- Пойдём. Это вон там, - киваю я в сторону полуразрушенного строения.
- А что это?
- Как ни удивительно, но это дворец…
Баболовский дворец - он маленький, одноэтажный, сильно разрушен войной. А внутри Царь-ванна. Четыре метра в диаметре, вытесанная из цельной гранитной глыбы, отшлифованная, отполированная, такая огромная, что даже дворец возводили вокруг неё, и немцы не смогли придумать, как её вывезти. А по назначению никогда не использовалась. По крайней мере, так говорят. Хотя, откуда простым смертным знать о жизни царских особ?
А за дворцом прудик маленький. На берегу одинокая ель. Под елью могила.
- Вот это - то самое место…
Она внимательно изучает выбитые на камне надписи: «…Юлик Чахурский… убитый… июль сорок первого…».
- Место захоронения странное…
- Я тебе больше скажу, - по результатам моей работы с архивами выяснилось, что он тут не один. Тогда шестеро погибли при бомбёжке, а на Казанском кладбище похоронен только один, остальные в парке. Действительно странно. Допускаю, что эта могила братская или вообще чистая профанация, а закопали бойцов по кустам окрестным…
Она ничего не отвечает, а я думаю, что совсем старею и дурею. Нашёл о чём с девчонкой разговаривать, ей ведь совсем о другом хочется…
С другой стороны дворца пруд побольше. А на берегу скамеечка, также из цельного камня, на которой последняя императрица Александра Федоровна позировала неизвестному фотографу, чему есть документальное подтверждение. Рассказывая об этом, я наивно полагаю, что Катя захочет повторить это историческое действо. Но царских замашек, любви к истории и фотографии в ней не находится. Не хочет.
Должного впечатления мои показы и рассказы, кажется, не производят. А вот Аллея серебристых ив - наоборот. На меня уж точно. Я никогда не проходил всю аллею целиком. Никогда никого не приводил сюда. И даже сам не видел её в приветливое время года. А теперь тёплый сентябрьский вечер. С первой встречи прошло две недели. Я снова в ударе. Я проклинаю коммунистов и убеждаю её в правильности монархизма. Она не особо спорит, но и не соглашается - монархизм, видите ли, не возможен без сословности. Я рассказываю о зимних красотах в морозный солнечный день и крещенских купаниях. Она о любви к тёплым морям и странам, где солнце триста дней в году. Я о старине и церквях Ленинградской области, Псковщины и Новгородчины. О том, как отстоял воскресные службы в Исаакиевском и Морском кронштадтском соборах. А она про то, что последний раз видела церковь в виде Римской капеллы. И так продолжается три часа.
Мы на удивление разные. Во всём. И, тем не менее, нам есть о чём поговорить. Поспорить, но не поссориться. Для меня это противоестественно. Но с ней легко и совсем по-другому. Впервые я не вижу врага в «несогласном».
Уже после первой встречи я был уверен, что она для меня – всё! Она та, кого я так долго ждал. И никого другого мне не надо. Но я для неё что-то иное - сумасшедший, который увлечённо рассказывает о том, как ездил на электричке в соседнюю область, за двести километров, чтобы подстричься. И послать подальше меня надоедливого не хочет и на сближение не идёт. Наверное, боится. Обжёгшись в прошлом, боится того же в настоящем. Я же точно знаю, что не откажусь от неё, не брошу. Я буду доказывать неправильность её мыслей и бесполезность страхов. Я буду ждать. Ждать, пока девочка созреет…
Время. Оно неумолимо. То скачет, как необъезженный дикий конь. То тянется, как струйки «Шериданс», в которые бесконечно сливаются последние капли двух бессердечно разделенных вкусов. Но, так или иначе, оно без устали подгоняется секундной стрелкой часов.
Белая стрелка, на конце окрашенная красным, словно обмакнутая в кровь, всегда притягивала моё внимание. Всегда - с тех пор, как я купил эти часы – «Гранд Сейко», маде ин джапэн.
Ужасно точная штука. Ужасно прочная. Каждая царапинка на них, как шрам на лице – не пугает, не смущает, и помню, где и как получена. Их много. Шрам один.
А сколько мы пережили вместе…
Первая машина и взгляд смерти в глаза при отказе тормозов. Обошлось. Свист пуль над головой. Сотрудничество с государством и первый шаг через закон. Первое задержание и обыск. И в болоте мы тонули и в затопленном карьере песчаном барахтались. Пробитая голова, беспробудное пьянство, журналистика. Да много чего ещё было…
И все бы ничего, если бы не любовь. Как я надеюсь - последняя.
Никогда ещё стрелка моя ненаглядная не бежала так быстро притом что минутная и часовая, казалось, стоят, как часовые на постах. И всё же часы исправны. Сломалось что-то в голове. Хрустнуло и с треском развалилось. Кто бы мог подумать, что на излёте третьего десятка с человеком такая хрень произойти может.
А она возьми и случись.
Идут дни. Часы в сутках тянутся мучительно медленно. О чём думаю я? По-прежнему, только о ней. Чего хочу и жду? Только третьей встречи. Моя гадкая, ненавистная работа стала совсем невыносима. Не стало насущных житейских проблем. В сознательных мыслях и подсознательных желаниях лишь она. Несомненно, любимая. Катя…
Пришло время что-то менять. Подступил октябрь.
Очередное утро началось погано - я проснулся. Открыл глаза. Закрыл. За окном светло. Лежу и думаю: спокойно дождаться будильника или посмотреть на часы и расстроиться? Смотрю. Расстраиваюсь. На экране «Моторолы» высвечиваются богомерзкие цифры – без одной минуты будильник.
- Вот сука, - ласково и нежно, улыбаясь, произношу я.
Впрочем, может, и не так погано. Моя утренняя улыбка дорогого стоит...
Хотя, всё-таки погано. Встав пораньше, за два часа до выхода, и рассчитывая спокойно посидеть с чайком за просмотром новостей и полистать местную прессу, не успеваю ни того, ни другого. Где я был всё это время и что делал – не знаю.
Начал собираться.
Футболка, хоть и не видно будет, белая. Это обязательно. Хороший тон, знаете ли. Свитер с горлом, монгольский, с оленями, верблюжья шерсть в четыре нити. Довольно дорогой, но выглядит дёшево – бежевый, два некрашеных тона, мягкий и пушистый. Джинсы «Лии». Американские. Тёмно-синие. По заокеанским меркам, как и положено, дешёвые. Ну не будет ни один разумный янки сто пятьдесят долларов платить за рабочую одежду. А тридцать можно. Тридцать – это их реальная цена. Это вам не Европа, где за тряпки дерут втридорога, упирая на стиль и, якобы, качество. Да и вообще занятное маленькое приключение получается - достать редкий у этого производителя размер, с доставкой через посредника, напрямую из Штатов. Конечная цена, правда, приближается к европейской, при нынешнем-то курсе. Ну да хрен с ними, с деньгами. Зато томительное ожидание посылки и радость от покупки. Куртка кожаная, коричневая, от «Альфа Индастриес». Вечный стиль – пилотская классика. Олдскул, одним словом. Ботинки из той же серии. Жёлтые. Не обрыдло-опопсевший нубук, а затёртая кожа. Грубый протектор с широким рантом, но не глубокий, с мягкой проминающейся серединкой – удобство для водителя без потери стиля. И парфюм. Обязательно, как завершающий штрих. Как дата и подпись в конце документа. Как контрольный выстрел в завершённость образа.
Парфюм. Любимый. Один пшик на шею, под чуть растянутое горло свитера. Его долго не удавалось приручить – душил. Он сильный. Мужской. Он убивает любые ароматы вокруг. Он жутко ревнив и яро защищает своего носителя от посторонних вмешательств, создавая вокруг непробиваемую ауру теплоты и заботы. Он самодостаточен и не любит «чужих». Он не резок, ненавязчив. Он не по-женски сладок. Он пахнет сразу всем, что любит его обладатель, носитель - то есть я. Восточным базаром, наполненным фруктами, сладостями и специями. Это сильное начало раздавленной мандариновой шкурки. Это рахат-лукум. Гвоздика. Кориандр. Известной кофейней в центре – очень дорогой и безумно популярной среди творческих личностей, и расположенной по соседству с пекарней, известной на весь город своими булочками с корицей. Он пахнет вишнёвым вареньем с косточкой, чья цианидная горчинка оттеняет приторную сладость. Коньяком, с его дубовой терпкостью. И сливочным ликёром – густым, вязким, обволакивающим сознание нежной прелестью своего послевкусия. Он прекрасно со всем сочетается. С обстановкой той самой кофейни, где старые столики из морёного дуба и фотографии иностранных знаменитостей эпохи чёрно-белого кино на стенах. С ароматом горячего хлеба из печки в деревенском доме. С запахом красно-жёлтой осени, её влажным и прохладным воздухом и мокрыми не шуршащими листьями, которые уже мертвы, но ещё не истлели. С одеждой из натуральных материалов и «подкопчённым» табаком «Хальфцвар», завёрнутым в полупрозрачную самокруточную бумажку, он вяжется совершенно невероятным, чудесным образом. Он самый неформальный, нонконформистский, из моей коллекции, и при этом самый тихий. Не кричащий. Он сам по себе.
Имя ему - «Эгоист». Гениально. «Шанель».
Один пшик. Для настроения. Для грусти и тоски. Для души. Чтобы понять, что ещё не совсем отупел и способен думать о прекрасном. Что в мире есть ещё что-то способное пробудить чувства. Что существует нечто великолепное, ради чего ещё стоит пожить. Немного. Совсем чуть-чуть.
Он как лекарство, и если его много, то это яд.
Поэтому, только один пшик. Как одна любовь. Как жизнь одна.
Много хорошего вредно.
Пшик...
Печальный вздох, посвященный безнадёжности, и голос, обращённый в никуда:
- Да-а-а…
Улица. Не раннее, но всё же утро, и редкие косяки перелётных птиц уже тянутся на юг. Не все ещё опали листья. Приезжие дворники, мерно шаркая изрядно полысевшими мётлами, скребут асфальт. Остановившись перед парадной закурить, я смотрю и слушаю, как в окно первого этажа стучится лбом ищущий зимовья шмель.
Завожу машину. Грею. Докурив, сижу в стылом салоне, смотрю на цифровые приборы, жду, пока холостые придут в норму. Меня малость колотит. Наверное, это страх. Детский какой-то, глупый, как перед походом к зубному, да только ничего с ним не поделаешь. Легкий тремор всего организма. А может, это просто холод под куртку забрался?
Поехал. Думаю, что доеду быстро, даже с запасом. Но уже в родном питерском пригороде, в десять утра, сталкиваюсь с пробками. Чертовщина какая-то. Никогда такого не бывало. Но прорвался. И всё равно, через семь минут свободной езды, встал.
Утро. Точно, поганое утро. В Шушарах «стояк». Значит и за ними тоже. Но это не повод отчаиваться – опаздывать мне не впервой. Пятьдесят минут стояния, длинной в четыре сигареты, прерываются не только началом более оживлённого движения, но и звонком командора.
- Паша, мать твою, где тебя носит?
- Стояк опал. Движение пошло. Сейчас уже на Лиговский выруливаю и минут через шесть буду.
- Давай, ладно…
По голосу командора я сразу понимаю, что трудовой день будет ничуть не лучше утра. К моим вольностям все давно привыкли, и по непонятным причинам они сходят мне с рук. Да и командор просто так звонить бы не стал.
Офис наш в отдельном здании базируется – двухэтажка царской постройки. Отремонтированном, конечно, по полной. Вывеска солидная: на шоколадном фоне крупными золотистыми буквами – CREATIVE ART STUDIO.
Привычно резким маневром я пилотирую своего «бегемота» на законное парковочное место. Я бодр. Окошко приоткрыто. На всю округу Джо Линн Тёрнер из динамиков кричит «Кэнэ’т лет ю гоу». Наш планктон, – любители утреннего кофе и сигарет, - как обычно кучкующиеся у входа, дружно выворачивает головы. Забавный рефлекс, кстати. Прямо как кучка пингвинов, провожающих тоскливым взглядом самолёт полярников. Всё это шоу с лихим пилотажем и музыкой, конечно же, для них. Ради форсу босяцкого, так сказать. Так-то я за рулем не лихачу, почти пенсионерю, и кроме мотора, колёс да шумов аэродинамических, давно уже ничего не слушаю (ну, разве что иногда, для настроения, для «подумать»). А они, амёбы, меня недолюбливают, хотя и стараются вида не подавать. Ну, ещё бы! С чего им, вдруг, меня полюбить? Ведь я не из их стаи. Я не такой как все. На корпоративы не хожу (после одного случая, но об этом как-нибудь в другой раз). Виски с колой не пью. Живу не по средствам. По последнему пункту завидуют, конечно. А я не считаю нужным оправдываться и рассказывать им, что у меня есть вторая квартира, и я её сдаю. Что, рискуя остаться «на нуле», играю в бильярд на деньги. Что хобби моё тоже копеечку приносит. И машина, конечно, тоже многих раздражает. Фирма наша не бедная, однако, автомобилистов не много. А большинство тех, кто личное транспортное средство таки имеет, на работу добираются общественным транспортом. У всех семьи, кредиты, ипотеки. Экономят, значит. А я вольный стрелок. Крыша есть в собственности, тачка, деньги на вино и бензин. А что ещё надо, спрашивается, одинокому человеку? Лично мне – ничего. Общество же индивидуалистов не любит. Ну и пусть. Буду их нелюбовь укреплять.
Глушу. Выхожу.
- Привет, Пахан, - кричит Алекс, наш главный сплетник. – А говорил, радио не слушаешь…
- И тебя с бодрым утром. Я всегда вру.
Такие как Алекс, есть везде: в школах и универах, в офисах и на производствах, в любой компании, в каждой кампании, во всех домах и дворах, да где угодно. У таких язык без костей, рот не закрывается и уши огромные. Всё ходят, чего-то высматривают, вынюхивают. Со всеми на короткой ноге. А я таких не люблю: друг всем - никому не друг! У подобного склада людей мания - всегда быть в курсе всего и вся, и со всеми этим всем делиться. Стукачество у них в крови, и Алекс - не исключение. Точно знаю, что барабанит куда следует - не раз уже я «дезу» через него засылал, потехи ради. Одно слово - мразь.
Лестница. Старая. Мраморная. Тридцать шесть ступеней до второго этажа.
Иду к командору. Он тоже бодр, но не весел.
- А, принесло попутным ветром. Давай, дуй в ЦУП. Там тебе сейчас проведут разбор полётов.
В центре управления полётами, как у нас называют это место за проведение «летучек», а на самом деле в кабинете креативного директора, мне тоже не рады.
- Что же вы, на работу опаздываете, Павел Викторович?
- Пробки.
- Ну да, ну да… Тут вот какое дело. Докладная на вас поступила, что в рабочее время, вместо выполнения прямых обязанностей, вы какие-то мемуары строчите. А ваши коллеги, тем временем, за вас свои извилины напрягают. Непорядок, получается…
- Кто-то слишком болтлив…
- Если быть точным, то кто-то слишком графоман, докладная-то в письменном виде.
- А, ну тогда всё в порядке. Ведь писательство – наша работа. Не так ли, Сергей Иванович?
- В том-то всё и дело, - переходя на «ты» и повысив голос, продолжает начальник всех начальников. – Писать ты должен сценарий рекламного ролика для нового, чёрт бы его побрал, йогурта, а не свою донжуанскую херню!
«Сучки драные!», - беззлобно думаю я. – «Не только докладные строчат, но ещё и по столам шарятся, Штирлицы хреновы…».
- Абсолютно с вами согласен, Сергей Иванович, - не теряя лица, спокойно парирую я, доставая из почтальонской сумки готовый сценарий. – Я действительно писатель, а они – кучка графоманов с распрямлёнными извилинами. Писатель тот, чьи тексты продаются. Вы прочтёте когда, меня, пожалуйста, снова вызовите. А сейчас мне идти надо. Срочно. Чаю много по утрам пью, знаете ли…
- А что это?
- Как ни удивительно, но это дворец…
Баболовский дворец - он маленький, одноэтажный, сильно разрушен войной. А внутри Царь-ванна. Четыре метра в диаметре, вытесанная из цельной гранитной глыбы, отшлифованная, отполированная, такая огромная, что даже дворец возводили вокруг неё, и немцы не смогли придумать, как её вывезти. А по назначению никогда не использовалась. По крайней мере, так говорят. Хотя, откуда простым смертным знать о жизни царских особ?
А за дворцом прудик маленький. На берегу одинокая ель. Под елью могила.
- Вот это - то самое место…
Она внимательно изучает выбитые на камне надписи: «…Юлик Чахурский… убитый… июль сорок первого…».
- Место захоронения странное…
- Я тебе больше скажу, - по результатам моей работы с архивами выяснилось, что он тут не один. Тогда шестеро погибли при бомбёжке, а на Казанском кладбище похоронен только один, остальные в парке. Действительно странно. Допускаю, что эта могила братская или вообще чистая профанация, а закопали бойцов по кустам окрестным…
Она ничего не отвечает, а я думаю, что совсем старею и дурею. Нашёл о чём с девчонкой разговаривать, ей ведь совсем о другом хочется…
С другой стороны дворца пруд побольше. А на берегу скамеечка, также из цельного камня, на которой последняя императрица Александра Федоровна позировала неизвестному фотографу, чему есть документальное подтверждение. Рассказывая об этом, я наивно полагаю, что Катя захочет повторить это историческое действо. Но царских замашек, любви к истории и фотографии в ней не находится. Не хочет.
Должного впечатления мои показы и рассказы, кажется, не производят. А вот Аллея серебристых ив - наоборот. На меня уж точно. Я никогда не проходил всю аллею целиком. Никогда никого не приводил сюда. И даже сам не видел её в приветливое время года. А теперь тёплый сентябрьский вечер. С первой встречи прошло две недели. Я снова в ударе. Я проклинаю коммунистов и убеждаю её в правильности монархизма. Она не особо спорит, но и не соглашается - монархизм, видите ли, не возможен без сословности. Я рассказываю о зимних красотах в морозный солнечный день и крещенских купаниях. Она о любви к тёплым морям и странам, где солнце триста дней в году. Я о старине и церквях Ленинградской области, Псковщины и Новгородчины. О том, как отстоял воскресные службы в Исаакиевском и Морском кронштадтском соборах. А она про то, что последний раз видела церковь в виде Римской капеллы. И так продолжается три часа.
Мы на удивление разные. Во всём. И, тем не менее, нам есть о чём поговорить. Поспорить, но не поссориться. Для меня это противоестественно. Но с ней легко и совсем по-другому. Впервые я не вижу врага в «несогласном».
Уже после первой встречи я был уверен, что она для меня – всё! Она та, кого я так долго ждал. И никого другого мне не надо. Но я для неё что-то иное - сумасшедший, который увлечённо рассказывает о том, как ездил на электричке в соседнюю область, за двести километров, чтобы подстричься. И послать подальше меня надоедливого не хочет и на сближение не идёт. Наверное, боится. Обжёгшись в прошлом, боится того же в настоящем. Я же точно знаю, что не откажусь от неё, не брошу. Я буду доказывать неправильность её мыслей и бесполезность страхов. Я буду ждать. Ждать, пока девочка созреет…
***
Время. Оно неумолимо. То скачет, как необъезженный дикий конь. То тянется, как струйки «Шериданс», в которые бесконечно сливаются последние капли двух бессердечно разделенных вкусов. Но, так или иначе, оно без устали подгоняется секундной стрелкой часов.
Белая стрелка, на конце окрашенная красным, словно обмакнутая в кровь, всегда притягивала моё внимание. Всегда - с тех пор, как я купил эти часы – «Гранд Сейко», маде ин джапэн.
Ужасно точная штука. Ужасно прочная. Каждая царапинка на них, как шрам на лице – не пугает, не смущает, и помню, где и как получена. Их много. Шрам один.
А сколько мы пережили вместе…
Первая машина и взгляд смерти в глаза при отказе тормозов. Обошлось. Свист пуль над головой. Сотрудничество с государством и первый шаг через закон. Первое задержание и обыск. И в болоте мы тонули и в затопленном карьере песчаном барахтались. Пробитая голова, беспробудное пьянство, журналистика. Да много чего ещё было…
И все бы ничего, если бы не любовь. Как я надеюсь - последняя.
Никогда ещё стрелка моя ненаглядная не бежала так быстро притом что минутная и часовая, казалось, стоят, как часовые на постах. И всё же часы исправны. Сломалось что-то в голове. Хрустнуло и с треском развалилось. Кто бы мог подумать, что на излёте третьего десятка с человеком такая хрень произойти может.
А она возьми и случись.
Идут дни. Часы в сутках тянутся мучительно медленно. О чём думаю я? По-прежнему, только о ней. Чего хочу и жду? Только третьей встречи. Моя гадкая, ненавистная работа стала совсем невыносима. Не стало насущных житейских проблем. В сознательных мыслях и подсознательных желаниях лишь она. Несомненно, любимая. Катя…
Пришло время что-то менять. Подступил октябрь.
Очередное утро началось погано - я проснулся. Открыл глаза. Закрыл. За окном светло. Лежу и думаю: спокойно дождаться будильника или посмотреть на часы и расстроиться? Смотрю. Расстраиваюсь. На экране «Моторолы» высвечиваются богомерзкие цифры – без одной минуты будильник.
- Вот сука, - ласково и нежно, улыбаясь, произношу я.
Впрочем, может, и не так погано. Моя утренняя улыбка дорогого стоит...
Хотя, всё-таки погано. Встав пораньше, за два часа до выхода, и рассчитывая спокойно посидеть с чайком за просмотром новостей и полистать местную прессу, не успеваю ни того, ни другого. Где я был всё это время и что делал – не знаю.
Начал собираться.
Футболка, хоть и не видно будет, белая. Это обязательно. Хороший тон, знаете ли. Свитер с горлом, монгольский, с оленями, верблюжья шерсть в четыре нити. Довольно дорогой, но выглядит дёшево – бежевый, два некрашеных тона, мягкий и пушистый. Джинсы «Лии». Американские. Тёмно-синие. По заокеанским меркам, как и положено, дешёвые. Ну не будет ни один разумный янки сто пятьдесят долларов платить за рабочую одежду. А тридцать можно. Тридцать – это их реальная цена. Это вам не Европа, где за тряпки дерут втридорога, упирая на стиль и, якобы, качество. Да и вообще занятное маленькое приключение получается - достать редкий у этого производителя размер, с доставкой через посредника, напрямую из Штатов. Конечная цена, правда, приближается к европейской, при нынешнем-то курсе. Ну да хрен с ними, с деньгами. Зато томительное ожидание посылки и радость от покупки. Куртка кожаная, коричневая, от «Альфа Индастриес». Вечный стиль – пилотская классика. Олдскул, одним словом. Ботинки из той же серии. Жёлтые. Не обрыдло-опопсевший нубук, а затёртая кожа. Грубый протектор с широким рантом, но не глубокий, с мягкой проминающейся серединкой – удобство для водителя без потери стиля. И парфюм. Обязательно, как завершающий штрих. Как дата и подпись в конце документа. Как контрольный выстрел в завершённость образа.
Парфюм. Любимый. Один пшик на шею, под чуть растянутое горло свитера. Его долго не удавалось приручить – душил. Он сильный. Мужской. Он убивает любые ароматы вокруг. Он жутко ревнив и яро защищает своего носителя от посторонних вмешательств, создавая вокруг непробиваемую ауру теплоты и заботы. Он самодостаточен и не любит «чужих». Он не резок, ненавязчив. Он не по-женски сладок. Он пахнет сразу всем, что любит его обладатель, носитель - то есть я. Восточным базаром, наполненным фруктами, сладостями и специями. Это сильное начало раздавленной мандариновой шкурки. Это рахат-лукум. Гвоздика. Кориандр. Известной кофейней в центре – очень дорогой и безумно популярной среди творческих личностей, и расположенной по соседству с пекарней, известной на весь город своими булочками с корицей. Он пахнет вишнёвым вареньем с косточкой, чья цианидная горчинка оттеняет приторную сладость. Коньяком, с его дубовой терпкостью. И сливочным ликёром – густым, вязким, обволакивающим сознание нежной прелестью своего послевкусия. Он прекрасно со всем сочетается. С обстановкой той самой кофейни, где старые столики из морёного дуба и фотографии иностранных знаменитостей эпохи чёрно-белого кино на стенах. С ароматом горячего хлеба из печки в деревенском доме. С запахом красно-жёлтой осени, её влажным и прохладным воздухом и мокрыми не шуршащими листьями, которые уже мертвы, но ещё не истлели. С одеждой из натуральных материалов и «подкопчённым» табаком «Хальфцвар», завёрнутым в полупрозрачную самокруточную бумажку, он вяжется совершенно невероятным, чудесным образом. Он самый неформальный, нонконформистский, из моей коллекции, и при этом самый тихий. Не кричащий. Он сам по себе.
Имя ему - «Эгоист». Гениально. «Шанель».
Один пшик. Для настроения. Для грусти и тоски. Для души. Чтобы понять, что ещё не совсем отупел и способен думать о прекрасном. Что в мире есть ещё что-то способное пробудить чувства. Что существует нечто великолепное, ради чего ещё стоит пожить. Немного. Совсем чуть-чуть.
Он как лекарство, и если его много, то это яд.
Поэтому, только один пшик. Как одна любовь. Как жизнь одна.
Много хорошего вредно.
Пшик...
Печальный вздох, посвященный безнадёжности, и голос, обращённый в никуда:
- Да-а-а…
Улица. Не раннее, но всё же утро, и редкие косяки перелётных птиц уже тянутся на юг. Не все ещё опали листья. Приезжие дворники, мерно шаркая изрядно полысевшими мётлами, скребут асфальт. Остановившись перед парадной закурить, я смотрю и слушаю, как в окно первого этажа стучится лбом ищущий зимовья шмель.
Завожу машину. Грею. Докурив, сижу в стылом салоне, смотрю на цифровые приборы, жду, пока холостые придут в норму. Меня малость колотит. Наверное, это страх. Детский какой-то, глупый, как перед походом к зубному, да только ничего с ним не поделаешь. Легкий тремор всего организма. А может, это просто холод под куртку забрался?
Поехал. Думаю, что доеду быстро, даже с запасом. Но уже в родном питерском пригороде, в десять утра, сталкиваюсь с пробками. Чертовщина какая-то. Никогда такого не бывало. Но прорвался. И всё равно, через семь минут свободной езды, встал.
Утро. Точно, поганое утро. В Шушарах «стояк». Значит и за ними тоже. Но это не повод отчаиваться – опаздывать мне не впервой. Пятьдесят минут стояния, длинной в четыре сигареты, прерываются не только началом более оживлённого движения, но и звонком командора.
- Паша, мать твою, где тебя носит?
- Стояк опал. Движение пошло. Сейчас уже на Лиговский выруливаю и минут через шесть буду.
- Давай, ладно…
По голосу командора я сразу понимаю, что трудовой день будет ничуть не лучше утра. К моим вольностям все давно привыкли, и по непонятным причинам они сходят мне с рук. Да и командор просто так звонить бы не стал.
Офис наш в отдельном здании базируется – двухэтажка царской постройки. Отремонтированном, конечно, по полной. Вывеска солидная: на шоколадном фоне крупными золотистыми буквами – CREATIVE ART STUDIO.
Привычно резким маневром я пилотирую своего «бегемота» на законное парковочное место. Я бодр. Окошко приоткрыто. На всю округу Джо Линн Тёрнер из динамиков кричит «Кэнэ’т лет ю гоу». Наш планктон, – любители утреннего кофе и сигарет, - как обычно кучкующиеся у входа, дружно выворачивает головы. Забавный рефлекс, кстати. Прямо как кучка пингвинов, провожающих тоскливым взглядом самолёт полярников. Всё это шоу с лихим пилотажем и музыкой, конечно же, для них. Ради форсу босяцкого, так сказать. Так-то я за рулем не лихачу, почти пенсионерю, и кроме мотора, колёс да шумов аэродинамических, давно уже ничего не слушаю (ну, разве что иногда, для настроения, для «подумать»). А они, амёбы, меня недолюбливают, хотя и стараются вида не подавать. Ну, ещё бы! С чего им, вдруг, меня полюбить? Ведь я не из их стаи. Я не такой как все. На корпоративы не хожу (после одного случая, но об этом как-нибудь в другой раз). Виски с колой не пью. Живу не по средствам. По последнему пункту завидуют, конечно. А я не считаю нужным оправдываться и рассказывать им, что у меня есть вторая квартира, и я её сдаю. Что, рискуя остаться «на нуле», играю в бильярд на деньги. Что хобби моё тоже копеечку приносит. И машина, конечно, тоже многих раздражает. Фирма наша не бедная, однако, автомобилистов не много. А большинство тех, кто личное транспортное средство таки имеет, на работу добираются общественным транспортом. У всех семьи, кредиты, ипотеки. Экономят, значит. А я вольный стрелок. Крыша есть в собственности, тачка, деньги на вино и бензин. А что ещё надо, спрашивается, одинокому человеку? Лично мне – ничего. Общество же индивидуалистов не любит. Ну и пусть. Буду их нелюбовь укреплять.
Глушу. Выхожу.
- Привет, Пахан, - кричит Алекс, наш главный сплетник. – А говорил, радио не слушаешь…
- И тебя с бодрым утром. Я всегда вру.
Такие как Алекс, есть везде: в школах и универах, в офисах и на производствах, в любой компании, в каждой кампании, во всех домах и дворах, да где угодно. У таких язык без костей, рот не закрывается и уши огромные. Всё ходят, чего-то высматривают, вынюхивают. Со всеми на короткой ноге. А я таких не люблю: друг всем - никому не друг! У подобного склада людей мания - всегда быть в курсе всего и вся, и со всеми этим всем делиться. Стукачество у них в крови, и Алекс - не исключение. Точно знаю, что барабанит куда следует - не раз уже я «дезу» через него засылал, потехи ради. Одно слово - мразь.
Лестница. Старая. Мраморная. Тридцать шесть ступеней до второго этажа.
Иду к командору. Он тоже бодр, но не весел.
- А, принесло попутным ветром. Давай, дуй в ЦУП. Там тебе сейчас проведут разбор полётов.
В центре управления полётами, как у нас называют это место за проведение «летучек», а на самом деле в кабинете креативного директора, мне тоже не рады.
- Что же вы, на работу опаздываете, Павел Викторович?
- Пробки.
- Ну да, ну да… Тут вот какое дело. Докладная на вас поступила, что в рабочее время, вместо выполнения прямых обязанностей, вы какие-то мемуары строчите. А ваши коллеги, тем временем, за вас свои извилины напрягают. Непорядок, получается…
- Кто-то слишком болтлив…
- Если быть точным, то кто-то слишком графоман, докладная-то в письменном виде.
- А, ну тогда всё в порядке. Ведь писательство – наша работа. Не так ли, Сергей Иванович?
- В том-то всё и дело, - переходя на «ты» и повысив голос, продолжает начальник всех начальников. – Писать ты должен сценарий рекламного ролика для нового, чёрт бы его побрал, йогурта, а не свою донжуанскую херню!
«Сучки драные!», - беззлобно думаю я. – «Не только докладные строчат, но ещё и по столам шарятся, Штирлицы хреновы…».
- Абсолютно с вами согласен, Сергей Иванович, - не теряя лица, спокойно парирую я, доставая из почтальонской сумки готовый сценарий. – Я действительно писатель, а они – кучка графоманов с распрямлёнными извилинами. Писатель тот, чьи тексты продаются. Вы прочтёте когда, меня, пожалуйста, снова вызовите. А сейчас мне идти надо. Срочно. Чаю много по утрам пью, знаете ли…
