— Знаешь, есть такая примета, — заговорила она, с трудом подбирая слова. — Если фейри влюбляется по-настоящему, и возлюбленный ОТВЕЧАЕТ ей взаимностью, она может на мгновение увидеть свое будущее рядом с избранником. Со мной такое бывало. Те люди уже мертвы, а я помню… А ты? Нет, ты еще ни разу не влюблялась по-настоящему. Ты особенная, разумная, прагматичная, сильная. Если бы не ты…
Я быстро заморгала, смахивая непрошеную слезу с ресниц.
—… Он был так мил. Немного… потерян. Жалость – иногда она подменяет собой любовь… Он говорил, что готов всю жизнь поклоняться мне как божеству, не надеясь ни на что взамен. Он был прекрасный любовник, опытный, несмотря на молодость. И каждый день будто бы отдавал всего себя… мне. Конечно, я видела, что он фейри, мечтала, что кровь сложится, что дети у нас будут сильными. И все-таки… Я не увидела нашего общего будущего… ощущение, что что-то не так, оно росло. Поблизости крутился зиф, я чувствовала и волновалась. А потом… мы были в постели… он заговорил о Холмах, об Ордене. А я словно почувствовала облегчение – вот она, его истинная суть, и отказалась, хотела уйти. До сих пор не пойму, почему он выстрелил мне в сердце, а не в голову. Как я выжила? Ничего не помню.
— Сеня рассказал Вере. Наверное, чтобы лишний раз припугнуть. Он не знал, что ты была еще жива. А Вера взяла с собой Антона и поехала в лес. Они сразу нашли то место, где ты была закопана заживо – жимолость выросла там за несколько часов. И расцвела. Вера тут же смекнула, что для нее – это шанс: ты могла выжить, обратиться к своему народу и избавить ее от Сени. А еще она могла использовать тебя как средство убеждения, козырь, чтобы уговорить фейри отвести ее отца на Холмы. Когда я появилась в доме, она долго ко мне присматривалась. И лишь когда убедилась, что со мной можно договориться и что как только я отведу Сеню на Холмы, тот меня убьет, решила открыться. Жаба был против, я ведь угрожала его обожаемому отцу. Вере пришлось его долго уговаривать. В ту ночь они с Антоном отвезли тебя к ее отцу в больницу. Тебе сделали операцию, извлекли пулю. Но ты начала светиться. Нельзя было оставлять тебя в больнице. Энергия стала вращаться… словно крылья… из лопаток по кругу… Я сама видела: ты лежала, и радуга трепетала вокруг тебя. Отец Веры очень хороший человек. Я отвела его на Холмы – у него саркома, сказались годы, проведенные с женой-зифой. Он забрал тебя домой, оборудовал дома палату из списанного оборудования. Они ухаживали за тобой, а Сергею Олеговичу становилось все хуже. Ты знала, что у зифов энергия вращается против часовой стрелки? И что они могут переходить с места на место через водную поверхность и зеркала, как мы по мостам? Жуть, правда? Вера пошла с нами – мы отнесли тебя вглубь земель, чтобы выгадать время. У нас было всего несколько часов до рассвета в человеческом мире. Сергея Олеговича мы оставили на склоне. Он тяжело перенес пребывание на Холмах, почти все время провел в полуобмороке. Надеюсь, с ним теперь все будет хорошо, я наведаюсь к ним пару раз, доведу лечение до конца. Представляешь, с неба спустился белый каландер и смотрел ему в глаза. Знаешь легенду? Если человек приговорен, каландер отводит взгляд, если еще может выздороветь – смотрит в глаза, пока тому не станет легче. Я волновалась за Веру. Но, видимо, мир сошел с ума: фейри убивают, а зифы бродят по Зеленым Лугам. Ей было плохо, но она терпела, ради отца… не знала, что зифы способны так любить.
Я замолчала, задохнувшись от воспоминаний: вот я несу Аглаю в чащу, бегу, не замечая ее тяжести, впрочем, она так худа, что весит не больше подростка. Меня мучает вопрос: если Холмы лечат, почему во время войны феи погибали в схватке с зифами? Выживет ли Аглая? Кажется, я говорю вслух, и Вера мрачно замечает:
— Потому что мы сражались не только с помощью оружия, но и с помощью врожденных сил. Но не бойся, полукровки гораздо сильнее Истинных в вопросах выживания. К тому же, я на вашей стороне.
— Куда мне теперь? — вдруг жалобно спросила Аглая. — Микелле, наверное, уже сдал мою квартиру другим людям.
— Останься здесь. Проведай мать. Я буду приходить. Тебе нужно восстановиться. Твой маскот рассыпался – ты была мертва несколько секунд, на операционном столе. Зимой, когда единороги сбросят рога, тебе будет чем заняться, ведь ты так прекрасно режешь из кости. Может, и я, наконец, закажу тебе «мементо мори». Знаешь, уже давно хочется влюбиться, — пошутила я.
Аглая не улыбнулась.
— Как мне теперь? — спросила она.
На этот вопрос я не смогла ответить.
Правило «закрепленного моста» - большая головная боль для любой фейри. Аглая рассказывала, что в детстве, помимо школьных задачек, ей приходилось решать тесты, заданные мамой-феей: просчитай самый простой путь туда-то, если у тебя столько-то закрепленных мостов.
Дело в том, что попасть куда-либо по мосту, не побывав там заранее, невозможно, по крайней мере, для полукровок. Только Истинные могут переходить, куда им вздумается, и то, извлекая образы мест из сознания людей. Поэтому у полукровок такое правило: хочешь куда-то вернуться – оставь там свой мостик.
К счастью, никакой опасности сдвинутые или вообще убранные мосты для фейри не представляют. Если в том месте, куда ты направляешься, кто-то убрал или повредил твой мост, ты просто туда не попадешь. Хорошо, что в свое время мне это объяснила Аглая. Иначе я бы голову сломала, гадая, почему хожу по только что сооруженному мостику взад-вперед, но никуда не перехожу. Нас, способных ходить по мирам, очень мало. Мы очень осторожны, иначе давно бы выдали себя. Отсюда вопрос: кого привлек Орден в качестве проводников на Холмы, кто согласился на предательство?
… В квартире в Красногорске роль моста у меня играла деревянная конструкция, купленная в магазине «Растительный мир»: длинная скамеечка и несколько металлических обручей под цветочные горшки. Можно было бы намалевать мост прямо на полу, но не тот у меня интерьер, и слава богу, что я не стала этого делать, учитывая последние события. В «плену» у Киприянова я боялась возвращаться в эту квартиру, не зная, сколько у Крысака доверенных людей и не поджидает ли меня здесь кто-нибудь. Теперь мне всегда придется быть очень осторожной. Но и прятаться до конца дней своих я не собираюсь.
Конечно же, Лера переставила многострадальный, свежезалитый питательным раствором циперус на скамейку, и я врезалась в него коленкой. Горшок зашатался, плеснул водой на пол, но я успела его подхватить. Прислушалась к звукам внизу, даже легла на пол, «сканируя» сознанием квартиру Леры. Никого.
Лера – свадебный фотограф. Сема – строитель. Максимке три года, он пока не ходит в садик, сегодня, наверное, как всегда у бабушки. Не хочу сейчас являться на глаза Лере – я устала. А впереди столько дел! Я провела в доме Киприянова несколько часов после тех событий. А потом ушла. Мне не было там больше места, уходя, я уносила с собой лишь чувство жалости. Удовлетворение принесло лишь выздоровление Сергея Олеговича. Отец Веры все это время сохранял полную невозмутимость, словно ему каждый день приходится оперировать девушек со свечением на спине и путешествовать сквозь миры. Но новость о том, что ему стоит воздержаться от близкого общения с дочерью, совершенно деморализовала его.
Я прошлась по своей квартире. Везде чисто. Лера навела порядок после разгрома, устроенного парнями Киприянова. Они здесь побывали не один раз, а разгромили все, скорее всего, после начала нашего с Крысаком противостояния. Об этом напоминает теперь только разбитый ноутбук на столе – Лера собрала все выпавшие из клавиатуры кнопки и аккуратно сложила кучкой, рядом записка: «Ну где ты? Я волнуюсь. Как объявишься – быстро ко мне». Нет, Лера, извини, не сейчас. Увидев тебя и Максимку, я размякну, захочу отдохнуть, а у меня еще столько всего впереди. Свой смартфон я нашла в тайнике на кухне – громилы не смогли его отыскать. Я подключила его к сети и стала с нетерпением ждать, когда значок батареи изменит свой цвет с красного на зеленый. Несколько сообщений от Игоря, ну, как всегда – просит денег. Пропущенные звонки от тети Лиды – ей нужно позвонить, она не умеет писать эсэмэски. Позвоню из поезда.
Я перешла в квартиру подруги, у нее тоже есть символический мостик – это коврик в комнате Максика, с рисунком в виде дорожек, рельсов и светофоров, мы с Лерой вместе его выбирали, с учетом моих пожеланий. Максим водит по нему машинки.
Тикали старомодные часы на серванте. Телевизор все тот же, старый, в холодильнике не густо. С моего последнего визита материальное положение семьи не слишком улучшилось. Зато на полках больше нет скопления бутылочек и блистеров с лекарствами, и все долги, насколько я знаю, выплачены. Лера никогда не примет от меня денежной помощи, но я хотя бы могу дарить подарки Максику. Я оставила Лере записку: «У меня все хорошо. Дело оказалось сложным, мне придется уехать. Оплачивай квартиру, деньги я переведу. Будь осторожна. Если вдруг заметишь что-то подозрительное, звони. Номер тот же. Настя».
По дороге на вокзал я попала в пробку. К счастью, до отправления поезда было еще несколько часов. Красногорск – небольшой городок, с узкими улицами и вечно неработающими светофорами. Я смотрела в окно и гадала, буду ли скучать. Буду. По Лере и Дому Киприянова.
Со своей соседкой снизу я познакомилась почти сразу же после переезда. В тот день я накупила в супермаркете кучу разных мелочей и ковыляла по лестнице вокруг шахты неработающего лифта, проклиная высокие ступеньки и аварийные службы. Если бы не женский голос, раздающийся с верхней лестничной площадки, я соорудила бы мост прямо с третьего этажа.
— Сёма, ну и ты меня пойми, — говорила женщина. — Ты же знаешь, я не могу сейчас отказаться от фотосессии, они мне потом ни одного заказа не дадут… Я знаю… Да понимаю я… Мама в больнице… Нет, не может… Ладно, ладно.
Я доплелась до четвертого этажа, изнемогая под тяжестью сумок. Поздоровалась. Девушку Леру из нижней квартиры я уже знала – отдавала ей почту, почему-то упорно попадающую в мой почтовый ящик. Я вымученно улыбнулась в ответ на приветствие соседки, та пошла следом за мной на свой этаж. В руке у нее была сумка-футляр, в таких носят фотооборудование. Грустно кивнув мне и ответив на несколько светских фраз о погоде и неработающем лифте, Лера подошла к своей двери, но почему-то не стала открывать ее. Я миновала соседку и украдкой смотрела, как она стоит, закрыв глаза ладонью, у двери, с приготовленными в руке ключами, а рука ее дрожит. Бросив покупки в коридоре у вешалки и заперев дверь, я спустилась вниз. Лера все еще была там, она боролась с рыданиями, отворачивая от меня лицо.
— Простите, — сказала я. — Что-то случилось?
Соседка помотала головой.
— Может, я могу помочь?
Лера повернулась ко мне. Нет, она не плакала – глаза у нее были сухими, но в них была такая безнадежность, что я не выдержала и заглянула к ней в мысли. Обрушившаяся на меня оттуда лавина отчаяния смешалась с моими эмоциями в столь горький коктейль, что я несколько секунд пыталась безуспешно отделить свою тревогу от чужой.
— Да ничего… Знаете, — медленно произнесла соседка, — дела житейские. На работу зовут, а ребенок… приболел… Не с кем оставить.
— Так это не проблема, — оптимистично сказала я. — Давайте я посижу с…
— … Максимом. Нет, — девушка покачала головой. — Мне не удобно. К тому же…
— … вы меня почти не знаете, — продолжила я за нее. — Да уж. Согласна, мы едва знакомы. Я своего ребенка тоже постороннему человеку не доверила бы.
Я замолчала, переминаясь от неловкости момента.
— У вас есть дети? — спросила Лера безжизненным голосом, перебирая ключи.
— Нет. Но мне бы очень хотелось, — я вдруг вспомнила, что нахожусь в образы Жанны Могиляк и поспешно добавила, — если получится, конечно… уже…
— Все получится, — девушка вяло улыбнулась, все еще рассматривая ключи в руке , но словно не видя их. — Подождите.
Я не поняла, имеет ли она в виду мои перспективы материнства или предлагает зайти. Она наконец открыла дверь. Из квартиры на меня пахнуло специфическим больничным духом.
— Еще час, и я опоздала, — прошептала Лера, доставая из кармана телефон. — Впрочем, уже все равно. Давайте хоть чаю попьем. У меня вкусное печенье, я много пеку… когда дома сижу. Проходите на кухню.
Она прошла в комнату, а потом вернулась со словами:
— Спит.
Планировка квартир у нас была одинаковая, я нашла бедно обставленную, но чистую кухню с детским стульчиком у окна. Лера налила мне чаю. Чай был скверным, дешевым, я с трудом сделала несколько глотков, но печенье было вкусным, хоть и отдавало маргарином. В комнате захныкал ребенок, соседка убежала, комкая фартук, я слышала, как она тихонько что-то напевает. Звякнул телефон, Лера досадливо зашипела, быстро отключила звук, ушла в спальню и несколько минут говорила с кем-то. Когда она вернулась, я подумала, что она уже жалеет о том, что пригласила меня на чай. Но она встала у кухонной плиты, опустив глаза и, нервно сжимая и разжимая пальцы, сказала:
— Мне предлагают двенадцать тысяч за съемку. Если я выеду сейчас, то успею. Очень нужны деньги… Вы говорили, что можете…
— Я могу, — поспешно сказала я. — Совершенно не занята, посижу, сколько нужно.
— Сколько мы вам будем должны?
— Вы о чем? — я искренне возмутилась.
— Давайте, я заплачу. Нет? Тогда обращайтесь в любое время с любой просьбой, — она позволила себе робко улыбнуться. — Буду перед вами в долгу.
— Договорились, — сказала я.
Лера несколько раз звонила с фотосессии. Я отвечала, что ребенок спит, не плачет, а я смотрю фильм по ноутбуку. Максим и правда спал. Перед этим мы наигрались с ним в прятки и наелись йогурта. В семь вечера мне полагалось дать ему какое-то лекарство с тяжелым запахом, но я спустила его в унитаз. Лера еще несколько раз оставляла меня с Максимом. Мы с ней подружились: я рассказала ей о своей нелегкой стародевичьей судьбе, она, не вдаваясь в подробности, поделилась своей историей и сообщила о страшном диагнозе Максика. Я пять раз брала Максима на Холмы. Он даже научился там ходить, от моста прямо мне в руки, босиком по траве. В доме Леры воскресла надежда, а сама она становилась все задумчивее, я часто ловила на себе ее взгляды. В один прекрасный день я открыла Лере дверь, а та, пройдя в комнату, молча опустилась передо мной на колени. Я смотрела на нее, слушала ее мысли. Она знала, что я не совсем человек, хотя в ней не было ни капли нашей крови. Но она поняла. Если бы я в тот момент потребовала ее жизнь или душу, она бы их отдала. Я рассказала ей все, и с тех пор мы стали искать Аглаю вместе.
Я села в поезд. В плацкарт, не купе. Слушала людей, смеялась, подружилась с двумя симпатичными молодыми людьми, шести и восьми лет, пофлиртовала с бородатым путешественником – дауншифтером из Москвы, наелась вареной картошки с копченой рыбой и освоила новую карточную игру.
Тетя Лида к моему приезду напекла пирожков. Мы сидели на веранде, слушали цикад и разговаривали. Тетя Лида тяпнула рюмочку наливки собственного приготовления и размякла.
— Хорошо как, — сказала я. — Рекой пахнет, светлячки... Помнишь, как мы с Игорем светлячков ловили?
Я быстро заморгала, смахивая непрошеную слезу с ресниц.
—… Он был так мил. Немного… потерян. Жалость – иногда она подменяет собой любовь… Он говорил, что готов всю жизнь поклоняться мне как божеству, не надеясь ни на что взамен. Он был прекрасный любовник, опытный, несмотря на молодость. И каждый день будто бы отдавал всего себя… мне. Конечно, я видела, что он фейри, мечтала, что кровь сложится, что дети у нас будут сильными. И все-таки… Я не увидела нашего общего будущего… ощущение, что что-то не так, оно росло. Поблизости крутился зиф, я чувствовала и волновалась. А потом… мы были в постели… он заговорил о Холмах, об Ордене. А я словно почувствовала облегчение – вот она, его истинная суть, и отказалась, хотела уйти. До сих пор не пойму, почему он выстрелил мне в сердце, а не в голову. Как я выжила? Ничего не помню.
— Сеня рассказал Вере. Наверное, чтобы лишний раз припугнуть. Он не знал, что ты была еще жива. А Вера взяла с собой Антона и поехала в лес. Они сразу нашли то место, где ты была закопана заживо – жимолость выросла там за несколько часов. И расцвела. Вера тут же смекнула, что для нее – это шанс: ты могла выжить, обратиться к своему народу и избавить ее от Сени. А еще она могла использовать тебя как средство убеждения, козырь, чтобы уговорить фейри отвести ее отца на Холмы. Когда я появилась в доме, она долго ко мне присматривалась. И лишь когда убедилась, что со мной можно договориться и что как только я отведу Сеню на Холмы, тот меня убьет, решила открыться. Жаба был против, я ведь угрожала его обожаемому отцу. Вере пришлось его долго уговаривать. В ту ночь они с Антоном отвезли тебя к ее отцу в больницу. Тебе сделали операцию, извлекли пулю. Но ты начала светиться. Нельзя было оставлять тебя в больнице. Энергия стала вращаться… словно крылья… из лопаток по кругу… Я сама видела: ты лежала, и радуга трепетала вокруг тебя. Отец Веры очень хороший человек. Я отвела его на Холмы – у него саркома, сказались годы, проведенные с женой-зифой. Он забрал тебя домой, оборудовал дома палату из списанного оборудования. Они ухаживали за тобой, а Сергею Олеговичу становилось все хуже. Ты знала, что у зифов энергия вращается против часовой стрелки? И что они могут переходить с места на место через водную поверхность и зеркала, как мы по мостам? Жуть, правда? Вера пошла с нами – мы отнесли тебя вглубь земель, чтобы выгадать время. У нас было всего несколько часов до рассвета в человеческом мире. Сергея Олеговича мы оставили на склоне. Он тяжело перенес пребывание на Холмах, почти все время провел в полуобмороке. Надеюсь, с ним теперь все будет хорошо, я наведаюсь к ним пару раз, доведу лечение до конца. Представляешь, с неба спустился белый каландер и смотрел ему в глаза. Знаешь легенду? Если человек приговорен, каландер отводит взгляд, если еще может выздороветь – смотрит в глаза, пока тому не станет легче. Я волновалась за Веру. Но, видимо, мир сошел с ума: фейри убивают, а зифы бродят по Зеленым Лугам. Ей было плохо, но она терпела, ради отца… не знала, что зифы способны так любить.
Я замолчала, задохнувшись от воспоминаний: вот я несу Аглаю в чащу, бегу, не замечая ее тяжести, впрочем, она так худа, что весит не больше подростка. Меня мучает вопрос: если Холмы лечат, почему во время войны феи погибали в схватке с зифами? Выживет ли Аглая? Кажется, я говорю вслух, и Вера мрачно замечает:
— Потому что мы сражались не только с помощью оружия, но и с помощью врожденных сил. Но не бойся, полукровки гораздо сильнее Истинных в вопросах выживания. К тому же, я на вашей стороне.
— Куда мне теперь? — вдруг жалобно спросила Аглая. — Микелле, наверное, уже сдал мою квартиру другим людям.
— Останься здесь. Проведай мать. Я буду приходить. Тебе нужно восстановиться. Твой маскот рассыпался – ты была мертва несколько секунд, на операционном столе. Зимой, когда единороги сбросят рога, тебе будет чем заняться, ведь ты так прекрасно режешь из кости. Может, и я, наконец, закажу тебе «мементо мори». Знаешь, уже давно хочется влюбиться, — пошутила я.
Аглая не улыбнулась.
— Как мне теперь? — спросила она.
На этот вопрос я не смогла ответить.
Правило «закрепленного моста» - большая головная боль для любой фейри. Аглая рассказывала, что в детстве, помимо школьных задачек, ей приходилось решать тесты, заданные мамой-феей: просчитай самый простой путь туда-то, если у тебя столько-то закрепленных мостов.
Дело в том, что попасть куда-либо по мосту, не побывав там заранее, невозможно, по крайней мере, для полукровок. Только Истинные могут переходить, куда им вздумается, и то, извлекая образы мест из сознания людей. Поэтому у полукровок такое правило: хочешь куда-то вернуться – оставь там свой мостик.
К счастью, никакой опасности сдвинутые или вообще убранные мосты для фейри не представляют. Если в том месте, куда ты направляешься, кто-то убрал или повредил твой мост, ты просто туда не попадешь. Хорошо, что в свое время мне это объяснила Аглая. Иначе я бы голову сломала, гадая, почему хожу по только что сооруженному мостику взад-вперед, но никуда не перехожу. Нас, способных ходить по мирам, очень мало. Мы очень осторожны, иначе давно бы выдали себя. Отсюда вопрос: кого привлек Орден в качестве проводников на Холмы, кто согласился на предательство?
… В квартире в Красногорске роль моста у меня играла деревянная конструкция, купленная в магазине «Растительный мир»: длинная скамеечка и несколько металлических обручей под цветочные горшки. Можно было бы намалевать мост прямо на полу, но не тот у меня интерьер, и слава богу, что я не стала этого делать, учитывая последние события. В «плену» у Киприянова я боялась возвращаться в эту квартиру, не зная, сколько у Крысака доверенных людей и не поджидает ли меня здесь кто-нибудь. Теперь мне всегда придется быть очень осторожной. Но и прятаться до конца дней своих я не собираюсь.
Конечно же, Лера переставила многострадальный, свежезалитый питательным раствором циперус на скамейку, и я врезалась в него коленкой. Горшок зашатался, плеснул водой на пол, но я успела его подхватить. Прислушалась к звукам внизу, даже легла на пол, «сканируя» сознанием квартиру Леры. Никого.
Лера – свадебный фотограф. Сема – строитель. Максимке три года, он пока не ходит в садик, сегодня, наверное, как всегда у бабушки. Не хочу сейчас являться на глаза Лере – я устала. А впереди столько дел! Я провела в доме Киприянова несколько часов после тех событий. А потом ушла. Мне не было там больше места, уходя, я уносила с собой лишь чувство жалости. Удовлетворение принесло лишь выздоровление Сергея Олеговича. Отец Веры все это время сохранял полную невозмутимость, словно ему каждый день приходится оперировать девушек со свечением на спине и путешествовать сквозь миры. Но новость о том, что ему стоит воздержаться от близкого общения с дочерью, совершенно деморализовала его.
Я прошлась по своей квартире. Везде чисто. Лера навела порядок после разгрома, устроенного парнями Киприянова. Они здесь побывали не один раз, а разгромили все, скорее всего, после начала нашего с Крысаком противостояния. Об этом напоминает теперь только разбитый ноутбук на столе – Лера собрала все выпавшие из клавиатуры кнопки и аккуратно сложила кучкой, рядом записка: «Ну где ты? Я волнуюсь. Как объявишься – быстро ко мне». Нет, Лера, извини, не сейчас. Увидев тебя и Максимку, я размякну, захочу отдохнуть, а у меня еще столько всего впереди. Свой смартфон я нашла в тайнике на кухне – громилы не смогли его отыскать. Я подключила его к сети и стала с нетерпением ждать, когда значок батареи изменит свой цвет с красного на зеленый. Несколько сообщений от Игоря, ну, как всегда – просит денег. Пропущенные звонки от тети Лиды – ей нужно позвонить, она не умеет писать эсэмэски. Позвоню из поезда.
Я перешла в квартиру подруги, у нее тоже есть символический мостик – это коврик в комнате Максика, с рисунком в виде дорожек, рельсов и светофоров, мы с Лерой вместе его выбирали, с учетом моих пожеланий. Максим водит по нему машинки.
Тикали старомодные часы на серванте. Телевизор все тот же, старый, в холодильнике не густо. С моего последнего визита материальное положение семьи не слишком улучшилось. Зато на полках больше нет скопления бутылочек и блистеров с лекарствами, и все долги, насколько я знаю, выплачены. Лера никогда не примет от меня денежной помощи, но я хотя бы могу дарить подарки Максику. Я оставила Лере записку: «У меня все хорошо. Дело оказалось сложным, мне придется уехать. Оплачивай квартиру, деньги я переведу. Будь осторожна. Если вдруг заметишь что-то подозрительное, звони. Номер тот же. Настя».
По дороге на вокзал я попала в пробку. К счастью, до отправления поезда было еще несколько часов. Красногорск – небольшой городок, с узкими улицами и вечно неработающими светофорами. Я смотрела в окно и гадала, буду ли скучать. Буду. По Лере и Дому Киприянова.
Со своей соседкой снизу я познакомилась почти сразу же после переезда. В тот день я накупила в супермаркете кучу разных мелочей и ковыляла по лестнице вокруг шахты неработающего лифта, проклиная высокие ступеньки и аварийные службы. Если бы не женский голос, раздающийся с верхней лестничной площадки, я соорудила бы мост прямо с третьего этажа.
— Сёма, ну и ты меня пойми, — говорила женщина. — Ты же знаешь, я не могу сейчас отказаться от фотосессии, они мне потом ни одного заказа не дадут… Я знаю… Да понимаю я… Мама в больнице… Нет, не может… Ладно, ладно.
Я доплелась до четвертого этажа, изнемогая под тяжестью сумок. Поздоровалась. Девушку Леру из нижней квартиры я уже знала – отдавала ей почту, почему-то упорно попадающую в мой почтовый ящик. Я вымученно улыбнулась в ответ на приветствие соседки, та пошла следом за мной на свой этаж. В руке у нее была сумка-футляр, в таких носят фотооборудование. Грустно кивнув мне и ответив на несколько светских фраз о погоде и неработающем лифте, Лера подошла к своей двери, но почему-то не стала открывать ее. Я миновала соседку и украдкой смотрела, как она стоит, закрыв глаза ладонью, у двери, с приготовленными в руке ключами, а рука ее дрожит. Бросив покупки в коридоре у вешалки и заперев дверь, я спустилась вниз. Лера все еще была там, она боролась с рыданиями, отворачивая от меня лицо.
— Простите, — сказала я. — Что-то случилось?
Соседка помотала головой.
— Может, я могу помочь?
Лера повернулась ко мне. Нет, она не плакала – глаза у нее были сухими, но в них была такая безнадежность, что я не выдержала и заглянула к ней в мысли. Обрушившаяся на меня оттуда лавина отчаяния смешалась с моими эмоциями в столь горький коктейль, что я несколько секунд пыталась безуспешно отделить свою тревогу от чужой.
— Да ничего… Знаете, — медленно произнесла соседка, — дела житейские. На работу зовут, а ребенок… приболел… Не с кем оставить.
— Так это не проблема, — оптимистично сказала я. — Давайте я посижу с…
— … Максимом. Нет, — девушка покачала головой. — Мне не удобно. К тому же…
— … вы меня почти не знаете, — продолжила я за нее. — Да уж. Согласна, мы едва знакомы. Я своего ребенка тоже постороннему человеку не доверила бы.
Я замолчала, переминаясь от неловкости момента.
— У вас есть дети? — спросила Лера безжизненным голосом, перебирая ключи.
— Нет. Но мне бы очень хотелось, — я вдруг вспомнила, что нахожусь в образы Жанны Могиляк и поспешно добавила, — если получится, конечно… уже…
— Все получится, — девушка вяло улыбнулась, все еще рассматривая ключи в руке , но словно не видя их. — Подождите.
Я не поняла, имеет ли она в виду мои перспективы материнства или предлагает зайти. Она наконец открыла дверь. Из квартиры на меня пахнуло специфическим больничным духом.
— Еще час, и я опоздала, — прошептала Лера, доставая из кармана телефон. — Впрочем, уже все равно. Давайте хоть чаю попьем. У меня вкусное печенье, я много пеку… когда дома сижу. Проходите на кухню.
Она прошла в комнату, а потом вернулась со словами:
— Спит.
Планировка квартир у нас была одинаковая, я нашла бедно обставленную, но чистую кухню с детским стульчиком у окна. Лера налила мне чаю. Чай был скверным, дешевым, я с трудом сделала несколько глотков, но печенье было вкусным, хоть и отдавало маргарином. В комнате захныкал ребенок, соседка убежала, комкая фартук, я слышала, как она тихонько что-то напевает. Звякнул телефон, Лера досадливо зашипела, быстро отключила звук, ушла в спальню и несколько минут говорила с кем-то. Когда она вернулась, я подумала, что она уже жалеет о том, что пригласила меня на чай. Но она встала у кухонной плиты, опустив глаза и, нервно сжимая и разжимая пальцы, сказала:
— Мне предлагают двенадцать тысяч за съемку. Если я выеду сейчас, то успею. Очень нужны деньги… Вы говорили, что можете…
— Я могу, — поспешно сказала я. — Совершенно не занята, посижу, сколько нужно.
— Сколько мы вам будем должны?
— Вы о чем? — я искренне возмутилась.
— Давайте, я заплачу. Нет? Тогда обращайтесь в любое время с любой просьбой, — она позволила себе робко улыбнуться. — Буду перед вами в долгу.
— Договорились, — сказала я.
Лера несколько раз звонила с фотосессии. Я отвечала, что ребенок спит, не плачет, а я смотрю фильм по ноутбуку. Максим и правда спал. Перед этим мы наигрались с ним в прятки и наелись йогурта. В семь вечера мне полагалось дать ему какое-то лекарство с тяжелым запахом, но я спустила его в унитаз. Лера еще несколько раз оставляла меня с Максимом. Мы с ней подружились: я рассказала ей о своей нелегкой стародевичьей судьбе, она, не вдаваясь в подробности, поделилась своей историей и сообщила о страшном диагнозе Максика. Я пять раз брала Максима на Холмы. Он даже научился там ходить, от моста прямо мне в руки, босиком по траве. В доме Леры воскресла надежда, а сама она становилась все задумчивее, я часто ловила на себе ее взгляды. В один прекрасный день я открыла Лере дверь, а та, пройдя в комнату, молча опустилась передо мной на колени. Я смотрела на нее, слушала ее мысли. Она знала, что я не совсем человек, хотя в ней не было ни капли нашей крови. Но она поняла. Если бы я в тот момент потребовала ее жизнь или душу, она бы их отдала. Я рассказала ей все, и с тех пор мы стали искать Аглаю вместе.
ГЛАВА 12
Я села в поезд. В плацкарт, не купе. Слушала людей, смеялась, подружилась с двумя симпатичными молодыми людьми, шести и восьми лет, пофлиртовала с бородатым путешественником – дауншифтером из Москвы, наелась вареной картошки с копченой рыбой и освоила новую карточную игру.
Тетя Лида к моему приезду напекла пирожков. Мы сидели на веранде, слушали цикад и разговаривали. Тетя Лида тяпнула рюмочку наливки собственного приготовления и размякла.
— Хорошо как, — сказала я. — Рекой пахнет, светлячки... Помнишь, как мы с Игорем светлячков ловили?
