- Здравствуйте, Павел. Моя фамилия Савёлов, вас должны были предупредить. Я следователь...
Эпилог
Здесь солнце. Только что прошёл необычайно короткий для здешних мест дождь, и нещадно смыл его зной. Но оно вернулось, такое большое и так его много, что мне порой кажется, будто здесь его дом. Небольшой такой домик, уютный - километров, так, двести-триста вдоль побережья. Здесь живут хорошие люди. Здесь воздух такой, что даже словами не описать, при этом не скажу, что он чем-то хорош - просто особенный. А ещё, здесь живёт свобода. Она тут повсюду и во всём. Можно курить где угодно, не то, что в Европе, и чачей торгуют прямо на улице, в овощных палатках; каждый день можно рисковать жизнью, бегая по пешеходному переходу и зная, что пропускать тебя никто не собирается; на пляжах нет заборов, и купаться можно в шторм - никто не гоняет; а в парадных (подъездах, если вам так понятнее, московитяне) нет домофонов, потому что пьянь по вечерам не шатается, и по углам никто не ссыт; да много чего ещё здесь есть, такого родного, понятного и приятного любому советскому человеку, чьё сознание не опорочено близостью с западной цивилизацией.
Да, ребята, я в Абхазии.
Продуктивно поработав зимой, сейчас, с приходом весеннего тепла (тепла, ха! да это жарища, ад земной! я не Есенин, но до слов «потому что я с севера, что ли», смог бы и сам догадаться) я совершенно опустошён. Ни мыслей, ни слов не осталось - бумага поглотила всё. Да-да, пишу только на бумаге, а потом перепечатываю, попутно редактируя. Пишу только вечером и ночью, так как на жаре кровь густеет, а мозг разжижается, и думать становится совершенно невозможно.
... А тут ещё Игорян письма шлёт. Молодец он, что нашёл меня. О братоубийственной войне он не рассказывает, зато, узнав о главной теме моего литераторства, вмешивается в него, прося рассказать и про его любовь тоже. Мне не жалко, тем более что эти рассказы отчётливо характеризуют его, как героя произведения. О любви его я кое-что знаю, о подробностях выспрашиваю в письмах. Надеюсь, он простит, что я нещадно редактирую его «писания» и разбавляю их уже известной мне отсебятиной. Хотя, признаюсь честно, поначалу я был против. Но раз за разом перечитывая его короткие послания, порой несвязные, всё больше и больше удивлялся тому, насколько мы разные, и насколько в этой разнице одинаковые. Об одном жалею: он упорно отказывается рассказывать подробности того, как искал Милу здесь. Впрочем, это его дело - не хочет, значит не надо. Но он, будто оправдываясь, говорит, что это дела государственные...
Утро. Я вымучиваю эти финальные строки. Чуть позже, кемарнув пару часиков, возьму ноутбук и спущусь вниз, на набережную. В брехаловке, «У Акопа», возьму кофе с мороженым. И сразу ещё один, но уже с сигаретой. А потом ещё один, и ещё, пока от кофеина глаза на лоб не полезут. Буду сидеть один, в стороне от болтливых местных, и рассылать по российским издательствам своё творение. Надеюсь, вы простите меня за оборванную концовку, но перед позорным бегством пришлось пережить столько унизительного страха, что рассказать об этом я не готов - стыдно. А пока надеюсь, что к осени результат от какого-нибудь издателя будет, и я вернусь. Вернусь со своими новыми друзьями, которым обещал написать книгу об их героической борьбе за независимость, и мы накажем людей вынудивших меня покинуть Родину.
Надеюсь именно на осень, которая всегда приносила мне любовь, и которой посвящён данный реквием...
