«Да тетка просто ненормальная! – вдруг осенило девушку. - Точно! Живет в грязи, зеркала странные всюду вешает. Наверно, на помойке находит. И телефона у нее нет. Ну, я влипла! И вправду – дура! Надо было хоть Ингу с собой позвать! Нет, девчонки надо мной до конца жизни прикалывались бы». Ведьма тем временем изучала клиентку, как художник – натуру.
- Послушная, наивная, пригожая, молчаливая – как яблочко на блюдце поднесли. Однако, яблочко с червоточинкой. Сейчас мы лишнее-то и отрежем. – Она потерла руки и спросила оцепеневшую от ужаса Катю. - Писать умеешь?
- Что?!
- Грамотная?
- Ну да. - Катя пожала плечами. Решимость бежать крепла с каждой секундой – но тетка стояла между ней и дверью. Ей стало жутко. Происходящее вовсе не казалось забавным.
Ведьма вытащила из-за разбитого зеркала полоску мятой желтоватой полупрозрачной бумаги, а из-за кастрюли на подоконнике – антикварную чернильницу с торчащей палочкой.
- Пиши свое имя. Полное. Разборчиво. Это и будет платой.
Катя умела красиво писать.
«Психам надо подыгрывать. Сейчас напишу, и - бежать».
Катя достала палочку из чернильницы и оглядела кончик. Он был умело заточен.
- Не хитри, девка: чужое имя напишешь - беда случиться! Как звать-то тебя?
- Екатериной.
- Так и пиши.
Катя старательно и красиво вывела свое имя. Палочка мягко скользила по странной бумаге (неужели, пергамент?!), чернила текли равномерно.
Занявшись работой, Катя успокоилась.
- Вот, - сказала она, передавая полоску ведьме. – Ваша плата.
- Половина.
- Почему половина?
- Вторая тебе остаётся.
Катя и не пыталась понять бред. Он положила палочку на край антикварной чернильницы и встала.
- До свидания, спасибо, я пошла, вы мне очень помогли.
Тут ведьма ловко, будто убивая комара, шлепнула ее по лбу.
Катя застыла, зато остальные вещи, ранее неподвижные, как им и полагалось, тронулись с мест. Рама зеркала с осколком, раззявленным акульим ртом наплыла на кухню, словно намереваясь поглотить все в ней находящееся. Сумрак из зазеркалья потек навстречу серому кухонному полусвету, перемешиваясь с ним в серый кисель.
Ведьма, не обращая внимания на странное поведение мира, взяла ножницы, внимательно прочитала написанное Катей.
- Обертку возьму, а сердцевину - вон, - пробормотала она непонятно, аккуратно разрезая пергаментную полоску на три части. Два кусочка бережно сложила и спрятала в зеркальную ладанку у себя на груди, а третий бросила и шагнула к обезумевшему зеркалу. Она была уже не в вытянутых майке и трениках, но в широком черном балахоне. Волосы, торчавшие дыбом, легли кольцами.
Клубящийся сумрак погнал по полу отринутый кусочек пергамента, дама наступила на него изящной туфелькой с бриллиантовой пряжкой, и не заметила, как он прилип к подошве.
Кухонный полумрак сменился зазеркальным, растворившим все предметы и окаменевшую Катю. Лишь красивая рама остатком кораблекрушения торчала посередь тумана. Тень с блестящим бликом на груди проплыла сквозь нее…
Проснувшись, Екана долго лежала, глядя на замысловато украшенный потолок. Тени лепнины играли с тенями от прозрачной шторы, взлетающей и опадающей на ветру. Мысли Еканы скользили в лад теням, плыли без руля и ветрил. Она и не замечала, что думает.
На душе у нее было смутно, но девушка опасалась рассуждать. Пусть все идет так, как идет. Тем более, что пока все сложилось, вроде, неплохо.
Ее окружала роскошь. Кровать, на которой проснулась Екана, стояла в огромной лоджии, наполненной утренним светом. Белые стены, белый потолок, белая мебель бросали друг на друга нежнейшие отблески. Рамы, по случаю прекрасной погоды, были полностью раздвинуты. Все здесь придумали для радости. Уверив себя, что довольна жизнью, Екана спрыгнула на пол, пробежала сначала по ковру, потом по мраморным плитам, отмахнулась от летучей шторы у перил и выглянула наружу.
Внизу цвели деревья. Казалось, они качают ветками, приветствуя девушку. Меж цветущими кронами, тут и там виднелись статуи, дальше высилась зубчатая башня, еще дальше – за парком - голубели холмы с едва различимым в дымке лабиринтом города – и за все этим – море!
Море сверкало так, что пришлось зажмуриться. Солнце еще не взошло, и в облачной дымке над морской гладью стоял столб света.
Екана прищурилась – не плывет ли внизу, точкой исполинского восклицательного знака, корабль, что вез ее сюда. Но нет – корабля, разумеется, не было.
Екана вздохнула. Она проверила, достаточно ли широки перила, чтобы сесть на них без опасности, и осторожно, касаясь одной ногой пола, примостилась на гладком мраморе, откинувшись на колонну.
Все вокруг сияло свежестью и великолепием. Все – кроме самой Еканы. Она ощущала в себе какой-то изъян. Словно часть ее скрылась в грязной тени. Девушка чувствовала себя половинкой откушенного яблока.
Рваные, мутные воспоминания клубились под безмятежным настроением этого утра и никуда не уходили. Екана помнила, что попала сюда ночью, плачущая, в полной панике. Ласковая дама в черном утешала ее, сулила лучезарное счастье: стоит ли горевать о том, что прошло и не вернется. Но Екана, трясясь от рыданий, сползала на пол, совершенно неприлично цепляясь за черные шелковые рукава, и дама соблаговолила уложить ее в постель, присела на краешек и, словно сказку на ночь, тихим голосом стала рассказывать Екане о ней самой.
Вот и все, что ей вспомнилось сегодняшним чистым и солнечным утром, созданным для счастья. Екана решила забыть о плохом. Раз ей сказали, что все будет хорошо - значит, будет!
Глядя в небо, девушка произнесла свое имя – единственное, что сохранилось от прошлого:
- Екана. Я – Ека-на. Екана - это я, - повторяла она, желая увериться, что так оно и есть.
Чего-то не хватало. Имя напоминало твердый орешек. Хотелось расколоть скорлупу и посмотреть, что внутри.
Услышав звук открываемой двери, девушка вздрогнула и спрыгнула с перил.
Дверь в глубине лоджии – высотой не иначе как для жирафа – приотворилась. Высунулся уголок белого паруса, под ним – острый носик. Обладательница всего этого, найдя Екану пробудившейся, вошла полностью и с книксеном встала у дверей. Следом за ней вошла другая женщина, почти копия первой. Обе носили глухие серые платья и замысловатые полотняные сооружения на голове, напомнившие Екане модели парусников или искусно свернутые на старинный лад столовые салфетки. Различались женщины лишь тем, что одна держала кувшин, другая – тазик; то и другое – белоснежное и радостно сверкавшее на солнце.
Оказалось, они принесли воду для умывания. Екана поплескалась под пахнущей цветами струей из кувшина, прополоскала рот. В замешательстве она видела, как в спальню без церемоний заходят все новые и новые люди. Одни тащили кресло-качалку, другие - столик, третьи - какие-то вещицы поменьше, свертки, пакетики.
Вошла вчерашняя дама, по-хозяйски уселась в кресло, словно не замечая творящейся вокруг суеты, мальчик тут же налил ей вина в бокал тонкой работы, дама отхлебнула и осталась довольна. Все происходило быстро, слажено, без слов.
Наконец весь реквизит внесли, и в спальне растерянной Еканы остались только вчерашняя опекунша, которую девушка успела полюбить за участие, низенькая пожилая толстушка, почти карлица, обтянутая прекрасно сидящим платьем из шелковой материи, с узором из разных оттенков серого, и две худые особы, одетые попроще, но тоже хорошо.
Екану поставили перед дамой. От смущения девушка молчала. Она чувствовала, будто попала в отлаженную машину, от ее желаний ничего не зависит и предпринимать что-либо бессмысленно.
С Еканы стащили тонкую рубашку, и, не успела она глазом моргнуть, как накинули другую, тончайшую, а потом две худые особы под приглядом толстой начали накладывать поверх рубашки белоснежный крой, разукрашенный кружевами и жемчугами, и соединять все это прямо на фигуре, при помощи булавок и наметки.
Екане очень хотелось взглянуть на себя, но зеркала в спальне не имелось. А портнихи были так заняты, так сосредоточены, их рты с зажатыми булавками так плотно сомкнуты, что Екана постеснялась заговорить. Она чувствовала себя мебелью, частью реквизита.
А дама занималась своими делами. Она сидела в кресле, покачивала туфелькой со сверкающей пряжкой, распечатывала письма, читала, бросала. Время от времени прихлебывала из бокала на витой ножке. Бокал казался хрупким в ее сильных пальцах с крепкими бурыми ногтями, остро заточенными. Читая, дама посмеивалась, иногда сдвигала брови, тонкие и подвижные, как пиявки. Иногда задумывалась, играя зеркальной ладанкой на груди. Что-то в облике дамы настораживало, если не пугало Екану, но девушка предпочитала не замечать этого – ведь дама была единственной ее опорой и покровительницей в непонятном мире.
Наконец, платье было улажено по фигуре, сколото, сметано и подшито, где надо. Дама отложила письма, оглядела Екану, улыбнулась и сделала знак повернуться.
Та покружилась и остановилась, ловя взгляд покровительницы – довольна ли.
- Простите, госпожа, без туфелек и роллета впечатление неполное, - проговорила толстушка. Одна из худых особ по очереди вдела ноги Еканы в расшитые тапочки и завязала ленты на щиколотках. Другая, тем временем, стянула волосы девушки на макушке, да так туго, что уши и брови ее приподнялись. Наконец, худые помощницы вдвоем водрузили на голову Еканы нечто вроде белоснежного диванного валика, обмотанного бусами и кружевом. Держался он на голове благодаря кургузому чепчику, весил, как старомодный диванный валик, набитый опилками. Чтобы убор под собственной тяжестью не съехал, чепчик закрепили шпильками, немилосердно царапая кожу и дергая за волосы. Екана терпела и старалась не морщиться.
В завершение, толстушка влезла на скамеечку, заботливо подставленную помощницей, и прикрепила на концы валика по подвеске – одну в виде кораблика, другую – ласточки.
- Что ж, выглядит благородно, - одобрила дама.
Ее собственные кудри свободно лежали на плечах.
- Неплохая работа. Держи, Сидди, - Она протянула карлице мешочек.
Та приняла звякнувшую плату обеими руками, склонилась, и, продолжая кланяться, вместе со своими помощницами выпятилась из спальни.
Разряженная в пух и прах Екана продолжала стоять с кукольной неподвижностью. Она не смела шевельнуться, только моргала.
- Поди сюда, - приказала дама в черном. – Ну что, малышка, ты недурна! Только бледновата. Ну-ка! - Она дунула девушке в лицо, и щеки той озарилось нежным румянцем; обвела пальцем брови, и они легли золотистыми полумесяцами, а губы напомнили о зреющих вишнях.
- Вот так. Теперь походи, чтобы освоится. Носить роллет нелегко, зато почетно.
Девушка послушно двинулась вдоль перил, качая расшитой юбкой и балансируя нелепой подушкой на голове.
- Ступай плавнее, так. Теперь покажи, как ты присядешь перед королевой. Мда! Еще разок. Ладно, сойдет. Если она тебя станет тебя о чем-то спрашивать, молчи и приседай. Глупость украшает девушек. Поняла?
- Да.
- Поняла, госпожа, - с нажимом поправила дама в черном.
- Поняла, госпожа, - пролепетала Екана. Ей очень хотелось угодить даме. Она уже любила властную покровительницу всем сердцем.
Следом за наставницей она вышла через высокие двери, и пошла по галерее, вдоль арок с изящными и точными абрисами. Летучие занавески в них, казалось, нужны лишь, чтобы ветер играл ими и делал пейзаж еще прелестнее. Солнце стояло уже высоко, и море блистало ослепительно.
Екане хотелось поддержать дурацкий роллет двумя руками.
Они свернули в недра дворца, прошли по залам, где стены покрывали обширные, как ковры, картины - сплошь батальные полотна да парадные портреты. Кое-где толпился нарядно и сложно одетый люд. Все особы женского пола носили роллеты разной величины. При виде приближающейся пары они замолкали, поворачивались лицом и опускались в низком реверансе. Мужчины кланялись. Екана хотела ответно присесть, но, видя, что ее проводница будто не замечает разодетых людей, тоже прошествовала стороной, как мимо пустого места. Безмолвие сопровождало их, и лишь когда они покидали комнаты, буквально взрывалось гулом пересудов.
Они спустились в коридор, призрачно освещенный голубыми кристаллами на стенах из дикого камня, поднялись по винтовой лестнице и попали в лабиринт тесных, полутемных, резных, словно шкатулки, комнаток. Одна комната была длиннее других, в конце ее у двустворчатой двери прислонились к стене два юных стражника. Они болтали с девчонками в роллетах, которые игриво раскинулись на диване, словно не замечая тяжести на своих головах. Сбоку за столом сидела дама, придавленная головным убором, который напоминал уже не диванный валик, а целый диван – так показалось потрясенной Екане.
Едва дама в черном с Еканой в арьергарде переступила порог, стражники вытянулись, девчонки вскочили и низко присели, а обладательница исполинского роллета проворно переместилась в услужливо приоткрывшуюся дверь, умудрившись не уронить при этом ни роллета, ни достоинства.
- Госпожа Дуррах с неуказанной девицей к Вашему Величеству! – раздался за дверями ее звучный голос.
Пренебрегая церемониями, дама в черном прошла сквозь распахнувшиеся двери, как к себе домой. Екана спешила следом, глядя в пол и лишь боязливо постреливала глазами по сторонам.
Секретарша с диваном на голове покинула комнату. Оказавшись нос к носу в дверях, они с Еканой целую секунду рассматривали друг друга.
Низенькая коренастая дама успела оглядеть девушку от роллета до вышитых туфелек, подняла подбородок и презрительно оттопырила нижнюю губу.
«Неужели у меня будет такая же могучая шея?!» – ужаснулась Екана.
Двери закрылись.
Комнату переполняли резные украшения из темного дерева. Повторялся мотив замысловато переплетенных прямоугольников. Резчики поработали на славу.
В нагромождении узоров Екана не сразу разглядела королеву. В том, что это именно королева, сомневаться не приходилось: голову сидящей за столом особы сжимало резное сооружение, на верхнем ярусе которого лежал символический роллет, а на нем, в свою очередь, покоилась корона, размером с чайную чашку. Всю эту конструкцию зрительно уравновешивал мощный королевский подбородок с ямочкой посередине.
Королева писала что-то серыми чернилами на листе бумаги, помедлила, прежде чем поставить подпись, и лишь потом подняла глаза. Королевское достоинство предписывало не спешить. Екана стрельнула глазами на провожатую. Та улыбалась. Важность королевы явно ее забавляла.
Королева вставила перо в чернильницу, подула на листок и, наконец, милостиво обратила взор к вошедшим.
Екана присела. Она не знала, что делать дальше, поэтому так и осталась склоненной. Из этого положения она могла любоваться лишь ажурной вычурной скамеечкой, придавленной подобием резного копыта. Копыто приподнялось, и Екана поняла, что это толстая подошва королевской туфли. Ее величество стремилась казаться выше.
Зашуршала ткань, копытце исчезло, и перед опущенными глазами Еканы явился край юбки, тяжелый от самоцветов.
- Не совсем уродина, хотя я представляла мордашку покраше. Добронравна ли? Хороших ли кровей? Много ли живущей родни? – послышался пронзительный голос. - Встань, дорогуша, дай взглянуть на тебя.
Рука в перстнях милостиво устремилась к ее подбородку, но правительница не рассчитала: Екана выпрямилась слишком быстро, и королевская ручка запуталась в кружевах на груди девушки.
- Послушная, наивная, пригожая, молчаливая – как яблочко на блюдце поднесли. Однако, яблочко с червоточинкой. Сейчас мы лишнее-то и отрежем. – Она потерла руки и спросила оцепеневшую от ужаса Катю. - Писать умеешь?
- Что?!
- Грамотная?
- Ну да. - Катя пожала плечами. Решимость бежать крепла с каждой секундой – но тетка стояла между ней и дверью. Ей стало жутко. Происходящее вовсе не казалось забавным.
Ведьма вытащила из-за разбитого зеркала полоску мятой желтоватой полупрозрачной бумаги, а из-за кастрюли на подоконнике – антикварную чернильницу с торчащей палочкой.
- Пиши свое имя. Полное. Разборчиво. Это и будет платой.
Катя умела красиво писать.
«Психам надо подыгрывать. Сейчас напишу, и - бежать».
Катя достала палочку из чернильницы и оглядела кончик. Он был умело заточен.
- Не хитри, девка: чужое имя напишешь - беда случиться! Как звать-то тебя?
- Екатериной.
- Так и пиши.
Катя старательно и красиво вывела свое имя. Палочка мягко скользила по странной бумаге (неужели, пергамент?!), чернила текли равномерно.
Занявшись работой, Катя успокоилась.
- Вот, - сказала она, передавая полоску ведьме. – Ваша плата.
- Половина.
- Почему половина?
- Вторая тебе остаётся.
Катя и не пыталась понять бред. Он положила палочку на край антикварной чернильницы и встала.
- До свидания, спасибо, я пошла, вы мне очень помогли.
Тут ведьма ловко, будто убивая комара, шлепнула ее по лбу.
Катя застыла, зато остальные вещи, ранее неподвижные, как им и полагалось, тронулись с мест. Рама зеркала с осколком, раззявленным акульим ртом наплыла на кухню, словно намереваясь поглотить все в ней находящееся. Сумрак из зазеркалья потек навстречу серому кухонному полусвету, перемешиваясь с ним в серый кисель.
Ведьма, не обращая внимания на странное поведение мира, взяла ножницы, внимательно прочитала написанное Катей.
- Обертку возьму, а сердцевину - вон, - пробормотала она непонятно, аккуратно разрезая пергаментную полоску на три части. Два кусочка бережно сложила и спрятала в зеркальную ладанку у себя на груди, а третий бросила и шагнула к обезумевшему зеркалу. Она была уже не в вытянутых майке и трениках, но в широком черном балахоне. Волосы, торчавшие дыбом, легли кольцами.
Клубящийся сумрак погнал по полу отринутый кусочек пергамента, дама наступила на него изящной туфелькой с бриллиантовой пряжкой, и не заметила, как он прилип к подошве.
Кухонный полумрак сменился зазеркальным, растворившим все предметы и окаменевшую Катю. Лишь красивая рама остатком кораблекрушения торчала посередь тумана. Тень с блестящим бликом на груди проплыла сквозь нее…
Глава вторая
Проснувшись, Екана долго лежала, глядя на замысловато украшенный потолок. Тени лепнины играли с тенями от прозрачной шторы, взлетающей и опадающей на ветру. Мысли Еканы скользили в лад теням, плыли без руля и ветрил. Она и не замечала, что думает.
На душе у нее было смутно, но девушка опасалась рассуждать. Пусть все идет так, как идет. Тем более, что пока все сложилось, вроде, неплохо.
Ее окружала роскошь. Кровать, на которой проснулась Екана, стояла в огромной лоджии, наполненной утренним светом. Белые стены, белый потолок, белая мебель бросали друг на друга нежнейшие отблески. Рамы, по случаю прекрасной погоды, были полностью раздвинуты. Все здесь придумали для радости. Уверив себя, что довольна жизнью, Екана спрыгнула на пол, пробежала сначала по ковру, потом по мраморным плитам, отмахнулась от летучей шторы у перил и выглянула наружу.
Внизу цвели деревья. Казалось, они качают ветками, приветствуя девушку. Меж цветущими кронами, тут и там виднелись статуи, дальше высилась зубчатая башня, еще дальше – за парком - голубели холмы с едва различимым в дымке лабиринтом города – и за все этим – море!
Море сверкало так, что пришлось зажмуриться. Солнце еще не взошло, и в облачной дымке над морской гладью стоял столб света.
Екана прищурилась – не плывет ли внизу, точкой исполинского восклицательного знака, корабль, что вез ее сюда. Но нет – корабля, разумеется, не было.
Екана вздохнула. Она проверила, достаточно ли широки перила, чтобы сесть на них без опасности, и осторожно, касаясь одной ногой пола, примостилась на гладком мраморе, откинувшись на колонну.
Все вокруг сияло свежестью и великолепием. Все – кроме самой Еканы. Она ощущала в себе какой-то изъян. Словно часть ее скрылась в грязной тени. Девушка чувствовала себя половинкой откушенного яблока.
Рваные, мутные воспоминания клубились под безмятежным настроением этого утра и никуда не уходили. Екана помнила, что попала сюда ночью, плачущая, в полной панике. Ласковая дама в черном утешала ее, сулила лучезарное счастье: стоит ли горевать о том, что прошло и не вернется. Но Екана, трясясь от рыданий, сползала на пол, совершенно неприлично цепляясь за черные шелковые рукава, и дама соблаговолила уложить ее в постель, присела на краешек и, словно сказку на ночь, тихим голосом стала рассказывать Екане о ней самой.
Прода от 20.06.22
Вот и все, что ей вспомнилось сегодняшним чистым и солнечным утром, созданным для счастья. Екана решила забыть о плохом. Раз ей сказали, что все будет хорошо - значит, будет!
Глядя в небо, девушка произнесла свое имя – единственное, что сохранилось от прошлого:
- Екана. Я – Ека-на. Екана - это я, - повторяла она, желая увериться, что так оно и есть.
Чего-то не хватало. Имя напоминало твердый орешек. Хотелось расколоть скорлупу и посмотреть, что внутри.
Услышав звук открываемой двери, девушка вздрогнула и спрыгнула с перил.
Дверь в глубине лоджии – высотой не иначе как для жирафа – приотворилась. Высунулся уголок белого паруса, под ним – острый носик. Обладательница всего этого, найдя Екану пробудившейся, вошла полностью и с книксеном встала у дверей. Следом за ней вошла другая женщина, почти копия первой. Обе носили глухие серые платья и замысловатые полотняные сооружения на голове, напомнившие Екане модели парусников или искусно свернутые на старинный лад столовые салфетки. Различались женщины лишь тем, что одна держала кувшин, другая – тазик; то и другое – белоснежное и радостно сверкавшее на солнце.
Оказалось, они принесли воду для умывания. Екана поплескалась под пахнущей цветами струей из кувшина, прополоскала рот. В замешательстве она видела, как в спальню без церемоний заходят все новые и новые люди. Одни тащили кресло-качалку, другие - столик, третьи - какие-то вещицы поменьше, свертки, пакетики.
Вошла вчерашняя дама, по-хозяйски уселась в кресло, словно не замечая творящейся вокруг суеты, мальчик тут же налил ей вина в бокал тонкой работы, дама отхлебнула и осталась довольна. Все происходило быстро, слажено, без слов.
Наконец весь реквизит внесли, и в спальне растерянной Еканы остались только вчерашняя опекунша, которую девушка успела полюбить за участие, низенькая пожилая толстушка, почти карлица, обтянутая прекрасно сидящим платьем из шелковой материи, с узором из разных оттенков серого, и две худые особы, одетые попроще, но тоже хорошо.
Екану поставили перед дамой. От смущения девушка молчала. Она чувствовала, будто попала в отлаженную машину, от ее желаний ничего не зависит и предпринимать что-либо бессмысленно.
С Еканы стащили тонкую рубашку, и, не успела она глазом моргнуть, как накинули другую, тончайшую, а потом две худые особы под приглядом толстой начали накладывать поверх рубашки белоснежный крой, разукрашенный кружевами и жемчугами, и соединять все это прямо на фигуре, при помощи булавок и наметки.
Екане очень хотелось взглянуть на себя, но зеркала в спальне не имелось. А портнихи были так заняты, так сосредоточены, их рты с зажатыми булавками так плотно сомкнуты, что Екана постеснялась заговорить. Она чувствовала себя мебелью, частью реквизита.
А дама занималась своими делами. Она сидела в кресле, покачивала туфелькой со сверкающей пряжкой, распечатывала письма, читала, бросала. Время от времени прихлебывала из бокала на витой ножке. Бокал казался хрупким в ее сильных пальцах с крепкими бурыми ногтями, остро заточенными. Читая, дама посмеивалась, иногда сдвигала брови, тонкие и подвижные, как пиявки. Иногда задумывалась, играя зеркальной ладанкой на груди. Что-то в облике дамы настораживало, если не пугало Екану, но девушка предпочитала не замечать этого – ведь дама была единственной ее опорой и покровительницей в непонятном мире.
Наконец, платье было улажено по фигуре, сколото, сметано и подшито, где надо. Дама отложила письма, оглядела Екану, улыбнулась и сделала знак повернуться.
Та покружилась и остановилась, ловя взгляд покровительницы – довольна ли.
- Простите, госпожа, без туфелек и роллета впечатление неполное, - проговорила толстушка. Одна из худых особ по очереди вдела ноги Еканы в расшитые тапочки и завязала ленты на щиколотках. Другая, тем временем, стянула волосы девушки на макушке, да так туго, что уши и брови ее приподнялись. Наконец, худые помощницы вдвоем водрузили на голову Еканы нечто вроде белоснежного диванного валика, обмотанного бусами и кружевом. Держался он на голове благодаря кургузому чепчику, весил, как старомодный диванный валик, набитый опилками. Чтобы убор под собственной тяжестью не съехал, чепчик закрепили шпильками, немилосердно царапая кожу и дергая за волосы. Екана терпела и старалась не морщиться.
В завершение, толстушка влезла на скамеечку, заботливо подставленную помощницей, и прикрепила на концы валика по подвеске – одну в виде кораблика, другую – ласточки.
- Что ж, выглядит благородно, - одобрила дама.
Ее собственные кудри свободно лежали на плечах.
- Неплохая работа. Держи, Сидди, - Она протянула карлице мешочек.
Та приняла звякнувшую плату обеими руками, склонилась, и, продолжая кланяться, вместе со своими помощницами выпятилась из спальни.
Разряженная в пух и прах Екана продолжала стоять с кукольной неподвижностью. Она не смела шевельнуться, только моргала.
- Поди сюда, - приказала дама в черном. – Ну что, малышка, ты недурна! Только бледновата. Ну-ка! - Она дунула девушке в лицо, и щеки той озарилось нежным румянцем; обвела пальцем брови, и они легли золотистыми полумесяцами, а губы напомнили о зреющих вишнях.
- Вот так. Теперь походи, чтобы освоится. Носить роллет нелегко, зато почетно.
Девушка послушно двинулась вдоль перил, качая расшитой юбкой и балансируя нелепой подушкой на голове.
- Ступай плавнее, так. Теперь покажи, как ты присядешь перед королевой. Мда! Еще разок. Ладно, сойдет. Если она тебя станет тебя о чем-то спрашивать, молчи и приседай. Глупость украшает девушек. Поняла?
- Да.
- Поняла, госпожа, - с нажимом поправила дама в черном.
- Поняла, госпожа, - пролепетала Екана. Ей очень хотелось угодить даме. Она уже любила властную покровительницу всем сердцем.
Следом за наставницей она вышла через высокие двери, и пошла по галерее, вдоль арок с изящными и точными абрисами. Летучие занавески в них, казалось, нужны лишь, чтобы ветер играл ими и делал пейзаж еще прелестнее. Солнце стояло уже высоко, и море блистало ослепительно.
Екане хотелось поддержать дурацкий роллет двумя руками.
Они свернули в недра дворца, прошли по залам, где стены покрывали обширные, как ковры, картины - сплошь батальные полотна да парадные портреты. Кое-где толпился нарядно и сложно одетый люд. Все особы женского пола носили роллеты разной величины. При виде приближающейся пары они замолкали, поворачивались лицом и опускались в низком реверансе. Мужчины кланялись. Екана хотела ответно присесть, но, видя, что ее проводница будто не замечает разодетых людей, тоже прошествовала стороной, как мимо пустого места. Безмолвие сопровождало их, и лишь когда они покидали комнаты, буквально взрывалось гулом пересудов.
Они спустились в коридор, призрачно освещенный голубыми кристаллами на стенах из дикого камня, поднялись по винтовой лестнице и попали в лабиринт тесных, полутемных, резных, словно шкатулки, комнаток. Одна комната была длиннее других, в конце ее у двустворчатой двери прислонились к стене два юных стражника. Они болтали с девчонками в роллетах, которые игриво раскинулись на диване, словно не замечая тяжести на своих головах. Сбоку за столом сидела дама, придавленная головным убором, который напоминал уже не диванный валик, а целый диван – так показалось потрясенной Екане.
Едва дама в черном с Еканой в арьергарде переступила порог, стражники вытянулись, девчонки вскочили и низко присели, а обладательница исполинского роллета проворно переместилась в услужливо приоткрывшуюся дверь, умудрившись не уронить при этом ни роллета, ни достоинства.
- Госпожа Дуррах с неуказанной девицей к Вашему Величеству! – раздался за дверями ее звучный голос.
Пренебрегая церемониями, дама в черном прошла сквозь распахнувшиеся двери, как к себе домой. Екана спешила следом, глядя в пол и лишь боязливо постреливала глазами по сторонам.
Секретарша с диваном на голове покинула комнату. Оказавшись нос к носу в дверях, они с Еканой целую секунду рассматривали друг друга.
Низенькая коренастая дама успела оглядеть девушку от роллета до вышитых туфелек, подняла подбородок и презрительно оттопырила нижнюю губу.
«Неужели у меня будет такая же могучая шея?!» – ужаснулась Екана.
Двери закрылись.
Комнату переполняли резные украшения из темного дерева. Повторялся мотив замысловато переплетенных прямоугольников. Резчики поработали на славу.
В нагромождении узоров Екана не сразу разглядела королеву. В том, что это именно королева, сомневаться не приходилось: голову сидящей за столом особы сжимало резное сооружение, на верхнем ярусе которого лежал символический роллет, а на нем, в свою очередь, покоилась корона, размером с чайную чашку. Всю эту конструкцию зрительно уравновешивал мощный королевский подбородок с ямочкой посередине.
Королева писала что-то серыми чернилами на листе бумаги, помедлила, прежде чем поставить подпись, и лишь потом подняла глаза. Королевское достоинство предписывало не спешить. Екана стрельнула глазами на провожатую. Та улыбалась. Важность королевы явно ее забавляла.
Королева вставила перо в чернильницу, подула на листок и, наконец, милостиво обратила взор к вошедшим.
Екана присела. Она не знала, что делать дальше, поэтому так и осталась склоненной. Из этого положения она могла любоваться лишь ажурной вычурной скамеечкой, придавленной подобием резного копыта. Копыто приподнялось, и Екана поняла, что это толстая подошва королевской туфли. Ее величество стремилась казаться выше.
Зашуршала ткань, копытце исчезло, и перед опущенными глазами Еканы явился край юбки, тяжелый от самоцветов.
- Не совсем уродина, хотя я представляла мордашку покраше. Добронравна ли? Хороших ли кровей? Много ли живущей родни? – послышался пронзительный голос. - Встань, дорогуша, дай взглянуть на тебя.
Рука в перстнях милостиво устремилась к ее подбородку, но правительница не рассчитала: Екана выпрямилась слишком быстро, и королевская ручка запуталась в кружевах на груди девушки.
