когда-то они причинили ему, но смог выдавить лишь низкий рык – в этом мире его животная морда не могла воспроизводить слова, и ему лишь оставалось оскалиться в ухмылке и хрипло прорычать нечто, отдалёное напоминающее смех.
Люди, не способные понять огромного зверя, не обладающего человеческой речью, неправильно поняли рык, подняли копья выше, несколько впились в шкуру Безумия. Тот извернулся из последних сил, но острые металлические концы лишь сильнее вгрызлись в его плоть. На него накинули сеть, и будь у Безумия чуть больше сил, он запросто совладал бы с ней, но он мог лишь рухнуть на землю и отдаться в руки людей, схвативших его.
Его связали, заперли в клетку истекать кровью, отрезая малейшую возможность снова обрести свободу, снова выбраться… Он не мог закончить свои дни вот так, за решёткой, истекающий кровью, в новом злом мире, наполненном светом и существами, желающими убить его.
Он застыл, замер, но не сдался. Он копил силы на последний рывок, который мог бы спасти ему жизнь. Он обязан был жить, ведь если сейчас его не станет, то память о нём и о том, что было до него, исчезнет. Он лежал в металлической клетке под жаркими лучами солнца. Солнце прожигало его сквозь решётку, вгоняя раскалённые иглы в раны.
По шерсти, слипшейся в колтуны, сновали муравьи, выискивая остатки засохшей крови. Язык распух и одеревенел, и каждая трещина на нём была напоминанием о жажде, которая съедала его изнутри. Мысли сползали в темноту, но их каждый раз выдергивала назад знакомая, горькая, как желчь, ярость.
Безумие лежал и ждал своего часа, и тут по его шерсти пробежался прохладный ветерок, над головой зашуршала листва, до носа донёсся сладковатый запах, перебивающий кровавую вонь. Он приоткрыл глаза и сквозь толстые металлические прутья решётки уставился на подошедшую девушку.
Она была точно Свет – те же изящные черты, длинные волосы, падающие на плечи, тонкие руки, ясные глаза… Только движения были резкими, волосы – тёмными, одна рука лежала на эфесе меча, а вторая – на поясе, а глаза… Глаза, цвета свежей травы, смотрели с пугающей холодностью, а серебряные доспехи, отражающие лучи солнца, ослепляли.
– Ваше Высочество, – раздался чей-то голос, – не подходите, он может быть опасен.
Эти мягкие, шипящие звуки резали слух. Они были полны значения, которое он понимал, но не мог произнести сам. От этой беспомощности его морда сама собой исказилась в ехидной ухмылке.
Опасен… Опасен! Он, жалкий и беспомощный, поверженный погоней, голодом и жаждой. Голод, с которым он боролся всю жизнь, одолел его здесь, где еды было в избытке. Жажда, унёсшая многих в его мире, казалась невозможной здесь, где повсюду была живительная влага, питающая всё вокруг.
– Да он уже почти сдох, – ответила девушка, с отвращением разглядывая покрытую застывшей кровью грязную шкуру зверя. Она подошла поближе и уставилась в чёрные, как беспросветная ночь, глаза Безумия. – Кто это? Похож на оборотня из волчьей стаи.
– Он не разговаривает, – ответил мужчина, стоящий в стороне, вне поля зрения Безумия. – Говорят, этот зверь вылез из-под земли. Один из тех падших, за которыми охотилась волчья стая.
– Падший? – переспросила девушка и посмотрела в сторону говорившего. – Это почему?
– Так, Ваше Высочество, – неуверенно залепетал мужчина, – они же из самой Преисподние…
И девушка, закинув голову, громко рассмеялась.
Безумие, не желая даже шевелиться, искоса наблюдал за разворачивающимся подле его клетки спектаклем. Что-то в девушке настораживало, но и притягивало.
Вот девушка отсмеялась, тряхнула головой и крикнула кому-то через плечо:
– Джон! Представь, они назвали его падшим!
К девушке подошёл юноша, такой же высокий, стройный, с ясными, светлыми, почти белыми глазами. Он был одет скромнее, доспехи на нём потёрлись, а запылившийся плащ приобрёл цвет земли. Он посмотрел Безумию в глаза и, в отличие от девушки, нахмурился.
– Может, так и есть. Сказали же, это тот самый зверь, за которым охотилась стая Болдра.
– Из Преисподнии! – в восторге выкрикнула девушка. – Может, из самого мира Ахерона! Ты представь только, зверь из смертного царства!
– Прекрати, Луиса, – продолжал настаивать парень. – Нужно отдать его Болдру. Это его задача – пусть разбирается.
– Издеваешься? Я его первая нашла! – Луиса повернулась к Безумию и широко улыбнулась. – Болдр сам виноват, что его стая упустила его.
– Наследная принцесса… и её цепной пёс из самой Преисподней! – точно не слыша замечаний, продолжала мечтательно растягивать Луиса, глядя в ясное небо. – Как звучит, а?
Безумие повёл ухом. Не ослышался ли он?
С каждым услышанным новым словом, картинка всё чётче вырисовывалась в памяти Безумия. Вот он уже знает, что значит «быть принцессой» и что ему лучше быть её «цепным псом», нежели быть отданным стае Болдра. Ненависть, его верная спутница, на мгновение отступила, уступив место древнему, как сам мир, инстинкту выживания. Внутри него что-то сломалось и тут же срослось криво, под новым, чудовищным углом.
Он с трудом приподнял голову так, чтобы лучше рассмотреть говоривших – девушку и парня, так похожих между собой и всё же так сильно отличающихся. Она источала власть, уверенность, смелость, а он – осторожность, опасливость и недоверие… Но ничего. Безумию не нужен был он, ему нужна была она.
– Ужасная идея, – ответил Джон, глядя на мучительные попытки Безумия пошевелиться. – Это не обычный пёс. Это зверь, очень похожий на волка из стаи, но появившийся в нашем мире неизвестно откуда. Таких не дрессируют. От таких избавляются. Если отец…
– Он не узнает, – отмахнулась Луиса. – Если ты не расскажешь ему. – Она подошла ближе и похлопала парня по плечу. – А я знаю, ты не сдашь свою любимую сестрёнку… Правда?
– Ты изде-… – но вместо того, чтобы закончить фразу, Джон прикусил язык и замолчал, злобно глянув на сестру.
– Что такое? – улыбнулась Луиса. – Чуть вопрос не задал? – она издала громкий наигранный смешок и кивнула в сторону клетки. – Лучше спроси его, не знает ли он человеческую речь.
– Я не буду тратить вопрос на зверя, не умеющего говорить.
– Мы не узнаем, говорит ли он, пока ты не спросишь.
– Это бесполезная трата моих вопросов.
– У тебя же их полно! – Луиса понизила голос, но недостаточно, чтобы Безумие не расслышал, и спросила: – Или нет?
Джон молчал, сжав кулаки. Вместо ответа он приблизился к клетке, присел на корточки так, что теперь он был на одном уровне с Безумием. Он сидел молча так долго, что уже казалось ничего и не спросит. Солнце, переместившись по небу, заглянуло в клетку под новым углом, и прутья отбросили на окровавленную шкуру Безумия черные, как провалы в памяти, полосы.
Луиса, оставшаяся чуть позади, сложила руки на груди, уже потерявшая всякий интерес к происходящему у клетки и рассматривающая проходящих мимо людей в доспехах.
Луиса не торопила брата, хотя было видно, как она мучается от ожидания. А вот Безумие такое молчание пугало… Он неотрывно смотрел в серые глаза, и из древней памяти возвращались забытые воспоминания таких же, светло-серых глаз. Из щели между прошлым и настоящим хлынул забытый звук – сухой, костяной хруст; звук копья, ломающего ребра. Тот же запах – ржавчины на языке и влажной земли. И те же глаза, холодные и ясные, как озерная гладь перед зимней стужей. В уставшей груди Безумия что-то оборвалось и понеслось вниз, в бездну, поднимая оттуда давно осевший ил ярости.
– Как тебя зовут? – наконец прозвучал вопрос.
Тело Безумия сжалось, все мышцы напряглись, сведенные судорогой. Кости затрещали от напряжения, а мир сузился до двух серых озер в глазах юноши. Его собственное горло сжалось в тугой, болезненный узел, перекрывая то, что когда-то было голосом. Лапы дрожали, пасть открылась в немом крике, язык, одеревеневший и непослушный, лишь бился о клыки, заливая их кровью. Казалось, сама ткань этого мира разрывается от невысказанного имени, и он вот-вот рассыплется в прах от тяжести одного-единственного слова, которое не может издать.
Как его зовут?
Пасть растянулась в ухмылке, грудь дрогнула, пытаясь произнести хоть что-то, но Безумие смог лишь низко зарычать и пощёлкать зубами. Страх накрыл его новой волной, и он, поражённый своей беспомощностью и слабостью, разразился хохотом. Нет, сейчас он не мог бы назвать это смехом. Звук, вырвавшийся из его пасти, не был ни рыком, ни воем. Он был похож на треск ломающихся сухих веток – отрывистый, безрадостный, наполненный такой отчаянной насмешкой над самим собой, что воздух вокруг словно застыл. Из разорванных десен и окровавленного языка на пол клетки капала кровавая слюна, отстукивая еле уловимый звук этой пытки, смешанный с алой пеной. Луиса приподняла бровь, будто наблюдала за диковинным представлением, а Безумие так и лежал в клетке, смотря в глаза человеку, задавшему ему вопрос.
– Он что, – раздался задумчивый голос Луисы, – смеётся?
– Это безумие какое-то… – прошептал Джон, так и не в силах ни оторвать от смеющегося зверя взгляд, ни подняться на ноги.
Страх отпустил Безумие, мелькнул в серых глазах юноши, оставив после себя неизгладимый отпечаток в памяти и зверя, и принца.
Эти глаза… Тот же стальной отблеск, та же глубина, в которой тонули надежды. Тот же взгляд, только другого человека, помнил Безумие. Человека, что пронзил когда-то его сердце копьём и убил. И теперь он смотрел в глаза сына этого человека. Двое потомков давних врагов встретились, чтобы прочитать в глазах друг друга страх.
– Конечно! – звонко раздался голос Луисы. Она подошла и ободряюще похлопала брата по плечу. – Он не может тебе ответить, потому что у него нет имени. Говорила же, надо было спрашивать, понимает ли он нас.
Джон сбросил ладонь сестры с плеча и поднялся.
– С ним что-то не так, – проговорил Джон с закрепившимся в голосе страхом.
– Да, – Луиса широко улыбнулась, глянув на снова притихшего зверя. – Надо дать ему имя.
Джон, точно не слыша Луису, продолжал:
– Я не думаю, что освобождать его – хорошая идея.
– Кто сказал, что мы будем его освобождать? – Луиса глянула на брата и, казалось, только в этот момент заметила, как тот напуган. – Ты что, волнуешься, что он не ответил на вопрос?
Джон стоял неподвижно, не отрывая взгляда от Безумия. Его лицо побелело, а руки дрожали. Он смог перевести взгляд только когда Луиса схватила его за локоть.
– Всё в порядке? – с беспокойством спросила она.
– Я не знаю…
– Может, на тебя так влияют неотвеченные вопросы?
– Мне кажется, что он ответил, – протянул Джон и бросил короткий взгляд на Безумие. – Но я не смог понять его…
– Ладно. Пошли отсюда, – Луиса взяла брата под руку и потащила прочь от клетки. – Тебе надо отдохнуть. А с ним я потом разберусь. – Она махнула кому-то рукой и крикнула: – Эй! Принеси зверю воды! И смотри, чтобы не он сдох!
– Слушаюсь, Ваше Высочество!
Слизывая непослушным языком кровь с зубов, Безумие провожал их взглядом, следя, как солнечный свет пожирает их уходящие тени, пока от Джона не остался лишь призрачный силуэт, растворяющийся в мареве дневного зноя.
Теперь он точно был уверен, что именно в этот мир он и стремился попасть всю свою жизнь. И сейчас он начинал вспоминать, зачем он так жаждал этого.
Мир Джерома, город Даэрум, 25.10.1114 г
Джонатан лежал на кровати, глядя в тёмный потолок, и перебирал в голове всё, что ему удалось собрать за последнее время.
Если бы подобная череда нападений случилась во время правления его отца, Джерома, тот быстро бы расправился с нарушителями. Правда, тогда мир был ещё полон сил, звери нашептывали, где скрывается враг, стая огромных волков-оборотней была в разы больше, чем сейчас, и рыскала почти по всему миру, а главным копьём короля была его старшая дочь Луиса со своими подчинёнными.
Сейчас же мир буквально трещал по швам, с потомками Джерома разговаривали только вороны, а Луиса уже много лет как была мертва, как и сам Джером. Источник сил королевской семьи медленно иссякал, и Джонатан ощущал, как вместе с этими силами тают и его собственные.
Упадок сказывался не только на мире Джерома, но и на всей Семёрке. Течение времени всё замедлялось, новых долгожителей уже давно не появлялось, а те, что остались, чувствовали, как начинали стареть.
В эту ночь Джонатан особенно ясно чувствовал, что ему уже за сотню лет. Сто с лишним лет лежали на его груди холодной, отполированной временем плитой, не давая вздохнуть полной грудью. Древние воспоминания, когда родители и сёстры ещё были живы, уже казались ему чужими, не его. Он вспоминал себя в молодости и не мог поверить, что это действительно был он, что он всячески пытался уберечь старшую сестру от опрометчивых импульсивных решений, что пытался защитить её, хотя, казалось, это она всегда защищала его…
У Джонатана оставалось всё меньше и меньше родных, которых он хотел бы защитить. И даже несмотря на все его старания, всё равно казалось, что это все вокруг пытаются защитить его. Корвус снова отправился на поиски их врагов, во дворце Крайм наверняка уже раздавал указания, чтобы обезопасить дядю. Когда успело пройти так много времени, что его племянники сами уже были взрослыми людьми, знающими, что нужно делать, куда лучше своего дяди Джона?
В стекло звонко постучали, и Джонатан поднялся, накинул тёплый халат и пошёл к окну. Сквозь решётки забрался огромный ворон, недовольно окинул взглядом тёмную комнату и тихо прокаркал:
– Унылое местечко.
– Это временно, – зябко пожал плечами Джонатан, глянув на неосвещённую улицу за окном.
– Корвус рыщет по запаху, – не дожидаясь расспросов, начал рассказывать Туатахи. – Говорит, это похоже на запах на площади, где произошло убийство. Но там оно было перемешано с прочими запахами. Вставать на след он не решается. Да и не хочет. А Крайм велел Люжену смотреть за тобой и за принцем.
– Хм, – задумчиво протянул Джонатан, облокотился на холодный подоконник и уставился на тёмные силуэты вытянутых каменных домов. – Мне не нравится, как ведёт себя Арвид… Я понимаю, меня не было два года, но что-то в его поведении не так.
– Пока тебя не было, много что произошло, – покачал головой Туатахи. – Крайм сам взялся учить юного пр-р-ринца.
– Да, это я заметил…
На улице где-то вдалеке мигнул фонарь. Джонатан покосился в ту сторону – теперь он в каждом движении, в каждой тени видел опасность.
– Я думал, им не хватит смелости напасть, пока здесь Корвус, – вслух протянул он. – Кажется, я совсем перестал понимать людей.
– Этих людей сложно понять. Их сознание слишком не похоже на твоё.
Джонатан бездумно кивнул. Сам он в этот момент был мыслями совершенно в другом месте. Он с трудом вспоминал молодость, когда ещё была жива сестра… Уже тогда ему казалось, что это его сознание слишком уж непохоже на других. Кажется, уже тогда это ему аукнулось. Возможно, если бы Джонатан был чуть более проницательным, Луиса ещё была жива.
Воспоминания бесконечной нитью путались в тенях забытого, вспыхивая яркими пятнами там, где Джонатан всё ещё что-то помнил. Она убегала так далеко, что не всегда Джонатану удавалось дойти до самого конца, но когда ему это удавалось, он вспоминал маму, её тёплые объятия, её полные любви глаза, нежные слова, которые за столько лет потеряли смысл, но сохранили тепло. Где-то в тех же далёких воспоминаниях он сам, ещё мелкий пацан, бегал за старшей сестрой и пытался во всём быть похожим на неё: быть таким же смелым и сильным.
Люди, не способные понять огромного зверя, не обладающего человеческой речью, неправильно поняли рык, подняли копья выше, несколько впились в шкуру Безумия. Тот извернулся из последних сил, но острые металлические концы лишь сильнее вгрызлись в его плоть. На него накинули сеть, и будь у Безумия чуть больше сил, он запросто совладал бы с ней, но он мог лишь рухнуть на землю и отдаться в руки людей, схвативших его.
Его связали, заперли в клетку истекать кровью, отрезая малейшую возможность снова обрести свободу, снова выбраться… Он не мог закончить свои дни вот так, за решёткой, истекающий кровью, в новом злом мире, наполненном светом и существами, желающими убить его.
Он застыл, замер, но не сдался. Он копил силы на последний рывок, который мог бы спасти ему жизнь. Он обязан был жить, ведь если сейчас его не станет, то память о нём и о том, что было до него, исчезнет. Он лежал в металлической клетке под жаркими лучами солнца. Солнце прожигало его сквозь решётку, вгоняя раскалённые иглы в раны.
По шерсти, слипшейся в колтуны, сновали муравьи, выискивая остатки засохшей крови. Язык распух и одеревенел, и каждая трещина на нём была напоминанием о жажде, которая съедала его изнутри. Мысли сползали в темноту, но их каждый раз выдергивала назад знакомая, горькая, как желчь, ярость.
Безумие лежал и ждал своего часа, и тут по его шерсти пробежался прохладный ветерок, над головой зашуршала листва, до носа донёсся сладковатый запах, перебивающий кровавую вонь. Он приоткрыл глаза и сквозь толстые металлические прутья решётки уставился на подошедшую девушку.
Она была точно Свет – те же изящные черты, длинные волосы, падающие на плечи, тонкие руки, ясные глаза… Только движения были резкими, волосы – тёмными, одна рука лежала на эфесе меча, а вторая – на поясе, а глаза… Глаза, цвета свежей травы, смотрели с пугающей холодностью, а серебряные доспехи, отражающие лучи солнца, ослепляли.
– Ваше Высочество, – раздался чей-то голос, – не подходите, он может быть опасен.
Эти мягкие, шипящие звуки резали слух. Они были полны значения, которое он понимал, но не мог произнести сам. От этой беспомощности его морда сама собой исказилась в ехидной ухмылке.
Опасен… Опасен! Он, жалкий и беспомощный, поверженный погоней, голодом и жаждой. Голод, с которым он боролся всю жизнь, одолел его здесь, где еды было в избытке. Жажда, унёсшая многих в его мире, казалась невозможной здесь, где повсюду была живительная влага, питающая всё вокруг.
– Да он уже почти сдох, – ответила девушка, с отвращением разглядывая покрытую застывшей кровью грязную шкуру зверя. Она подошла поближе и уставилась в чёрные, как беспросветная ночь, глаза Безумия. – Кто это? Похож на оборотня из волчьей стаи.
– Он не разговаривает, – ответил мужчина, стоящий в стороне, вне поля зрения Безумия. – Говорят, этот зверь вылез из-под земли. Один из тех падших, за которыми охотилась волчья стая.
– Падший? – переспросила девушка и посмотрела в сторону говорившего. – Это почему?
– Так, Ваше Высочество, – неуверенно залепетал мужчина, – они же из самой Преисподние…
И девушка, закинув голову, громко рассмеялась.
Безумие, не желая даже шевелиться, искоса наблюдал за разворачивающимся подле его клетки спектаклем. Что-то в девушке настораживало, но и притягивало.
Вот девушка отсмеялась, тряхнула головой и крикнула кому-то через плечо:
– Джон! Представь, они назвали его падшим!
К девушке подошёл юноша, такой же высокий, стройный, с ясными, светлыми, почти белыми глазами. Он был одет скромнее, доспехи на нём потёрлись, а запылившийся плащ приобрёл цвет земли. Он посмотрел Безумию в глаза и, в отличие от девушки, нахмурился.
– Может, так и есть. Сказали же, это тот самый зверь, за которым охотилась стая Болдра.
– Из Преисподнии! – в восторге выкрикнула девушка. – Может, из самого мира Ахерона! Ты представь только, зверь из смертного царства!
– Прекрати, Луиса, – продолжал настаивать парень. – Нужно отдать его Болдру. Это его задача – пусть разбирается.
– Издеваешься? Я его первая нашла! – Луиса повернулась к Безумию и широко улыбнулась. – Болдр сам виноват, что его стая упустила его.
– Наследная принцесса… и её цепной пёс из самой Преисподней! – точно не слыша замечаний, продолжала мечтательно растягивать Луиса, глядя в ясное небо. – Как звучит, а?
Безумие повёл ухом. Не ослышался ли он?
С каждым услышанным новым словом, картинка всё чётче вырисовывалась в памяти Безумия. Вот он уже знает, что значит «быть принцессой» и что ему лучше быть её «цепным псом», нежели быть отданным стае Болдра. Ненависть, его верная спутница, на мгновение отступила, уступив место древнему, как сам мир, инстинкту выживания. Внутри него что-то сломалось и тут же срослось криво, под новым, чудовищным углом.
Он с трудом приподнял голову так, чтобы лучше рассмотреть говоривших – девушку и парня, так похожих между собой и всё же так сильно отличающихся. Она источала власть, уверенность, смелость, а он – осторожность, опасливость и недоверие… Но ничего. Безумию не нужен был он, ему нужна была она.
– Ужасная идея, – ответил Джон, глядя на мучительные попытки Безумия пошевелиться. – Это не обычный пёс. Это зверь, очень похожий на волка из стаи, но появившийся в нашем мире неизвестно откуда. Таких не дрессируют. От таких избавляются. Если отец…
– Он не узнает, – отмахнулась Луиса. – Если ты не расскажешь ему. – Она подошла ближе и похлопала парня по плечу. – А я знаю, ты не сдашь свою любимую сестрёнку… Правда?
– Ты изде-… – но вместо того, чтобы закончить фразу, Джон прикусил язык и замолчал, злобно глянув на сестру.
– Что такое? – улыбнулась Луиса. – Чуть вопрос не задал? – она издала громкий наигранный смешок и кивнула в сторону клетки. – Лучше спроси его, не знает ли он человеческую речь.
– Я не буду тратить вопрос на зверя, не умеющего говорить.
– Мы не узнаем, говорит ли он, пока ты не спросишь.
– Это бесполезная трата моих вопросов.
– У тебя же их полно! – Луиса понизила голос, но недостаточно, чтобы Безумие не расслышал, и спросила: – Или нет?
Джон молчал, сжав кулаки. Вместо ответа он приблизился к клетке, присел на корточки так, что теперь он был на одном уровне с Безумием. Он сидел молча так долго, что уже казалось ничего и не спросит. Солнце, переместившись по небу, заглянуло в клетку под новым углом, и прутья отбросили на окровавленную шкуру Безумия черные, как провалы в памяти, полосы.
Луиса, оставшаяся чуть позади, сложила руки на груди, уже потерявшая всякий интерес к происходящему у клетки и рассматривающая проходящих мимо людей в доспехах.
Луиса не торопила брата, хотя было видно, как она мучается от ожидания. А вот Безумие такое молчание пугало… Он неотрывно смотрел в серые глаза, и из древней памяти возвращались забытые воспоминания таких же, светло-серых глаз. Из щели между прошлым и настоящим хлынул забытый звук – сухой, костяной хруст; звук копья, ломающего ребра. Тот же запах – ржавчины на языке и влажной земли. И те же глаза, холодные и ясные, как озерная гладь перед зимней стужей. В уставшей груди Безумия что-то оборвалось и понеслось вниз, в бездну, поднимая оттуда давно осевший ил ярости.
– Как тебя зовут? – наконец прозвучал вопрос.
Тело Безумия сжалось, все мышцы напряглись, сведенные судорогой. Кости затрещали от напряжения, а мир сузился до двух серых озер в глазах юноши. Его собственное горло сжалось в тугой, болезненный узел, перекрывая то, что когда-то было голосом. Лапы дрожали, пасть открылась в немом крике, язык, одеревеневший и непослушный, лишь бился о клыки, заливая их кровью. Казалось, сама ткань этого мира разрывается от невысказанного имени, и он вот-вот рассыплется в прах от тяжести одного-единственного слова, которое не может издать.
Как его зовут?
Пасть растянулась в ухмылке, грудь дрогнула, пытаясь произнести хоть что-то, но Безумие смог лишь низко зарычать и пощёлкать зубами. Страх накрыл его новой волной, и он, поражённый своей беспомощностью и слабостью, разразился хохотом. Нет, сейчас он не мог бы назвать это смехом. Звук, вырвавшийся из его пасти, не был ни рыком, ни воем. Он был похож на треск ломающихся сухих веток – отрывистый, безрадостный, наполненный такой отчаянной насмешкой над самим собой, что воздух вокруг словно застыл. Из разорванных десен и окровавленного языка на пол клетки капала кровавая слюна, отстукивая еле уловимый звук этой пытки, смешанный с алой пеной. Луиса приподняла бровь, будто наблюдала за диковинным представлением, а Безумие так и лежал в клетке, смотря в глаза человеку, задавшему ему вопрос.
– Он что, – раздался задумчивый голос Луисы, – смеётся?
– Это безумие какое-то… – прошептал Джон, так и не в силах ни оторвать от смеющегося зверя взгляд, ни подняться на ноги.
Страх отпустил Безумие, мелькнул в серых глазах юноши, оставив после себя неизгладимый отпечаток в памяти и зверя, и принца.
Эти глаза… Тот же стальной отблеск, та же глубина, в которой тонули надежды. Тот же взгляд, только другого человека, помнил Безумие. Человека, что пронзил когда-то его сердце копьём и убил. И теперь он смотрел в глаза сына этого человека. Двое потомков давних врагов встретились, чтобы прочитать в глазах друг друга страх.
– Конечно! – звонко раздался голос Луисы. Она подошла и ободряюще похлопала брата по плечу. – Он не может тебе ответить, потому что у него нет имени. Говорила же, надо было спрашивать, понимает ли он нас.
Джон сбросил ладонь сестры с плеча и поднялся.
– С ним что-то не так, – проговорил Джон с закрепившимся в голосе страхом.
– Да, – Луиса широко улыбнулась, глянув на снова притихшего зверя. – Надо дать ему имя.
Джон, точно не слыша Луису, продолжал:
– Я не думаю, что освобождать его – хорошая идея.
– Кто сказал, что мы будем его освобождать? – Луиса глянула на брата и, казалось, только в этот момент заметила, как тот напуган. – Ты что, волнуешься, что он не ответил на вопрос?
Джон стоял неподвижно, не отрывая взгляда от Безумия. Его лицо побелело, а руки дрожали. Он смог перевести взгляд только когда Луиса схватила его за локоть.
– Всё в порядке? – с беспокойством спросила она.
– Я не знаю…
– Может, на тебя так влияют неотвеченные вопросы?
– Мне кажется, что он ответил, – протянул Джон и бросил короткий взгляд на Безумие. – Но я не смог понять его…
– Ладно. Пошли отсюда, – Луиса взяла брата под руку и потащила прочь от клетки. – Тебе надо отдохнуть. А с ним я потом разберусь. – Она махнула кому-то рукой и крикнула: – Эй! Принеси зверю воды! И смотри, чтобы не он сдох!
– Слушаюсь, Ваше Высочество!
Слизывая непослушным языком кровь с зубов, Безумие провожал их взглядом, следя, как солнечный свет пожирает их уходящие тени, пока от Джона не остался лишь призрачный силуэт, растворяющийся в мареве дневного зноя.
Теперь он точно был уверен, что именно в этот мир он и стремился попасть всю свою жизнь. И сейчас он начинал вспоминать, зачем он так жаждал этого.
***
Мир Джерома, город Даэрум, 25.10.1114 г
Джонатан лежал на кровати, глядя в тёмный потолок, и перебирал в голове всё, что ему удалось собрать за последнее время.
Если бы подобная череда нападений случилась во время правления его отца, Джерома, тот быстро бы расправился с нарушителями. Правда, тогда мир был ещё полон сил, звери нашептывали, где скрывается враг, стая огромных волков-оборотней была в разы больше, чем сейчас, и рыскала почти по всему миру, а главным копьём короля была его старшая дочь Луиса со своими подчинёнными.
Сейчас же мир буквально трещал по швам, с потомками Джерома разговаривали только вороны, а Луиса уже много лет как была мертва, как и сам Джером. Источник сил королевской семьи медленно иссякал, и Джонатан ощущал, как вместе с этими силами тают и его собственные.
Упадок сказывался не только на мире Джерома, но и на всей Семёрке. Течение времени всё замедлялось, новых долгожителей уже давно не появлялось, а те, что остались, чувствовали, как начинали стареть.
В эту ночь Джонатан особенно ясно чувствовал, что ему уже за сотню лет. Сто с лишним лет лежали на его груди холодной, отполированной временем плитой, не давая вздохнуть полной грудью. Древние воспоминания, когда родители и сёстры ещё были живы, уже казались ему чужими, не его. Он вспоминал себя в молодости и не мог поверить, что это действительно был он, что он всячески пытался уберечь старшую сестру от опрометчивых импульсивных решений, что пытался защитить её, хотя, казалось, это она всегда защищала его…
У Джонатана оставалось всё меньше и меньше родных, которых он хотел бы защитить. И даже несмотря на все его старания, всё равно казалось, что это все вокруг пытаются защитить его. Корвус снова отправился на поиски их врагов, во дворце Крайм наверняка уже раздавал указания, чтобы обезопасить дядю. Когда успело пройти так много времени, что его племянники сами уже были взрослыми людьми, знающими, что нужно делать, куда лучше своего дяди Джона?
В стекло звонко постучали, и Джонатан поднялся, накинул тёплый халат и пошёл к окну. Сквозь решётки забрался огромный ворон, недовольно окинул взглядом тёмную комнату и тихо прокаркал:
– Унылое местечко.
– Это временно, – зябко пожал плечами Джонатан, глянув на неосвещённую улицу за окном.
– Корвус рыщет по запаху, – не дожидаясь расспросов, начал рассказывать Туатахи. – Говорит, это похоже на запах на площади, где произошло убийство. Но там оно было перемешано с прочими запахами. Вставать на след он не решается. Да и не хочет. А Крайм велел Люжену смотреть за тобой и за принцем.
– Хм, – задумчиво протянул Джонатан, облокотился на холодный подоконник и уставился на тёмные силуэты вытянутых каменных домов. – Мне не нравится, как ведёт себя Арвид… Я понимаю, меня не было два года, но что-то в его поведении не так.
– Пока тебя не было, много что произошло, – покачал головой Туатахи. – Крайм сам взялся учить юного пр-р-ринца.
– Да, это я заметил…
На улице где-то вдалеке мигнул фонарь. Джонатан покосился в ту сторону – теперь он в каждом движении, в каждой тени видел опасность.
– Я думал, им не хватит смелости напасть, пока здесь Корвус, – вслух протянул он. – Кажется, я совсем перестал понимать людей.
– Этих людей сложно понять. Их сознание слишком не похоже на твоё.
Джонатан бездумно кивнул. Сам он в этот момент был мыслями совершенно в другом месте. Он с трудом вспоминал молодость, когда ещё была жива сестра… Уже тогда ему казалось, что это его сознание слишком уж непохоже на других. Кажется, уже тогда это ему аукнулось. Возможно, если бы Джонатан был чуть более проницательным, Луиса ещё была жива.
Воспоминания бесконечной нитью путались в тенях забытого, вспыхивая яркими пятнами там, где Джонатан всё ещё что-то помнил. Она убегала так далеко, что не всегда Джонатану удавалось дойти до самого конца, но когда ему это удавалось, он вспоминал маму, её тёплые объятия, её полные любви глаза, нежные слова, которые за столько лет потеряли смысл, но сохранили тепло. Где-то в тех же далёких воспоминаниях он сам, ещё мелкий пацан, бегал за старшей сестрой и пытался во всём быть похожим на неё: быть таким же смелым и сильным.
