой струйкой или носом. Говорил, что если делать и то и другое одновременно, получится вообще кошерно, и девочки будут смотреть на нас с восхищением. А когда мы оканчивали школу, он долго и обстоятельно рассказывал о правильном выборе жизненного пути.
- Вы поймите, ребята, - говорил он. – Главное – это найти своё место в жизни. И жизнь трудовая – не исключение. Важно заниматься тем, что нравится, чего хочется, и что хорошо получается. А не тем, что модно и престижно, и не тем, на что толкают родители. И загвоздка лишь одна: в вашем возрасте, вы принимаете желаемое за действительное. И большинство ошибётся в выборе правильного пути, и мало кто сможет что-либо переменить.
И долго он ещё наставлял нас на путь истинный, при этом, то и дело, подозрительно поглядывая на меня. Будто знал, что я точно ошибусь, и именно я сумею выплыть из подхватившего меня течения на правый берег бытия. Но мы слушали его невнимательно. Можно сказать, лишь из уважения к старому сенсею. Мы, семнадцатилетние пацаны, и без того всё знали, и видели далёкие горизонты светлого будущего, теперь уже не казавшегося нам заоблачно недостижимым.
Я ошибался. Я сумел. И всё равно, по своему природному «везению», остался ни с чем. И, памятуя об извечной еврейской мудрости, впервые решил поговорить с дядей Изей по душам.
- Такая вот история, дядя Изя, - печально протягиваю я, заканчивая рассказ, и разливая по четвёртой. – Дальше что, я пока не знаю...
- Тебя, значит, ушли… - размышляет дядя Изя, и не понятно, вопрос это или утверждение. – В общем-то, оно, конечно, и правильно. Охламон ты, Паша, охламон.
- Чего это я охламон?
- Да по жизни такой. Чего хочешь, то и творишь. Хотя, с другой стороны, творят творцы.
- А твари вытворяют, - пытаюсь сыронизировать я.
Шутка вышла несмешная. Умная. Дядя Изя криво ухмыляется.
- Да ты не унывай, творец. Ты же что-то там писал, рассказ или повесть. Вот и растяни. Глядишь, романчик худенький да получится. Если для души пишешь, а не для денег – это уже искусство. В конце концов, удачно продать своё творение – это тоже искусство. А там уж, может, и окончательно в писатели подашься. Или продашься. Это уж как пойдет.
- Я и сейчас пишу, по вечерам. Темы, правда, другие. Жесть и цинизм. Да и вообще, музы не хватает…
- Женщина, значит. Значит, всё-таки любовь… - задумчиво произносит Исаак Соломонович и, глубоко вздохнув, добавляет. – Это замечательно. Ты счастливчик, Паша.
- Да уж, повезло, так повезло…
- Нет, Паш, ты не понимаешь. Такая любовь, о которой есть что написать-рассказать, бывает только раз. Раз. Да и то не у каждого.
- Ненастоящая какая-то любовь получается. Неправильная. Нездоровая. Я всегда думал, что если она не взаимна, то это и не она вовсе. Это ж не к макаронам любовь, к человеку…
