- Да.
- Молодая и симпатичная...
- Кому как. Мне нравится.
- И перед тем как изуродовать, мы её, конечно же, трахнем?..
Он двусмысленно пожимает плечами.
- Да или нет?
- Как захочешь.
- А ты? Решайся, ну?! В два ствола её, и в хост и в гриву.
Следак мрачнеет.
- Я последний раз предлагаю тебе уехать. Не до шуток теперь.
- Да какие уж тут шутки, - не унимаюсь я. - А всё-таки, как хоть её зовут?
- Катя.
- Ах, Катя-Катерина... Нравится мне это имя.
- Её фамилия тебе ещё больше понравится...
Я настораживаюсь. Неосознанно, чисто рефлекторно. Наверное, от того, что из всех Кать в моей жизни, по фамилии помню только одну. И, скорее всего, меняюсь в лице, потому как следак добавляет:
- Да-да. Именно она...
...Как же могло так глупо получиться? Ведь она говорила, что работает в фирме по производству электрооборудования. Говорила, что родители живут за границей. А оно вона как оказывается - трудится главбухом в фирме своего отца, которая скупает объекты исторического и культурного наследия и продаёт в частные руки, а то и вовсе сносит под жилую застройку. Значит, куплена городская администрация. Куплены человечки в КГИОПе. Менты. Всё куплено! Все продались! А я, осёл, инвестигейтор сраный, даже не подумал увязать с ней фамилию её отца. Ну а что, мало ли однофамильцев? Нет. Всё равно - дурак, и не за своё дело взялся. Лучше бы мы так и сидели спокойно, освещали криминальные происшествия местного значения...
А что теперь? Теперь, когда мы едем на чёрном американском микроавтобусе к её дому, чтобы, скрутив в бараний рог, вывезти туда (не знаю пока куда) и выпотрошить, как подвешенного за лапы зайца. Изнасилования, конечно же, не будет. А вот насилия не избежать. И что я, мать вашу, должен теперь делать? А должен я предать. Его или её, вот в чём вопрос...
Впрочем, никакой и не вопрос вовсе. Он мне кто? Да никто, в общем-то. А её люблю. Любил. Он был прав, мент поганый, надо было мне валить. Толку от меня, что козла доить. Ни бить, ни спросить, ни о чём не смогу её. К тому же роль мне досталась паскудная. Роль приманки-завлекалы. Она сейчас на нервяке. Она в опасности. Моё появление должно её обескуражить. Она должна сама сесть в машину, добровольно, иначе можно спалиться раньше времени. Да и что потом? Ведь она меня знает. Значит, сдаст, когда отпустим. Тогда, грош - цена всем нашим изысканиям. Значит, не отпустим...
Остановившись на светофоре на углу Октябрьского и Софийского, подельничек внимательно смотрит на меня, словно мысли читать умеет.
- Понял, в какое говно влетел с разбегу?
- Куда тело денем?
- Тело пустим в дело - съедим. Шутка. Ты о чём?
- Мы же не сможем её отпустить после всего...
- Это да. Сдаст. Тебя сдаст, голубчик. А ты думал, всё просто будет? Не-а, не будет. Задушить её ты не смогёшь, посему, я дам тебе «Парабеллум».
Загорается жёлтый. Он ухмыляется и давит на газ. Выворачивает вправо. Не смотря на меня, добавляет:
- Да ты не делай бздо. Рано ещё. Потом наверстаешь. Получит твоя милая укольчик куда следует, а когда проснётся, то всё уже закончится. Для кого, чем и как - не ясно пока. Но ты себе голову не забивай, наше дело правое...
- А мы победим?
- Победим. Или примем смерть геройскую, лютую. Говорю же - ПРА-ВО-Е. Всё остальное - ерунда. И сделай рожу повеселее, подъезжаем уже.
Ждать долго не приходится. Катя выходит из парадной без двух минут десять. Я в ту же секунду покидаю уютную кожаную сидуху и вываливаю тело в октябрьскую тоску. Следак страхует. Скинув пальтишко и надев замызганный синий пуховик, с ополовиненной бутылкой портвейна «777», он топчется в нескольких метрах от входа. Бродит вдоль стены, прямо под окнами, таким образом, чтобы скрыться от её взгляда, оказавшись в первые мгновения под прикрытием открывшейся входной двери. С милой моим глазам врождённой гордой осанкой, глядя поверх всего, чего только возможно при росте в метр шестьдесят, она цокает к своему «Мерседесу».
- Кать, - призывно затягивая «а», нарушаю я тишину сонного двора. - Я приехал за тобой, и отмахнуться от этого факта нельзя...
Она не удивлена совсем, будто ждала этого. Видно, не только подельника моего слили, но и меня заодно. Значит он, ментяра, был прав, и время нас действительно поджимает. Только вот непонятно, почему ОНИ нас не прижали раньше. Неужели не боятся вовсе? Или недооценили широту возможного размаха, не углядев в нас серьёзных противников?
- Привет, - как ни в чём не бывало, отвечает она. - Не охладел ещё, что ли?
Насмешка. Это злая насмешка. Омерзительная. Обидная.
- Садись ко мне. Разговор есть.
Мы садимся в машину. Смотрим друг другу в глаза. Я сдерживаю слезу досады и радости встречи, а вижу презрение и жалость. Но сказать ничего не успеваю. Пассажирская дверца открывается. Она, вольготно раскинувшись в кресле, не успевает повернуться.
Удар в лицо. Нокаут.
Следак работает, как профи. Кто бы мог подумать, что на такое способен кабинетный работник. А может не такой уж и кабинетный? Я же о нём ничего не знаю. А он обо мне знает то, чего никому знать не положено. Откуда, сука? Откуда?!
Запрыгнув назад, он откидывает сидуху и затягивает её к себе. Кляп в рот. Мешок на голову. Руки стягивает за спиной узким длинным пластиковым хомутом. Это очень грамотно - в отличие от наручников, от него не освободиться.
- Поехал! Чего ждёшь?
- Куда?
- В Тярлево. На Круговую…
Тярлево - посёлок тихий, отделённый от Царского Села железной дорогой. Домов много, машин мало, и людей почти не видно. Домик, во двор которого я заезжаю, старый. Годов пятидесятых, наверное, но крепкий. Зелёный. Даже ставни резные, что редко и нехарактерно для здешних строений.
Заглушив двигатель, я продолжаю сидеть за рулём. Следак закрывает ворота. Меня колотит. Это страх. Тот самый запоздалый страх. Теперь я бесполезен. Он подскакивает и шипит, как злой дикобраз:
- Хуйли сидишь, блядь?! Вылазь, в подвал её потащили!
Подвал большой, таким домам не свойственный. Холодный. Светлый. Непонятно подо что оборудованный. Верстак. Обычный столярный верстак: тиски по углам, пара струбцин с одного торца, неизвестная мне приблуда - с другого. Пара стульев старых, советских, даже на вид дряблых. Ящики. Сейф, тоже старый, вида весьма печального и устрашающего, сталинский ещё. У моей бабушки в химлаборатории такой же стоял, и всё детство манил меня недоступностью, по причине хранящихся в нём кислот. Все стены в стеллажах с инструментами, банками и прочей дребеденью. Обычный такой подвал, если бы не две странности: отсутствие продовольственных запасов и верстак застеленный клеёнкой. Где это видано?
Ответ находится сам собой. В кино. Подавленный неприятной догадкой, спрашиваю:
- Это что, пыточная?
- Что, страшно? Поздно задний ход включать. Говорил я тебе - уезжай...
Мне страшно. Я молчу. Он закуривает, мне не предложив. Я бы тоже не прочь, но про свои сигареты и не вспоминаю. И в кого же я такой ссыкливый? Отец мой, например, голыми руками солдата вооружённого обезвредил, получив на память синюшность порохового ожога на среднем и безымянном пальцах левой руки. А я что? Одно слово - срамота!
Втоптав окурок в бетонный пол, следак говорит:
- Ну что, приступим?
Я киваю.
Поворочав и прислонив к одному из стеллажей бесчувственное тело, вмазав ему пару пощёчин, бурча под нос что-то невнятное, он лезет в сейф. Достаёт склянку с бесцветной жидкостью, и говорит:
- Странная баба. Вроде, не очень сильно бил-то, а она в себя приходить отказывается. А ещё говорят, что женский организм живучий очень и для опытов садистских годится куда как лучше мужского. Мужик - брык, и помер. И результат эксперимента не узнать. А баба мучается, сознания не теряя - ей выносливость природой для родов дана. Но с такой шириной таза, - он кивает на нашу пленницу, - самой родить сложновато. Плохую ты себе бабу выбрал, писатель. Плохую.
Закончив свою наставническую лекцию, он откручивает крышку и плескает содержимое бутылька ей на ногу. Жижа шипит и пенится. Тонкая джинса расползается буквально на глазах. Воя и мыча, пришедшая в чувства пленница, катается по полу. Представив, с какой силой сейчас вгрызаются её ровные белые зубки в грязную тряпку кляпа, я зажмуриваюсь. Не могу на это смотреть. Её боль - моя боль. И я никогда не забуду, не прощу ей безответности к моим лучшим чувствам, но пожелать ей плохого не мог и не смогу. И вдруг понимаю, что отпускать её следак не собирался изначально. После подобных издевательств, и ещё неизвестно какие ждут впереди, это просто безумство.
Он обманул меня. Подставил. Он - волк-одиночка. Он сам по себе. Для него люди - мусор. Плевать на всех! Всех в расход! Мразь. Такие хуже врагов и предателей.
Хороший мент - мёртвый мент.
Этого я ему не прощу. Но информацию получить надо.
- Она же очнулась уже! Останови это!
- А ты, как я погляжу, и впрямь не остыл. Сжалось сердечко-то?
Сжалось. Вижу...
Он улыбается. Ему всё это в кайф. Сука! Посмотрим, как тебе понравится кислота на яйцах. От её мучений что-то изменилось во мне. Не знаю что. Наверное, впрыск адреналина вызвал нешуточный приступ ярости. Хочу убить его… и нельзя. Сейчас нельзя - сам не смогу её допрашивать. Духа не хватит. А мне ещё правду узнать надо...
Улыбаясь, он достаёт из сейфа бутылочку побольше и коробочку с известью или чем-то подобным (мои познания в химии весьма скудны).
- Реакцию сейчас погасим, но больно её всё равно будет, причём, ещё довольно долго. И рану залечивать долго. И от ожога химического никакая лазерная хирургия не спасёт. Жаль, конечно, красивую ножку испортили, - он улыбается ещё шире. - Эх, и любил же я химию в школе! Подержи её, чтоб не дёргалась.
«Что же ты плетёшь, падаль?! Какая долгая боль, какая хирургия?! Ты же её не отпустишь. Может, и меня тоже?». Но вслух сказать этого нельзя...
Я её держу, он поливает, затем посыпает рану. Её стон-плач тянет из меня жилы. Я чувствую, как намок от слёз холщёвый мешок на её голове. Боже, как хорошо, что я не вижу искажённого ужасными муками лица...
Допрос начался. Кляп, разумеется, достали. Мешок оставили. Зачем? Ведь она уже никому ничего не расскажет. Не должна. Но, видимо, у него свои принципы. Катя кроет меня последними словами, угрожает нам обоим, и замолкает от пары оглушительных плюх. Я сижу на ящике, в стороне от происходящего. Она на полу, прислонённая к стеллажу. Он перед ней на корточках. Говорит грубо, резко, твёрдо:
- Мне нужны фамилии. Кого купили в РУВД?
- Начальника. Зинцов Алексан...
Договорить она не успевает, сбитая на полуслове очередной пощёчиной.
- Я знаю имя. В КГИОП-е кого?
- Много их, всех не вспомнить, тетрадочку смотреть надо.
- Называй, кого помнишь!
Новая пощёчина в ответ на её промедление.
- Послушай, красавица. Если я каждое слово буду из тебя щипцами тянуть, то от твоей красоты очень быстро ничего не останется. Поняла?
- Да...
- Ну так называй, не томи.
- Лавров, Корчагин, Зимбельман...
- В администрации кто?
- Никто...
Удар.
- Никто. Никого мы не покупали. Глава администрации Забелин. Он человек Зинцова, этот его на крючке держит, и мы ему не платим.
Это какой-то кошмар. Её слова, интонации голоса, такого родного и почти забытого, сквозь слёзы и сопли, сквозь жуткую боль, отдаются в моей голове горным эхо. Он спрашивает её ещё о чём-то, и снова бьёт. Я ничего не слышу. И слышать не хочу. Я лишь жду удобного момента, чтобы привести приговор в исполнение. И немо молю Бога, чтобы хватило решимости...
На последних вопросах я возвращаюсь к действительности.
- Тетрадка где?
- У сестры. У Лены.
Он снова бьёт её по лицу.
- Врёшь! По-другому зовут твоих сестёр!
- Лена... она двоюродная... брат отца, дядя Саша...
Ещё удар.
- Фамилия!!!
- Синицкая...
Удар, ещё один, ещё...
- Какая, блядь, Синицкая, если отец твой Щербачёв?! Она замужем? Муж кто?
- Это матери её фамилия, дядя Саша женат на ней не был никогда...
- Где живёт?!
- Пулковское шоссе, 22...
Он встаёт. Подходит ко мне. Ни улыбки, ни злости, вообще никаких эмоций. Он получил, что хотел. Больше она ему не нужна...
- Не хочешь любимую спросить о чём-нибудь?
- Нет. Тебя спросить хочу. Откуда про нас знаешь?
- Фу, глупый вопрос какой...
Я решаю, что всё. Хватит. Амба. Говорю:
- Тогда кончай её...
Он отворачивается и успевает сделать только шаг в её сторону, а я уже бью его по голове ящиком, на котором только что сидел. Следак оглушён, но в сознании. Мычит и пытается встать. Я осыпаю его градом ударов. Бью ногами, стараясь попадать по голове.
Ещё минута, и окровавленный кусок мяса, некогда бывший следователем районной прокуратуры, надёжно обездвижен. Лежит, не мычит и не шевелится: руки теми же хомутами притянуты к ногам, рот клейкой лентой замотан. Она на окровавленную рожу не клеилась ни как, и я накрутил её слоёв десять, как прозрачную маску. Я переживаю, как бы он не сдох только, сука - я с ним ещё не закончил.
С трудом поборов желание освободить свою любимую - некогда любимую, а теперь даже не знаю кого - я оставляю пленников как есть, и еду к Синицкой...
Письма с фронта
... Но что-то я сбился. Ушли мы с моста. Настроение моё улучшилось, бдительность боевого духа и тревога распались в пыль, а тело налилось приятной слабостью. Мы под ручку шли: Милка щебетала всякие беззаботные глупости, а я слушал и ни о чём не думал, кроме как о том, чем бы ещё её удивить и впечатлить.
Думал напряжённо, но не долго. Вспомнил, что она боится высоты и, круто завернув влево, повёл её к ближнему выходу. Ещё минут через десять неспешной прогулки, мы стояли у подножья громады Китайской беседки. У Большого Каприза.
Сама беседка, ты знаешь, ничего особенного из себя не представляет: красивая, конечно, и надписями похабными исписана, но ей должна была понравиться. Стоит она на огромной горе, а в горе арка, и северный склон весь камнями усыпан, а меж ними лабиринт-подъём - это должно было удивить. А впечатлить должно было то, что беседка за изгородью, а изгородь та границей между парками является, и нам предстояло по краю её перелезть, прямо над обрывом.
- И? - сказала она, почти вертикально задрав голову.
- И... всё. Всё интересное там, наверху.
- Мы что, туда полезем?
- Ну, ты можешь лезть, а я поднимусь спокойненько...
- А если я не полезу?
- Тогда я попру тебя на себе! – и, не дав ни секунды на раздумье, я ухватил её и взвалил на плечо.
Милка - стройняшка, но мягонькая, но на вид хрупкая - на деле оказалась не такой уж пушинкой, как думалось. Там, у памятника, она лишь скользнула по рукам, и я не мог этого заметить, а теперь пришлось пыхтеть под тяжкой ношей, ведь бросить просто-напросто было стыдно. Повиснув на плече, она забавно взвизгнула, несколько раз ударила меня по спине, и так сильно заболтала ножками, что я удивился, как туфли не слетели.
