Пьёт так же, как и прежде: медленно и морщась. Увидев, что взор её теряет всякую осмысленность, я понимаю, что пьянеет она быстро. Вероятно, мысль о её трезвенном образе жизни, постигшая меня ещё в магазине, опять угодила в цель.
Зачем я вообще всё это затеял? Может быть, чтобы отвлечься и забыть Катю. Может, чисто инстинктивно, как охотничий пёс, сделал стойку на дичь. Даже не знаю…
- Скажи мне, Паша Кржевицкий, а чем ты занимаешься?
- А что именно тебя интересует? Чем я занимаюсь хорошо, чем часто или чем с удовольствием?
- Ну, вот так, по порядку и отвечай.
- Хорошо стреляю. Часто. С удовольствием. Метко и быстро.
- Скорострел, что ли?
Улыбка раскрепощённая и без капли ехидства. Алкоголь ей явно на пользу. Поединок переходит на поле сарказма. Замечательно. Здесь я чувствую своё превосходство. Но и девочка с розовеющими щёчками, очевидно, не промах. Ну что ж, дам ей шанс на мнимый захват лидерства.
- Бывает… Но ты не думай о секундах с высока… - «смущённо» отвечаю я, и сворачиваю с пошлой тропинки. - А вообще, часто приходится работать. С остальным проблемы.
- А кем работаешь?
- Важно не кем, а с кем. С идиотами. А их в нашей стране с запасом припасено, - никакого желания рассказывать ей о причинах безработности у меня нет. - Давай не будем о грустном. Лучше о проблемах.
- То есть проблемы тебя веселят?
- Не то чтобы веселят, скорее, открывают новые горизонты творчества.
- И что же ты творишь? Чудеса?
- Ну, если исцеление раненой души можно назвать чудом, то да - чудеса. Я пишу стихи. В свободное от идиотов время, разумеется.
В этот момент, пожалуй, я вижу самое искреннее и восторженное удивление в своей жизни. Её брови, взметнувшись вверх, застывают в причудливом изгибе. Глубокие зелёные глаза сверкают подобно огромному изумруду в перстне моей бабушки. И всё это пролетает за какие-то мгновения и растворяется в её словах:
- Я впервые вижу живого поэта…
- Можно подумать, что мёртвого видела… - и, пытаясь сгладить бородатую шутку, решаю похвастаться, то есть соврать. – Между прочим, я уже отмечен как подающий большие надежды.
И многозначительно поднимаю палец вверх.
- Хвастунишка.
- Ну а что? Если мужик не хвастается, он становится импотентом.
- А ты это для профилактики делаешь, или уже лечишься?
- Лечусь. И хочу заметить, довольно таки успешно.
Не сводя с меня глаз, буквально на ощупь, Лена берёт со стола бутылку. Сделав небольшой глоток, протягивает её мне, и спрашивает:
- А можешь что-нибудь сходу сочинить, прямо сейчас?
- Что-нибудь - не хочу. Ты мне тему задай.
- Про мои глаза...
«Пьяные у тебя глаза, и много в них эмоций, и ещё больше противоречий», - думаю я, и выдаю ранее написанные строки о глазах совсем другой девушки:
А сколько раз я смотрелся
В синеву бездонную глаз?
Об этом я снова и снова
Пытаюсь писать рассказ…
- Вообще-то, глаза у меня зелёные, - с недоверием, будто вскрыв подлог, замечает она.
Никогда ещё Штирлиц не был так близок к провалу...
- Прости. Не рассмотрел…
- Ну так смотри…
Синицкая, немелодично скрипя стулом, медленно придвигается ко мне. Но ожидание подвоха с поцелуем, такого же, как я провернул с ней, не оправдывается. Едва касаясь её губ, я шепчу:
- А что, если я целуюсь с закрытыми глазами?
- Ага, с широко закрытыми…
…И потом, многие поцелуи спустя, я со всей ответственностью буду готов заявить, что ни каждому в жизни посчастливиться прикоснуться к столь чувственным губам, какие у Лены Синицкой. Её поцелуи так же наполнены чистой и заботливой нежностью, как глаза восторженным удивлением. И отчего-то я уверен, что дважды в одной жизни такого не испытать…
Но чтобы нежность не перешла в страсть, а игра продолжалась по сценарию, лобзания надо прервать, и снова, еле-еле касаясь её губ, я с придыханием нашёптываю:
- Зелёные… Рубины… Море тайги… - и после драматической паузы добавляю. - Как плесень в сыре…
Не отрываясь от процесса, она впечатывает мне мягкую, игривую, но звучную пощёчину. И, вторя мне, замечает:
- Плесень в сыре - голубая.
Взяв её за руку, «прилипшую» к моей щеке, я трусь о ладошку щетиной и, чуть отстранившись, уже в полголоса говорю:
- В сырах ты разбираешься также плохо, как и в вине. Разная она бывает - плесень. Завтра же начнём обучение. Книжка твоя, кстати, мне тоже не нравится. Будем Лермонтова читать. И стихи писать.
- Мясо стынет, мечтатель. А я голодна…
…Мясо съели. Вино допили. Становиться победителем в первой же партии я не собираюсь, и окончательно свожу её в ничью:
- Мне пора.
- Ты же напрашивался ко мне в душ… с гелем…
- Не к тебе, а в твой. И, если честно, то я мылом пользуюсь.
Лена молчит. Смотрит. Что-то в ней изменилось, и трудно сказать, что именно. О человеке под градусом вообще сложно сказать что-то определённое. О девушке - тем более. Но первые сомнения, что роль она играла не свою, закрались. И были они не лишены оснований: и горделивая осанка ушла, и взгляд погас. Так бывает, что человек в один момент словно бы ломается, теряет вектор цели и не знает, что делать дальше. Кто-то мгновенно меняется - начинает нести чушь и совершать глупости. Другие наоборот - замолкают, выглядят подавленными и опустошёнными.
Лена из вторых. И мне жаль её. Не покидает чувство вины. Вины за выбранную линию поведения. За навязанную игру, правила которой она приняла и, не смотря на все старания, проиграла (чёрт, ведь даже моя попытка устроить ничью - провалилась!). За сомнения в том, кто кого снимает (ну конечно же я её!). И вот теперь ухожу…
Ухожу, не думая о том, что уход мужчины, в подобной ситуации, может быть неправильно понят. Ухожу, плюя на её чувства и переживания. А что делать, если чувствуешь, что влюбляешься в очередную нестандартную натуру, исследование которой непременно затянет? Если влюбляешься в одну, любя другую? Если не можешь изменить себе и своим правилам, и затрудняешься с изменой любимой?
Ухожу, не сказав больше ни слова.
Ухожу, чтобы вернуться завтра утром.
Но я и сам ещё этого не знаю…
Утром, как только начали продавать алкоголь, в том же гипермаркете, где вчера повстречал Синицкую, я затариваюсь необходимым. Беру французские «Каберне Совиньон» и «Мерло», и абхазский «Чегем». Сыры с голубой и зелёной плесенью, и любимый «Сулугуни». Бокалы. Штопор. Ну и конечно мясо. Для разнообразия выбрал конину. Она жестковата, но если отбить (наверное, придется кулаком, не покупать же молоток, в самом-то деле) и в «Каберне» замариновать, то вполне съедобна.
В полдвенадцатого я снова выхожу из зеркального лифта на пятнадцатом этаже. Звоню в знакомую дверь. Звонок не советский какой-то, противный, напоминает трель взбесившегося экзотического воробья. Шагов за дверью я не слышу, но чужой взгляд на себе ощущаю чисто физически. Мизансцена затягивается, и долго так продолжаться не может.
- Открывай, Лен. Я же знаю, что ты там.
Замок дважды щёлкает. Дверь отворяется медленно-медленно, будто выдуваемая сквозняком. Я вхожу. Лена стоит посреди крохотной прихожей, повернувшись ко входу спиной.
- Откуда тебе знать…
- Я чувствую. Мы же с тобой одно целое. Если было бы иначе, я бы не вернулся…
И шагаю к ней, намереваясь обнять за плечи. Но не успеваю. Лена оборачивается. Я вижу её чуть опухшие, покрасневшие глаза.
- Ты плакала… почему?
- Потому что сволочь ты, Кржевицкий. Чувствует он, видите ли. А вчера ты ничего не чувствовал, а? Когда уходил?
- Кроме возбуждения – ничего. Но нельзя же было, вот так вот сразу, в первый же вечер. Нет, можно конечно, но ты меня больше никогда не увидела бы…
- Брезгливый? Много чести, рожу твою снова лицезреть!
- Много, Лен. Много. Познакомимся поближе, тогда поймешь почему…
Близкое знакомство не заставляет себя долго ждать. Не застланная кровать в углу спальни, по совместительству являвшейся кухней и гостиной, готова без жалостливого скрипа принять двух страдальцев, ищущих правду и понимание. Но она остаётся без работы. Для Лены, крепко обнятой чуть ниже талии, прекрасной точкой опоры служит тоненькая стенка-перегородка крохотной прихожей. Впрочем, её толщины вполне хватает, чтобы с достоинством выдержать несколько минут, наполненных упругими толчками и колебаниями неизмеримой магнитуды…
…Вольготно раскинувшись в кресле, я смотрю в экран выключенного телевизора. Лена, всё в том же полураспахнутом халатике, примостившись рядом, на широком пухлом и мягком подлокотнике, с лёгкой долей насмешки говорит:
- Ты, кажется, обещал мне понимание чести…
- Неужели ты ещё не поняла… - делая вид, что не замечаю иронии и, положив руку на её обнаженное бедро, протягиваю я. – Если бы с моей стороны не было чувств, то всё случилось бы ещё вчера. И сегодня я бы не вернулся. Если бы ты была холодна, то не плакала бы утром, а может, и дверь не открыла. Только чувства. Только вспыхнувшие сразу. И никакого расчёта…
Потеснив и прижав меня, Синицкая соскальзывает с подлокотника в глубину кресла. Халат бесцеремонно задирается, явив миру исчезновение трусиков, и нежная мягкая рука гладит щетинистую щёку, не забывая проводить пальцем по небольшому изогнутому шраму.
- Да всё я поняла, - шепчет Лена, переводя взгляд со шрама на губы и обратно. Затем, взглянув в глаза, добавляет. – Как только звонок раздался, так сразу и поняла…
Поглаживания сменяются поцелуями. Влажные, горячие, они покрывают моё лицо и шею. Кажется, что перевозбуждённая Синицкая понимает всё чуточку не так. Не так как было, а так, как ей хочется.
- Э-э-э-э… чуть помедленнее кони, чуть помедленнее… Я же не за этим приехал. Вернее, не только за этим. После винной дегустации и литературных чтений, «играй гормон» будет куда как дольше и нежнее…
…
- Вот смотри, - говорю я, наполняя первый бокал. – Это «Каберне Совиньон». До недавнего времени самый популярный в мире технический сорт винограда. Цвет насыщенный, тёмный, чуть фиолетовый. Возьми бокал. Покрути, посмотри на свет. Теперь втяни аромат. Чем пахнет?
- Виноградом пахнет…
- Ну, в общем, правильно. Ладно. Тогда пробуй на вкус. Что скажешь?
- Кислое.
- Это само собой. Оно сухое, как и вчерашнее. Ещё что?
- Насыщенное... терпкое...
- Правильно. Поэтому вино из этого сорта считается мужским. Привкус чёрной смородины чувствуешь?
- Не-а…
- Странно, но я тоже. А он есть…
Проведя краткий экскурс по плесневелым сырам, я открываю вторую бутылку.
- Это «Мерло». Последние лет 20-30, его растят больше, чем «Каберне». Кстати, во Франции, а точнее в Бордо, как и во всем остальном мире, чаще делают ассамбляж этих сортов, чем используют их по отдельности.
- Что, прости, делают?
- Ассамбляж. Смешивают, короче. Пробуй. Заметь, что цвет у него рубиновый. Ну что?
- Пожиже оно. И на вкус, и на цвет. Более лёгкое, что ли… значит оно, должно быть, женское?
- Умница девочка. На лету схватываешь. А конкретнее можешь сказать что-нибудь?
Лена задумывается. Я же поспешаю отрезать пару кусочков «Сулугуни».
- Ты не торопись. На вот, зажуй. И маленькими глоточками, маленькими. И про аромат не забывай…
Раздухарившись, Синицкая таки осушает бокал. Я подливаю ещё. А заодно и себе накапываю: смотреть, как пьют другие, да ещё подстрекать к этому и при том сидеть всухомятку – выше моих сил.
- Не-то-ро-пись, - по слогам говорю я. – И сыром вкус отбивай перед очередным глотком. Ну, что? Запах, вкус, послевкусие?
- А знаешь, есть в аромате что-то вишнёвое. А во вкусе… во вкусе… не знаю что, но что-то знакомое. Ну а послевкусие какое-то конфетное, непонятное.
- Ну, отлично! Можно сказать - в десятку. Действительно, многие находят в нем вишню, кто-то сливу, другие ещё чёрте что. А конфетки, точнее будет - карамель, это от выдержки в бочке такое…
Я снова замечаю её пьянеющий туманный взор. В этот момент передо мной мелькает гениальная мысль. Гениальная своей мерзостью. Захотелось проверить, сколько ей надо выпить до потери контроля над собой, и позволит ли она себе дойти до такого состояния. Но столь азартную мысль я решаю завернуть.
- А знаешь, все эти плесневелые сыры довольно таки отвратительны. Ты мне ещё вот этого отрежь, - она тычет пальцем в «Сулугуни». – И налей ещё «Мерло».
- Ишь ты, вошла во вкус, моя французская девушка.
- Твоя? – в её голосе мелькнули сомнительно-укоризненные нотки.
- Ну а чья же ещё? – попытаюсь сыграть удивление я.
Но Лена не реагирует. Никак. Лишь спрашивает:
- Ну, так нальёшь или нет?
- Не торопись. Впереди ещё Лермонтов и абхазская вариация на тему бордоского ассамбляжа...
И так, допивая принесённое мной и доедая всё, что нашлось в холодильнике у неё, мы сидим до раннего зимнего вечера, абсолютно забыв про конину. Я громлю критикой иностранную литературу, львиную долю ответственности перекладывая на переводчиков. Они, мол, не творцы. Они, если уместно так выразиться, оперируют фактами, и их текст больше похож на пересказ или пародию. В то время как оригинал выстрадан автором и соткан из мыслей и чувств, жизненного опыта и принесённых им разочарований. Хотя, какой уж там опыт? Что вообще могут знать о жизни Мураками и Фаулз, никогда в мороз, на рынке, стоя на картонке, не примерявшие джинсы?
И, приводя в пример, по косточкам разбираю нашу классику. Апофеозом критического разгрома становится «Герой нашего времени». «Вот Лермонтов – человечище!», – кричу я, размахивая томиком издательства «Детская литература» за 72-ой год. – «К двадцати семи годам уже отлюбил, на Кавказе повоевал, с первой дуэли живым ушёл, в жизни успел разочароваться и на второй дуэли погибнуть. Вот это жизнь!».
После этого мой энтузиазм идёт на спад. Себя становится жалко. «Я-то, я, чего к двадцати восьми повидал, чего добился???».
За всеми этими пространственно-философскими рассусоливаниями я даже и не замечаю, что за окном уже стемнело. И что все три бутылки опустели, и мы беспрестанно, вхолостую, смакуем французскую плесень - я тоже не замечаю. И не придаю значения тому, что Лена, вопреки ожиданиям, не так уж и пьяна. Лишь ловлю себя на мысли, что она, смотрящая на меня по-собачьи верными и преданными глазами, нравится мне всё больше и больше. Значит, это всё-таки была не просто мимолетная страсть. Значит, не зря подход я совершил. А может, просто выпил лишнего и теперь себя накручиваю?
Лена обрывает поток моих страдальческих мыслей довольно неожиданной просьбой:
- Хватит о писателях. Расскажи мне лучше о ней.
- О ком?
- О той, которая была до меня.
- Ты про секс или о чувствах?
- О чувствах. Про «остальное» я знать не хочу.
- Некоторые знания лишние, и многие люди о них жалеют, - критично и наставительно замечаю я.
- Я. Хочу. Знать, – непреклонно отвечает Лена.
«Вот глупая женщина», - думаю я. – «Ну зачем тебе это надо? Зачем? Разбередишь мне душу сейчас – обоим хуже будет. Я бы сам хотел забыть об этом. Нет. Вру. Не хочу забывать. Хочу не вспоминать, но всё равно вспоминаю. Каждый день хоть что-нибудь. Но поделиться этим с кем-то – это как пережить заново. Это уже слишком».
Зачем я вообще всё это затеял? Может быть, чтобы отвлечься и забыть Катю. Может, чисто инстинктивно, как охотничий пёс, сделал стойку на дичь. Даже не знаю…
- Скажи мне, Паша Кржевицкий, а чем ты занимаешься?
- А что именно тебя интересует? Чем я занимаюсь хорошо, чем часто или чем с удовольствием?
- Ну, вот так, по порядку и отвечай.
- Хорошо стреляю. Часто. С удовольствием. Метко и быстро.
- Скорострел, что ли?
Улыбка раскрепощённая и без капли ехидства. Алкоголь ей явно на пользу. Поединок переходит на поле сарказма. Замечательно. Здесь я чувствую своё превосходство. Но и девочка с розовеющими щёчками, очевидно, не промах. Ну что ж, дам ей шанс на мнимый захват лидерства.
- Бывает… Но ты не думай о секундах с высока… - «смущённо» отвечаю я, и сворачиваю с пошлой тропинки. - А вообще, часто приходится работать. С остальным проблемы.
- А кем работаешь?
- Важно не кем, а с кем. С идиотами. А их в нашей стране с запасом припасено, - никакого желания рассказывать ей о причинах безработности у меня нет. - Давай не будем о грустном. Лучше о проблемах.
- То есть проблемы тебя веселят?
- Не то чтобы веселят, скорее, открывают новые горизонты творчества.
- И что же ты творишь? Чудеса?
- Ну, если исцеление раненой души можно назвать чудом, то да - чудеса. Я пишу стихи. В свободное от идиотов время, разумеется.
В этот момент, пожалуй, я вижу самое искреннее и восторженное удивление в своей жизни. Её брови, взметнувшись вверх, застывают в причудливом изгибе. Глубокие зелёные глаза сверкают подобно огромному изумруду в перстне моей бабушки. И всё это пролетает за какие-то мгновения и растворяется в её словах:
- Я впервые вижу живого поэта…
- Можно подумать, что мёртвого видела… - и, пытаясь сгладить бородатую шутку, решаю похвастаться, то есть соврать. – Между прочим, я уже отмечен как подающий большие надежды.
И многозначительно поднимаю палец вверх.
- Хвастунишка.
- Ну а что? Если мужик не хвастается, он становится импотентом.
- А ты это для профилактики делаешь, или уже лечишься?
- Лечусь. И хочу заметить, довольно таки успешно.
Не сводя с меня глаз, буквально на ощупь, Лена берёт со стола бутылку. Сделав небольшой глоток, протягивает её мне, и спрашивает:
- А можешь что-нибудь сходу сочинить, прямо сейчас?
- Что-нибудь - не хочу. Ты мне тему задай.
- Про мои глаза...
«Пьяные у тебя глаза, и много в них эмоций, и ещё больше противоречий», - думаю я, и выдаю ранее написанные строки о глазах совсем другой девушки:
А сколько раз я смотрелся
В синеву бездонную глаз?
Об этом я снова и снова
Пытаюсь писать рассказ…
- Вообще-то, глаза у меня зелёные, - с недоверием, будто вскрыв подлог, замечает она.
Никогда ещё Штирлиц не был так близок к провалу...
- Прости. Не рассмотрел…
- Ну так смотри…
Синицкая, немелодично скрипя стулом, медленно придвигается ко мне. Но ожидание подвоха с поцелуем, такого же, как я провернул с ней, не оправдывается. Едва касаясь её губ, я шепчу:
- А что, если я целуюсь с закрытыми глазами?
- Ага, с широко закрытыми…
…И потом, многие поцелуи спустя, я со всей ответственностью буду готов заявить, что ни каждому в жизни посчастливиться прикоснуться к столь чувственным губам, какие у Лены Синицкой. Её поцелуи так же наполнены чистой и заботливой нежностью, как глаза восторженным удивлением. И отчего-то я уверен, что дважды в одной жизни такого не испытать…
Но чтобы нежность не перешла в страсть, а игра продолжалась по сценарию, лобзания надо прервать, и снова, еле-еле касаясь её губ, я с придыханием нашёптываю:
- Зелёные… Рубины… Море тайги… - и после драматической паузы добавляю. - Как плесень в сыре…
Не отрываясь от процесса, она впечатывает мне мягкую, игривую, но звучную пощёчину. И, вторя мне, замечает:
- Плесень в сыре - голубая.
Взяв её за руку, «прилипшую» к моей щеке, я трусь о ладошку щетиной и, чуть отстранившись, уже в полголоса говорю:
- В сырах ты разбираешься также плохо, как и в вине. Разная она бывает - плесень. Завтра же начнём обучение. Книжка твоя, кстати, мне тоже не нравится. Будем Лермонтова читать. И стихи писать.
- Мясо стынет, мечтатель. А я голодна…
…Мясо съели. Вино допили. Становиться победителем в первой же партии я не собираюсь, и окончательно свожу её в ничью:
- Мне пора.
- Ты же напрашивался ко мне в душ… с гелем…
- Не к тебе, а в твой. И, если честно, то я мылом пользуюсь.
Лена молчит. Смотрит. Что-то в ней изменилось, и трудно сказать, что именно. О человеке под градусом вообще сложно сказать что-то определённое. О девушке - тем более. Но первые сомнения, что роль она играла не свою, закрались. И были они не лишены оснований: и горделивая осанка ушла, и взгляд погас. Так бывает, что человек в один момент словно бы ломается, теряет вектор цели и не знает, что делать дальше. Кто-то мгновенно меняется - начинает нести чушь и совершать глупости. Другие наоборот - замолкают, выглядят подавленными и опустошёнными.
Лена из вторых. И мне жаль её. Не покидает чувство вины. Вины за выбранную линию поведения. За навязанную игру, правила которой она приняла и, не смотря на все старания, проиграла (чёрт, ведь даже моя попытка устроить ничью - провалилась!). За сомнения в том, кто кого снимает (ну конечно же я её!). И вот теперь ухожу…
Ухожу, не думая о том, что уход мужчины, в подобной ситуации, может быть неправильно понят. Ухожу, плюя на её чувства и переживания. А что делать, если чувствуешь, что влюбляешься в очередную нестандартную натуру, исследование которой непременно затянет? Если влюбляешься в одну, любя другую? Если не можешь изменить себе и своим правилам, и затрудняешься с изменой любимой?
Ухожу, не сказав больше ни слова.
Ухожу, чтобы вернуться завтра утром.
Но я и сам ещё этого не знаю…
***
Утром, как только начали продавать алкоголь, в том же гипермаркете, где вчера повстречал Синицкую, я затариваюсь необходимым. Беру французские «Каберне Совиньон» и «Мерло», и абхазский «Чегем». Сыры с голубой и зелёной плесенью, и любимый «Сулугуни». Бокалы. Штопор. Ну и конечно мясо. Для разнообразия выбрал конину. Она жестковата, но если отбить (наверное, придется кулаком, не покупать же молоток, в самом-то деле) и в «Каберне» замариновать, то вполне съедобна.
В полдвенадцатого я снова выхожу из зеркального лифта на пятнадцатом этаже. Звоню в знакомую дверь. Звонок не советский какой-то, противный, напоминает трель взбесившегося экзотического воробья. Шагов за дверью я не слышу, но чужой взгляд на себе ощущаю чисто физически. Мизансцена затягивается, и долго так продолжаться не может.
- Открывай, Лен. Я же знаю, что ты там.
Замок дважды щёлкает. Дверь отворяется медленно-медленно, будто выдуваемая сквозняком. Я вхожу. Лена стоит посреди крохотной прихожей, повернувшись ко входу спиной.
- Откуда тебе знать…
- Я чувствую. Мы же с тобой одно целое. Если было бы иначе, я бы не вернулся…
И шагаю к ней, намереваясь обнять за плечи. Но не успеваю. Лена оборачивается. Я вижу её чуть опухшие, покрасневшие глаза.
- Ты плакала… почему?
- Потому что сволочь ты, Кржевицкий. Чувствует он, видите ли. А вчера ты ничего не чувствовал, а? Когда уходил?
- Кроме возбуждения – ничего. Но нельзя же было, вот так вот сразу, в первый же вечер. Нет, можно конечно, но ты меня больше никогда не увидела бы…
- Брезгливый? Много чести, рожу твою снова лицезреть!
- Много, Лен. Много. Познакомимся поближе, тогда поймешь почему…
Близкое знакомство не заставляет себя долго ждать. Не застланная кровать в углу спальни, по совместительству являвшейся кухней и гостиной, готова без жалостливого скрипа принять двух страдальцев, ищущих правду и понимание. Но она остаётся без работы. Для Лены, крепко обнятой чуть ниже талии, прекрасной точкой опоры служит тоненькая стенка-перегородка крохотной прихожей. Впрочем, её толщины вполне хватает, чтобы с достоинством выдержать несколько минут, наполненных упругими толчками и колебаниями неизмеримой магнитуды…
…Вольготно раскинувшись в кресле, я смотрю в экран выключенного телевизора. Лена, всё в том же полураспахнутом халатике, примостившись рядом, на широком пухлом и мягком подлокотнике, с лёгкой долей насмешки говорит:
- Ты, кажется, обещал мне понимание чести…
- Неужели ты ещё не поняла… - делая вид, что не замечаю иронии и, положив руку на её обнаженное бедро, протягиваю я. – Если бы с моей стороны не было чувств, то всё случилось бы ещё вчера. И сегодня я бы не вернулся. Если бы ты была холодна, то не плакала бы утром, а может, и дверь не открыла. Только чувства. Только вспыхнувшие сразу. И никакого расчёта…
Потеснив и прижав меня, Синицкая соскальзывает с подлокотника в глубину кресла. Халат бесцеремонно задирается, явив миру исчезновение трусиков, и нежная мягкая рука гладит щетинистую щёку, не забывая проводить пальцем по небольшому изогнутому шраму.
- Да всё я поняла, - шепчет Лена, переводя взгляд со шрама на губы и обратно. Затем, взглянув в глаза, добавляет. – Как только звонок раздался, так сразу и поняла…
Поглаживания сменяются поцелуями. Влажные, горячие, они покрывают моё лицо и шею. Кажется, что перевозбуждённая Синицкая понимает всё чуточку не так. Не так как было, а так, как ей хочется.
- Э-э-э-э… чуть помедленнее кони, чуть помедленнее… Я же не за этим приехал. Вернее, не только за этим. После винной дегустации и литературных чтений, «играй гормон» будет куда как дольше и нежнее…
…
- Вот смотри, - говорю я, наполняя первый бокал. – Это «Каберне Совиньон». До недавнего времени самый популярный в мире технический сорт винограда. Цвет насыщенный, тёмный, чуть фиолетовый. Возьми бокал. Покрути, посмотри на свет. Теперь втяни аромат. Чем пахнет?
- Виноградом пахнет…
- Ну, в общем, правильно. Ладно. Тогда пробуй на вкус. Что скажешь?
- Кислое.
- Это само собой. Оно сухое, как и вчерашнее. Ещё что?
- Насыщенное... терпкое...
- Правильно. Поэтому вино из этого сорта считается мужским. Привкус чёрной смородины чувствуешь?
- Не-а…
- Странно, но я тоже. А он есть…
Проведя краткий экскурс по плесневелым сырам, я открываю вторую бутылку.
- Это «Мерло». Последние лет 20-30, его растят больше, чем «Каберне». Кстати, во Франции, а точнее в Бордо, как и во всем остальном мире, чаще делают ассамбляж этих сортов, чем используют их по отдельности.
- Что, прости, делают?
- Ассамбляж. Смешивают, короче. Пробуй. Заметь, что цвет у него рубиновый. Ну что?
- Пожиже оно. И на вкус, и на цвет. Более лёгкое, что ли… значит оно, должно быть, женское?
- Умница девочка. На лету схватываешь. А конкретнее можешь сказать что-нибудь?
Лена задумывается. Я же поспешаю отрезать пару кусочков «Сулугуни».
- Ты не торопись. На вот, зажуй. И маленькими глоточками, маленькими. И про аромат не забывай…
Раздухарившись, Синицкая таки осушает бокал. Я подливаю ещё. А заодно и себе накапываю: смотреть, как пьют другие, да ещё подстрекать к этому и при том сидеть всухомятку – выше моих сил.
- Не-то-ро-пись, - по слогам говорю я. – И сыром вкус отбивай перед очередным глотком. Ну, что? Запах, вкус, послевкусие?
- А знаешь, есть в аромате что-то вишнёвое. А во вкусе… во вкусе… не знаю что, но что-то знакомое. Ну а послевкусие какое-то конфетное, непонятное.
- Ну, отлично! Можно сказать - в десятку. Действительно, многие находят в нем вишню, кто-то сливу, другие ещё чёрте что. А конфетки, точнее будет - карамель, это от выдержки в бочке такое…
Я снова замечаю её пьянеющий туманный взор. В этот момент передо мной мелькает гениальная мысль. Гениальная своей мерзостью. Захотелось проверить, сколько ей надо выпить до потери контроля над собой, и позволит ли она себе дойти до такого состояния. Но столь азартную мысль я решаю завернуть.
- А знаешь, все эти плесневелые сыры довольно таки отвратительны. Ты мне ещё вот этого отрежь, - она тычет пальцем в «Сулугуни». – И налей ещё «Мерло».
- Ишь ты, вошла во вкус, моя французская девушка.
- Твоя? – в её голосе мелькнули сомнительно-укоризненные нотки.
- Ну а чья же ещё? – попытаюсь сыграть удивление я.
Но Лена не реагирует. Никак. Лишь спрашивает:
- Ну, так нальёшь или нет?
- Не торопись. Впереди ещё Лермонтов и абхазская вариация на тему бордоского ассамбляжа...
И так, допивая принесённое мной и доедая всё, что нашлось в холодильнике у неё, мы сидим до раннего зимнего вечера, абсолютно забыв про конину. Я громлю критикой иностранную литературу, львиную долю ответственности перекладывая на переводчиков. Они, мол, не творцы. Они, если уместно так выразиться, оперируют фактами, и их текст больше похож на пересказ или пародию. В то время как оригинал выстрадан автором и соткан из мыслей и чувств, жизненного опыта и принесённых им разочарований. Хотя, какой уж там опыт? Что вообще могут знать о жизни Мураками и Фаулз, никогда в мороз, на рынке, стоя на картонке, не примерявшие джинсы?
И, приводя в пример, по косточкам разбираю нашу классику. Апофеозом критического разгрома становится «Герой нашего времени». «Вот Лермонтов – человечище!», – кричу я, размахивая томиком издательства «Детская литература» за 72-ой год. – «К двадцати семи годам уже отлюбил, на Кавказе повоевал, с первой дуэли живым ушёл, в жизни успел разочароваться и на второй дуэли погибнуть. Вот это жизнь!».
После этого мой энтузиазм идёт на спад. Себя становится жалко. «Я-то, я, чего к двадцати восьми повидал, чего добился???».
За всеми этими пространственно-философскими рассусоливаниями я даже и не замечаю, что за окном уже стемнело. И что все три бутылки опустели, и мы беспрестанно, вхолостую, смакуем французскую плесень - я тоже не замечаю. И не придаю значения тому, что Лена, вопреки ожиданиям, не так уж и пьяна. Лишь ловлю себя на мысли, что она, смотрящая на меня по-собачьи верными и преданными глазами, нравится мне всё больше и больше. Значит, это всё-таки была не просто мимолетная страсть. Значит, не зря подход я совершил. А может, просто выпил лишнего и теперь себя накручиваю?
Лена обрывает поток моих страдальческих мыслей довольно неожиданной просьбой:
- Хватит о писателях. Расскажи мне лучше о ней.
- О ком?
- О той, которая была до меня.
- Ты про секс или о чувствах?
- О чувствах. Про «остальное» я знать не хочу.
- Некоторые знания лишние, и многие люди о них жалеют, - критично и наставительно замечаю я.
- Я. Хочу. Знать, – непреклонно отвечает Лена.
«Вот глупая женщина», - думаю я. – «Ну зачем тебе это надо? Зачем? Разбередишь мне душу сейчас – обоим хуже будет. Я бы сам хотел забыть об этом. Нет. Вру. Не хочу забывать. Хочу не вспоминать, но всё равно вспоминаю. Каждый день хоть что-нибудь. Но поделиться этим с кем-то – это как пережить заново. Это уже слишком».
