Наследница с большой дороги
Этот квартал Тридента назывался Ржавым портом, в отличие от официального, Золотого, этот и портом давно не был, а был местом обитания всякой дряни и швали, в других частях столицы не прижившейся. Ржавые посудины, плещущиеся в стоячей воде у покосившихся пирсов, сложенные из обломков хибары, кучи мусора, вонь, шум, грязь и давящее ощущение постоянной опасности. Юный лорд Вилидор эту опасность ощущал, как и вонь и некий странный азарт, что заставляет нас смотреть на вещи в общем-то противные. Он остановился у вывески «Ржавый крюк». Таверна выглядела так, будто держалась исключительно на слоях вековой ржавчины и молитвах местных пьяниц.
— Экая дыра, — пробормотал аристократ в надушенный платок и толкнул дверь.
В самом дальнем углу, за столом, который, в прошлой своей жизни был винным бочонком, сидела фигура в глубоком капюшоне. Больше посетителей не было. Вилидор развязно кивнул трактирщику, испуганно вытащившемуся на него единственным глазом, пересек залу и протянул, не убирая от лица спасительного платочка:
— Ты — тот самый наемник по кличке Кот? Кланяйся, болван. Где твои манеры?
Капюшон дрогнул, из-под него зевнули и негромко засмеялись:
— Мои манеры, дражайший лорд, там, где вам не захотелось бы их искать. И, будьте любезны, не пытайтесь выбить из-под меня табурет. Сейчас вам кажется это прекрасной идеей, но, поверьте…
Вилидор попытался, но табурет оказался приколочен к дощатому полу.
— Прекратите орать, — велел Кот, — успокойтесь и сядьте, не здесь чуть подальше. Ваши духи… Простите, от запаха лаванды у меня зудят пальцы, а когда у меня зудят пальцы… в округе обычно где-нибудь что-нибудь самопроизвольно детонирует.
Эту информацию лорд Вилидор решил на практике не проверять. Сел, куда указали.
— Итак, — наемник откинул капюшон, — ближе к делу. Она…
— Персона, имени которой мы называть не смеем, — испуганно перебил аристократ, успев подумать, что Кот потрясающе красив и недаром ходят слухи о…
— Чего хочет эта персона? — наемник убрал за ухо ярко-рыжий локон и бросил быстрый взгляд в сторону трактирщика.
Тот намек понял, убрался из залы. Вилидор выложил на стол тяжелый перстень с печаткой в виде цветка амарилиса, заключенного в терновый венец.
— Она напоминает, что есть долги, которые нельзя закрыть золотом, только услугой.
— Лишнее напоминание, — Кот смотрел на перстень с явным отвращением.
— Вы отправитесь в долину Лимисам и разыщите некую леди Кассандру…
И лорд Вилидор изложил задание слово в слово. Наемник задумчиво барабанил пальцами по столу:
— Мне казалось, что к… наша с вами таинственная персона давным-давно избавилась от всех случайных наследников. Кассандра, Лимисам… Экая дыра…
Мой покойный хозяин Оскопиус говаривал, помнится: «Хочешь сделать хорошо, делай это сам». И прав же был, старый обманщик! Не поручи я Мод добывать нам одежду, не сидела бы сейчас на пригорке и не нервничала бы. Да где же ее носит? Я сидела под стенами монастыря с полудня, подремать даже успела, перекусить и двести раз пожалеть о том, что не отправилась умасливать монахинь сама. Но кто-то должен был присматривать за Сариком, Мод он не слушается абсолютно, а сколько проблем может устроить боевой бахур в сельской идиллии, мы знали не понаслышке. Полная кличка моего бахура — Сарганатас, в честь демона-разрушителя, генерала адской армии, достался он мне уже таким — пафосно поименованным и абсолютно невоспитанным. Сарик ненавидел стога, изгороди, небольшие строения, других бахуров и деревья, хоть немного похожие на стога или изгороди. А то, что он ненавидел, требовало немедленного уничтожения. Сегодня опасности могли подвергнуться скирды соломы, огород и пасека — несколько десятков плетеных ульев, установленных прямо на траве.
— Только попробуй, — сказала я Сарику, с невинным видом прогуливающемуся вдоль изгороди, — у пчел сезонное бешенство, а то, что от тебя останется после драки с роем, я отдам жрицам целомудрия на развес.
Бахур хотел попробовать, пчел он тоже ненавидел. А чего они? Жалятся, жужжат, домики у них еще эти отвратительные. В глазах плескалось боевое безумие, ноздри раздувались, под вздернутой черной губой с зубов капала слюна.
— Нельзя! — рявкнула я. — Фу! Плохой бахур! — и шлепнула ладонью по мохнатому крупу.
Сарик обиделся. Боевого скакуна по попе? Какое неуважение! Замычал, похрапел, но от утешительного яблочка не отказался.
— Вон то дерево, — махнула я обслюнявленной рукой, — выглядит так, будто нарывается на неприятности. Ату его, давай.
Сарганатас бросился к наглому растению со всех копыт, скоро витые рога ударили ствол, а на землю посыпались сотни блестящих желудей. Решив, что выиграла достаточно времени, я зашагала ко входу в монастырь. Если Мод попалась… Ведь сто раз предупреждала, нельзя у целомудренных жриц воровать… Нет, двести… Но Мод уже бежала ко мне по подвесному мосту.
— Мышка, прекрати дуться. Да, долго… Нет, не украла, все по-честному, заплатила целомудренной жрице-прачке…
Истошный скрип возвестил о подъеме моста, ворота монастыря захлопнулись, решетка опустилась. Мод оглянулась, схватила мое плечо:
— Убираемся, они петь сейчас начнут.
И они действительно начали. Песнопения целомудренных жриц обители святой Омлены исполнялись на такой низкой частоте, что вызывали у неосторожных слушателей дискомфорт, иногда панику. У моего бахура они вызывали желание подпевать. Сарганатас мычал все время, пока мы отдалялись от монастыря по извилистой горной тропинке. Мод сидела позади меня на спине бахура и стонала:
— Быстрее, у меня кровь из ушей сейчас пойдет.
Она понимала, что торопиться опасно, если Сарик поскользнется, костей нам всем троим не собрать, жаловалась просто чтоб отвлечься.
— В деревне нас никто не предупредил, что монастырь обряды собирается оправлять, — пробормотала я. — Почему? Да и не время, кажется.
— Есть такое слово, «флуктуации»? — спросила Мод.
— Предположим.
— Целомудренная жрица—прачка сказала, флуктуации неправильные, поэтому монастырь решил пораньше на зиму законопатиться, чтоб флуктуации поправить.
— Ерунду она тебе сказала, — фыркнула я, — «флуктуация» — значит — «отклонение», целомудренные жрицы отклонения поправлять собрались?
— Магические флуктуации, — подчеркнула Мод первое слово. — Можно подумать, ты в магии понимаешь.
— В магии может и не слишком, а вот в значении слов побольше какой-то жрицы-прачки.
— Ого! Наша ученая мышь кого-то вздумала честным трудом попрекать? Прачки тебе не нравятся?
Пришлось извиняться, говорить, что имела в виду вовсе не это.
Тем временем Сарик перестал мычать, сошел с тропы на небольшую полянку и сунул морду в ручей. Мы отдалились от монастыря на достаточное расстояние, чтоб сделать привал.
Мод развернула тючок с добычей. Вуали целомудренных сестер были плотными и непрозрачными, кроме небольшого тонкотканного окошка, которое, суды по всему, нужно было расположить напротив глаз. Вуаль крепилась к плоской плетенной шляпе. Я надела шляпу, набросила на себя ткань.
— Как они в этом ходят, Сарганатас их побери?
— О, их походка — отдельное искусство, — рассмеялась Мод, — сейчас покажу.
Она достала другую вуаль и шляпу из-под плаща, отбежала на десяток шагов, набросила на себя ткань и двинулась обратно ко мне. Выглядело страшновато, умом я понимала, что, скорее всего, Мод просто семенит, но глаза меня убеждали, что летит, скользит над землей, ее не касаясь, как какой-то призрак.
— Браво! Только не говори, что ради этой науки пол дня в монастыре убила.
— Злая ты, — вздохнула сестра, снимая шляпу, — доброго слова от тебя не дождешься.
— Расплачься еще, — подначила я, — давненько сцен со слезами не исполняла.
Мод действительно умеет плакать по желанию, как впрочем и смеяться и выражать целую гамму чувств, в момент демонстрации вовсе ею не испытываемых.
— О небеса, — прошептала она отчетливым сценическим шепотом, — вас призываю в свидетели…
Синие глаза Мод наполнились влагой, но вдруг она моргнула и спросила обычным тоном:
— Как назвать человека, у которого по шесть пальцев на руках?
— Полидакт, — ответила я, рассудив, что вряд ли вопрос обращен к богам.
— Правильно, она так же говорила.
— Кто?
— Шестипалая жрица Персиваль.
— Персиваль?
— По сравнению с многопальцевостью, мужское имя — мелочь, — отмахнулась Мод. — И кто бы тут…
Я перебила:
— Давай ка двигаться в путь, мы и так много времени потеряли, натягивай вуаль.
— Ее лентой надо к шляпе крепить, — вспомнила сестра, доставая из кармана кусок кружева. — Помоги.
На ее ленте было вышито: «Джейн», на моей, кажется, «Кассандра». Кроме имен наши с Мод вуали ничем не отличались.
До заката мы планировали достичь моста через Чернолесное ущелье, больше нигде не задерживаясь. Сарик чинно цокал по дороге, мы, «жрицы» в вуалях чинно восседали на его спине и благословляли немногочисленных встречных путников. Целомудренных сестер цитадели Омлены здесь уважали. Мод, как обычно, болтала.
— Мне вдруг в голову пришло… Помнишь байку, что будто бы сестер-монахинь их святая бережет, поэтому ни один мужчина в монастырь зайти не может?
Ответа не требовалось, даже кивать не пришлось. Теплое осеннее солнышко ласкало мои босые ноги… почему босые? Да потому что, вытаскивая из ручья резвящегося бахура осторожнее надо быть, иначе полные сапоги воды зачерпнешь. Солнце пригревало, я почти задремала.
— Мужчина не может зайти, — повторила Мод. — А если может, но при пересечении некой… магической границы, мужчиной быть перестает? Такая себе магическая кастрация? Есть же такое слово? И куда оно девается?
— Слово? — вяло переспросила я.
— Хозяйство! Куда девается мужское хозяйство при оскоплении?
— Куда?
— Перемещается в другую часть тела, например, в ладонь!
Я прыснула, потом ойкнула от тычка в спину.
— У жрицы Персиваль по шесть пальцев на руках! И голос такой, знаешь ли, не женский. Да прекрати ты ржать, Мышь! Это полная драматизма коллизия. И вполне реальная.
Я могла возразить, могла призвать в свидетели современную науку, но мне было лень. Магическая кастрация — это то, что много лет назад с детьми гаротов делали, чтоб не размножились и магию свою противоестественную дальше не передали. Внешне это почти не заметно, ну волосы на лице не растут, голос тонкий, кожа гладкая, но это все из мужчины женщину не делает…
— Ученая мышь из Тридента умнее любого студента, сожрала сто книг, все узнала из них, сто первая стала десертом, — напевала Мод, когда я проснулась.
Солнце почти скрылось за хребтом Черных гор, но, судя по звукам бурлящей неподалеку воды, дневной цели мы почти достигли, по дну ущелья бежала река. Быстро темнело, я подумала было, что безопаснее заночевать на этой стороне, но посмотрев на мост, передумала. Конструкция казалась прочной, к тому же, была освещена двумя вечными малефитовыми фонарями.
— А еще говорят, что наместник Нобельбор о подопечном населении не заботится, — протянула Мод, — врут. Вон, бесценного малефита для нас сирых не пожалел.
Я пожала плечами:
— Единственная дорога в Цитадель, думаю, таким образом наместник уважение к жрицам демонстрирует. Ну, или хвастается.
— Или и то и другое одновременно, — поддержала Мод. — Вперед?
Сарик двинулся с неохотой, прядал ушами, хрипел. Я тоже ощутила тревогу, что-то неявное, витающее в воздухе. Может, дело в малефите, демон его раздери? Волшебный минерал ядовит, особенно опасны продукты его горения, именно поэтому в домашнем хозяйстве живого огня он никогда не заменит. Нет, я чувствовала взгляд, человека или животного, непонятно, но на меня кто-то смотрел из темноты.
Я стукнула пяткой бахура, чтоб он чуть развернул корпус, скомандовала Мод:
— Вниз, пешком переходи.
Она спрыгнула на землю, я не отрывала взгляда от ее белоснежной фигуры. Это был особый взгляд, для опасных ситуаций, я одновременно видела Мод, семенящую по мосту, заросли справа, скалы и кусты слева, ни единой ветки нигде не шевельнулось. Фальшивая тревога? Сарик замычал, издали донеслось ответное мычание. По дороге ехали всадники, сейчас я слышала и звук копыт. Мод махнула мне рукой, достигнув жругой стороны ущелья. Переждать? Пропустить встречный отряд? Ага, разбежались! Я, между прочим, жрица святой Омлены, персона такой важности, что никому дороги уступать не должна. Ну, разве что самому герцогу, ну или его правой руке лорду-рифу. Поправив вуаль, я скомандовала бахуру «вперед» и с достоинством въехала на мост. Мод все махала. Так это она не мне, это она благословляет кого-то… кого-то в черных с золотом доспехах герцогской стражи. Мышиное дерьмо! Вон тот самый высокий из них, в плаще, это же сам лорд-риф Хуго по прозвищу Камень, гроза всех разбойников от западных пустошей до восточных пиков. Стражники спешились, склонились перед Мод, лорд Хуго любезничать не стал, остался в седле, бросая недовольные взгляды в мою сторону. «Торопится, — решила я, — разбойников, наверное, каких-нибудь преследует», и скомандовала Сарику «парадный шаг». Бахур стал торжественно поднимать копыта, вынося передние ноги параллельно земле. Это было красиво и чудовищно медленно. Черные глаза лорда Хуго прожигали дыры в моей вуали. Красивые глаза, наш риф вообще красавчик, яркий брюнет с гладкими длинными волосами, даже свежий шрам его не портит, хотя шрам приличный — от брови через глаз и щеку до самого подбородка, как будто кто-то ножом пытался Хуго левый глаз выковырять.
— Флуктуации, сынок, магические, — донесся до меня голос Мод, совершенно на ее обычный голос не похожий, она отвечала на вопрос одного из стражников надтреснутым старушечьим фальцетом, — из-за этих флуктуаций, будь они неладны, пришлось раньше монастырь закупорить. А я, что я… Матушка-настоятельница так и говорит, отправляйся, говорит, Джейн, сопроводи послушницу Кассандру…
Лорд Хуго обернулся:
— Леди Кассандра?
— Леди, конечно леди, — не стала спорить Мод. — А мне-то внучочков повидать, а матушка-настоятельница…
Я, решив, что представление затянулось, ускорила Сарика ударом пятки. Мод вдруг умолкла, пошатнулась, почти сразу же мою щиколотку обожгло болью. Дурацкая вуаль мешала, я ее сдернула, подол намок от крови, из ноги торчала короткая стрела. «Арбалет — оружие трусов, — подумала я, — из засады, справа от моста, кусты и камень-валун на улей похожий. Как я могла так сплоховать?» И потеряла сознание.
Комната была незнакомой — девичья крошечная спаленка, в каких мне ночевать никогда не приходилось, полог, гобелены на стенах, узкое окно приоткрыто, массивная дверь, напротив. Я села на постели, откинула одеяло. Перевязали меня тщательно, сквозь ткань бинта проступало пятно крови, но уже коричневой, свернувшейся, нога сильно распухла. Я пошевелила пальцами, повертела ступней, идти смогу. Вот только куда идти и в чем? Не в ночной же сорочке, которая на мне сейчас? Ночная сорочка! Пф-ф! Я слезла с кровати, проковыляла к окну.
Высоко, внизу — хозяйственный двор, снуют люди, в строение с дымящейся трубой тащит охапку хвороста подросток, дородная тетка сидит на ступеньке, ощипывает птицу.
Тетка подняла глаза от работы, заметила меня и крикнула:
— Ну-ка, Тьюки, сбегай, бабуле Джейн передай, что подопечная ее проснулась!
Этот квартал Тридента назывался Ржавым портом, в отличие от официального, Золотого, этот и портом давно не был, а был местом обитания всякой дряни и швали, в других частях столицы не прижившейся. Ржавые посудины, плещущиеся в стоячей воде у покосившихся пирсов, сложенные из обломков хибары, кучи мусора, вонь, шум, грязь и давящее ощущение постоянной опасности. Юный лорд Вилидор эту опасность ощущал, как и вонь и некий странный азарт, что заставляет нас смотреть на вещи в общем-то противные. Он остановился у вывески «Ржавый крюк». Таверна выглядела так, будто держалась исключительно на слоях вековой ржавчины и молитвах местных пьяниц.
— Экая дыра, — пробормотал аристократ в надушенный платок и толкнул дверь.
В самом дальнем углу, за столом, который, в прошлой своей жизни был винным бочонком, сидела фигура в глубоком капюшоне. Больше посетителей не было. Вилидор развязно кивнул трактирщику, испуганно вытащившемуся на него единственным глазом, пересек залу и протянул, не убирая от лица спасительного платочка:
— Ты — тот самый наемник по кличке Кот? Кланяйся, болван. Где твои манеры?
Капюшон дрогнул, из-под него зевнули и негромко засмеялись:
— Мои манеры, дражайший лорд, там, где вам не захотелось бы их искать. И, будьте любезны, не пытайтесь выбить из-под меня табурет. Сейчас вам кажется это прекрасной идеей, но, поверьте…
Вилидор попытался, но табурет оказался приколочен к дощатому полу.
— Прекратите орать, — велел Кот, — успокойтесь и сядьте, не здесь чуть подальше. Ваши духи… Простите, от запаха лаванды у меня зудят пальцы, а когда у меня зудят пальцы… в округе обычно где-нибудь что-нибудь самопроизвольно детонирует.
Эту информацию лорд Вилидор решил на практике не проверять. Сел, куда указали.
— Итак, — наемник откинул капюшон, — ближе к делу. Она…
— Персона, имени которой мы называть не смеем, — испуганно перебил аристократ, успев подумать, что Кот потрясающе красив и недаром ходят слухи о…
— Чего хочет эта персона? — наемник убрал за ухо ярко-рыжий локон и бросил быстрый взгляд в сторону трактирщика.
Тот намек понял, убрался из залы. Вилидор выложил на стол тяжелый перстень с печаткой в виде цветка амарилиса, заключенного в терновый венец.
— Она напоминает, что есть долги, которые нельзя закрыть золотом, только услугой.
— Лишнее напоминание, — Кот смотрел на перстень с явным отвращением.
— Вы отправитесь в долину Лимисам и разыщите некую леди Кассандру…
И лорд Вилидор изложил задание слово в слово. Наемник задумчиво барабанил пальцами по столу:
— Мне казалось, что к… наша с вами таинственная персона давным-давно избавилась от всех случайных наследников. Кассандра, Лимисам… Экая дыра…
Глава 1. Чужое кружево
Мой покойный хозяин Оскопиус говаривал, помнится: «Хочешь сделать хорошо, делай это сам». И прав же был, старый обманщик! Не поручи я Мод добывать нам одежду, не сидела бы сейчас на пригорке и не нервничала бы. Да где же ее носит? Я сидела под стенами монастыря с полудня, подремать даже успела, перекусить и двести раз пожалеть о том, что не отправилась умасливать монахинь сама. Но кто-то должен был присматривать за Сариком, Мод он не слушается абсолютно, а сколько проблем может устроить боевой бахур в сельской идиллии, мы знали не понаслышке. Полная кличка моего бахура — Сарганатас, в честь демона-разрушителя, генерала адской армии, достался он мне уже таким — пафосно поименованным и абсолютно невоспитанным. Сарик ненавидел стога, изгороди, небольшие строения, других бахуров и деревья, хоть немного похожие на стога или изгороди. А то, что он ненавидел, требовало немедленного уничтожения. Сегодня опасности могли подвергнуться скирды соломы, огород и пасека — несколько десятков плетеных ульев, установленных прямо на траве.
— Только попробуй, — сказала я Сарику, с невинным видом прогуливающемуся вдоль изгороди, — у пчел сезонное бешенство, а то, что от тебя останется после драки с роем, я отдам жрицам целомудрия на развес.
Бахур хотел попробовать, пчел он тоже ненавидел. А чего они? Жалятся, жужжат, домики у них еще эти отвратительные. В глазах плескалось боевое безумие, ноздри раздувались, под вздернутой черной губой с зубов капала слюна.
— Нельзя! — рявкнула я. — Фу! Плохой бахур! — и шлепнула ладонью по мохнатому крупу.
Сарик обиделся. Боевого скакуна по попе? Какое неуважение! Замычал, похрапел, но от утешительного яблочка не отказался.
— Вон то дерево, — махнула я обслюнявленной рукой, — выглядит так, будто нарывается на неприятности. Ату его, давай.
Сарганатас бросился к наглому растению со всех копыт, скоро витые рога ударили ствол, а на землю посыпались сотни блестящих желудей. Решив, что выиграла достаточно времени, я зашагала ко входу в монастырь. Если Мод попалась… Ведь сто раз предупреждала, нельзя у целомудренных жриц воровать… Нет, двести… Но Мод уже бежала ко мне по подвесному мосту.
— Мышка, прекрати дуться. Да, долго… Нет, не украла, все по-честному, заплатила целомудренной жрице-прачке…
Истошный скрип возвестил о подъеме моста, ворота монастыря захлопнулись, решетка опустилась. Мод оглянулась, схватила мое плечо:
— Убираемся, они петь сейчас начнут.
И они действительно начали. Песнопения целомудренных жриц обители святой Омлены исполнялись на такой низкой частоте, что вызывали у неосторожных слушателей дискомфорт, иногда панику. У моего бахура они вызывали желание подпевать. Сарганатас мычал все время, пока мы отдалялись от монастыря по извилистой горной тропинке. Мод сидела позади меня на спине бахура и стонала:
— Быстрее, у меня кровь из ушей сейчас пойдет.
Она понимала, что торопиться опасно, если Сарик поскользнется, костей нам всем троим не собрать, жаловалась просто чтоб отвлечься.
— В деревне нас никто не предупредил, что монастырь обряды собирается оправлять, — пробормотала я. — Почему? Да и не время, кажется.
— Есть такое слово, «флуктуации»? — спросила Мод.
— Предположим.
— Целомудренная жрица—прачка сказала, флуктуации неправильные, поэтому монастырь решил пораньше на зиму законопатиться, чтоб флуктуации поправить.
— Ерунду она тебе сказала, — фыркнула я, — «флуктуация» — значит — «отклонение», целомудренные жрицы отклонения поправлять собрались?
— Магические флуктуации, — подчеркнула Мод первое слово. — Можно подумать, ты в магии понимаешь.
— В магии может и не слишком, а вот в значении слов побольше какой-то жрицы-прачки.
— Ого! Наша ученая мышь кого-то вздумала честным трудом попрекать? Прачки тебе не нравятся?
Пришлось извиняться, говорить, что имела в виду вовсе не это.
Тем временем Сарик перестал мычать, сошел с тропы на небольшую полянку и сунул морду в ручей. Мы отдалились от монастыря на достаточное расстояние, чтоб сделать привал.
Мод развернула тючок с добычей. Вуали целомудренных сестер были плотными и непрозрачными, кроме небольшого тонкотканного окошка, которое, суды по всему, нужно было расположить напротив глаз. Вуаль крепилась к плоской плетенной шляпе. Я надела шляпу, набросила на себя ткань.
— Как они в этом ходят, Сарганатас их побери?
— О, их походка — отдельное искусство, — рассмеялась Мод, — сейчас покажу.
Она достала другую вуаль и шляпу из-под плаща, отбежала на десяток шагов, набросила на себя ткань и двинулась обратно ко мне. Выглядело страшновато, умом я понимала, что, скорее всего, Мод просто семенит, но глаза меня убеждали, что летит, скользит над землей, ее не касаясь, как какой-то призрак.
— Браво! Только не говори, что ради этой науки пол дня в монастыре убила.
— Злая ты, — вздохнула сестра, снимая шляпу, — доброго слова от тебя не дождешься.
— Расплачься еще, — подначила я, — давненько сцен со слезами не исполняла.
Мод действительно умеет плакать по желанию, как впрочем и смеяться и выражать целую гамму чувств, в момент демонстрации вовсе ею не испытываемых.
— О небеса, — прошептала она отчетливым сценическим шепотом, — вас призываю в свидетели…
Синие глаза Мод наполнились влагой, но вдруг она моргнула и спросила обычным тоном:
— Как назвать человека, у которого по шесть пальцев на руках?
— Полидакт, — ответила я, рассудив, что вряд ли вопрос обращен к богам.
— Правильно, она так же говорила.
— Кто?
— Шестипалая жрица Персиваль.
— Персиваль?
— По сравнению с многопальцевостью, мужское имя — мелочь, — отмахнулась Мод. — И кто бы тут…
Я перебила:
— Давай ка двигаться в путь, мы и так много времени потеряли, натягивай вуаль.
— Ее лентой надо к шляпе крепить, — вспомнила сестра, доставая из кармана кусок кружева. — Помоги.
На ее ленте было вышито: «Джейн», на моей, кажется, «Кассандра». Кроме имен наши с Мод вуали ничем не отличались.
До заката мы планировали достичь моста через Чернолесное ущелье, больше нигде не задерживаясь. Сарик чинно цокал по дороге, мы, «жрицы» в вуалях чинно восседали на его спине и благословляли немногочисленных встречных путников. Целомудренных сестер цитадели Омлены здесь уважали. Мод, как обычно, болтала.
— Мне вдруг в голову пришло… Помнишь байку, что будто бы сестер-монахинь их святая бережет, поэтому ни один мужчина в монастырь зайти не может?
Ответа не требовалось, даже кивать не пришлось. Теплое осеннее солнышко ласкало мои босые ноги… почему босые? Да потому что, вытаскивая из ручья резвящегося бахура осторожнее надо быть, иначе полные сапоги воды зачерпнешь. Солнце пригревало, я почти задремала.
— Мужчина не может зайти, — повторила Мод. — А если может, но при пересечении некой… магической границы, мужчиной быть перестает? Такая себе магическая кастрация? Есть же такое слово? И куда оно девается?
— Слово? — вяло переспросила я.
— Хозяйство! Куда девается мужское хозяйство при оскоплении?
— Куда?
— Перемещается в другую часть тела, например, в ладонь!
Я прыснула, потом ойкнула от тычка в спину.
— У жрицы Персиваль по шесть пальцев на руках! И голос такой, знаешь ли, не женский. Да прекрати ты ржать, Мышь! Это полная драматизма коллизия. И вполне реальная.
Я могла возразить, могла призвать в свидетели современную науку, но мне было лень. Магическая кастрация — это то, что много лет назад с детьми гаротов делали, чтоб не размножились и магию свою противоестественную дальше не передали. Внешне это почти не заметно, ну волосы на лице не растут, голос тонкий, кожа гладкая, но это все из мужчины женщину не делает…
— Ученая мышь из Тридента умнее любого студента, сожрала сто книг, все узнала из них, сто первая стала десертом, — напевала Мод, когда я проснулась.
Солнце почти скрылось за хребтом Черных гор, но, судя по звукам бурлящей неподалеку воды, дневной цели мы почти достигли, по дну ущелья бежала река. Быстро темнело, я подумала было, что безопаснее заночевать на этой стороне, но посмотрев на мост, передумала. Конструкция казалась прочной, к тому же, была освещена двумя вечными малефитовыми фонарями.
— А еще говорят, что наместник Нобельбор о подопечном населении не заботится, — протянула Мод, — врут. Вон, бесценного малефита для нас сирых не пожалел.
Я пожала плечами:
— Единственная дорога в Цитадель, думаю, таким образом наместник уважение к жрицам демонстрирует. Ну, или хвастается.
— Или и то и другое одновременно, — поддержала Мод. — Вперед?
Сарик двинулся с неохотой, прядал ушами, хрипел. Я тоже ощутила тревогу, что-то неявное, витающее в воздухе. Может, дело в малефите, демон его раздери? Волшебный минерал ядовит, особенно опасны продукты его горения, именно поэтому в домашнем хозяйстве живого огня он никогда не заменит. Нет, я чувствовала взгляд, человека или животного, непонятно, но на меня кто-то смотрел из темноты.
Я стукнула пяткой бахура, чтоб он чуть развернул корпус, скомандовала Мод:
— Вниз, пешком переходи.
Она спрыгнула на землю, я не отрывала взгляда от ее белоснежной фигуры. Это был особый взгляд, для опасных ситуаций, я одновременно видела Мод, семенящую по мосту, заросли справа, скалы и кусты слева, ни единой ветки нигде не шевельнулось. Фальшивая тревога? Сарик замычал, издали донеслось ответное мычание. По дороге ехали всадники, сейчас я слышала и звук копыт. Мод махнула мне рукой, достигнув жругой стороны ущелья. Переждать? Пропустить встречный отряд? Ага, разбежались! Я, между прочим, жрица святой Омлены, персона такой важности, что никому дороги уступать не должна. Ну, разве что самому герцогу, ну или его правой руке лорду-рифу. Поправив вуаль, я скомандовала бахуру «вперед» и с достоинством въехала на мост. Мод все махала. Так это она не мне, это она благословляет кого-то… кого-то в черных с золотом доспехах герцогской стражи. Мышиное дерьмо! Вон тот самый высокий из них, в плаще, это же сам лорд-риф Хуго по прозвищу Камень, гроза всех разбойников от западных пустошей до восточных пиков. Стражники спешились, склонились перед Мод, лорд Хуго любезничать не стал, остался в седле, бросая недовольные взгляды в мою сторону. «Торопится, — решила я, — разбойников, наверное, каких-нибудь преследует», и скомандовала Сарику «парадный шаг». Бахур стал торжественно поднимать копыта, вынося передние ноги параллельно земле. Это было красиво и чудовищно медленно. Черные глаза лорда Хуго прожигали дыры в моей вуали. Красивые глаза, наш риф вообще красавчик, яркий брюнет с гладкими длинными волосами, даже свежий шрам его не портит, хотя шрам приличный — от брови через глаз и щеку до самого подбородка, как будто кто-то ножом пытался Хуго левый глаз выковырять.
— Флуктуации, сынок, магические, — донесся до меня голос Мод, совершенно на ее обычный голос не похожий, она отвечала на вопрос одного из стражников надтреснутым старушечьим фальцетом, — из-за этих флуктуаций, будь они неладны, пришлось раньше монастырь закупорить. А я, что я… Матушка-настоятельница так и говорит, отправляйся, говорит, Джейн, сопроводи послушницу Кассандру…
Лорд Хуго обернулся:
— Леди Кассандра?
— Леди, конечно леди, — не стала спорить Мод. — А мне-то внучочков повидать, а матушка-настоятельница…
Я, решив, что представление затянулось, ускорила Сарика ударом пятки. Мод вдруг умолкла, пошатнулась, почти сразу же мою щиколотку обожгло болью. Дурацкая вуаль мешала, я ее сдернула, подол намок от крови, из ноги торчала короткая стрела. «Арбалет — оружие трусов, — подумала я, — из засады, справа от моста, кусты и камень-валун на улей похожий. Как я могла так сплоховать?» И потеряла сознание.
Комната была незнакомой — девичья крошечная спаленка, в каких мне ночевать никогда не приходилось, полог, гобелены на стенах, узкое окно приоткрыто, массивная дверь, напротив. Я села на постели, откинула одеяло. Перевязали меня тщательно, сквозь ткань бинта проступало пятно крови, но уже коричневой, свернувшейся, нога сильно распухла. Я пошевелила пальцами, повертела ступней, идти смогу. Вот только куда идти и в чем? Не в ночной же сорочке, которая на мне сейчас? Ночная сорочка! Пф-ф! Я слезла с кровати, проковыляла к окну.
Высоко, внизу — хозяйственный двор, снуют люди, в строение с дымящейся трубой тащит охапку хвороста подросток, дородная тетка сидит на ступеньке, ощипывает птицу.
Тетка подняла глаза от работы, заметила меня и крикнула:
— Ну-ка, Тьюки, сбегай, бабуле Джейн передай, что подопечная ее проснулась!
