Алинка, по уши закутанная, рыдала и рассказывала, что ничего не помнит, ничегошеньки, и спрашивала - что же теперь будет, Вася? Василина едва сдерживала гнев и окна уже покрывались инеем не снаружи, а внутри. В дверь постучали и в комнату вошел Святослав Федорович.
- Не думал, что мне придется вести этот разговор со своей дочерью. Но это необходимо, - начал он тяжело. – Нет, Василина, останься. Ты тоже должна узнать… это. Про Ирину…
В тот же вечер, позднее.
Покои третьей Рудлог.
- Вася, почему Алинке можно, а мне нельзя?! – кричала Марина, швыряясь подушками. Бедный Бобби при первых признаках грозы забился под кровать и тихонько там подвывал. – Это неправильно! Мне ты запретила, а ей?!
Общежитие. Комната Поляны и Ситникова.
- Дмитро, у тебя когда-нибудь было, что бы девчонка тебя бросила на диван и от… отымела как хотела и сколько хотела?
- Неееее, не было, - протянул друг, заинтересованно глядя на мечтательно улыбающегося Матвея.
- А у меня было…
3.
Последний день зимы владыка Нории провел на берегу, там, где он был с Ней. Волны ластились к нему, как тер-сели, он зашел в воду и долго плавал, позволяя воде утешать и баюкать грызущую боль. Накануне он облетел Пески, долго говорил с хмурым Четери, заглянул к Энтери, разделил с ним поздний ужин. Таисия, посидев недолго, попрощалась и ушла в спальню, смешно шлепая босыми ногами, а они сидели – разговаривали, молчали. Это утро он встретил здесь, а наступающее собрался встретить далеко, далеко отсюда. Он вышел, отряхнулся, посмотрел на тонкую алую полоску на горизонте, обернулся и взлетел.
Приземлился на том месте, где Она стояла, когда остановила песчаников, усмехнулся, глядя на стеклянную гладь и уселся, глядя на едва видневшиеся в дали Милокардеры.
Потом лег, вольно раскинувшись, смотрел в светлое небо, которое снилось там, в горе и чувствовал, как изливается из него сила, ломает стекло и сметает пески живая зелень.
Ангелина, как обычно, прошла порталом в свой рабочий кабинет в Теранови, как всегда, спокойная и деловитая. Отказалась от предложенного секретарем кофе, открыла папку со свежей почтой. Обычное рабочее утро.
За спиной порывом ветра распахнуло окно. Принцесса нахмурилась – окно она вчера сама запирала, поднялась. Ветер пах морем, розами, и…
- Люблю, - шептал ветер. – Прощай… Я прощаю…
Она замерла, окаменела, не дыша. По полу, по стенам, мебели, вымораживая, потек, потрескивая, узорчатый лед.
На зеленом роскошном лугу лежал, вытянувшись, изможденный высохший старик. Белые волосы, перламутровая прозрачная кожа. Дождь осыпался плачущей женщиной, ветер взревел в тоске и ярости.
- Последний раз, отец… - беззвучно шепнул Нории, оборачиваясь. Вихрь подхватил седого дракона с серым сухим гребнем, поникшими бессильными крыльями, поднял, унося…
Зловещая Гора шевельнулась, загрохотала, неохотно выпуская добычу.
2.
Последнее, что она помнила – яркое солнце и абсолютное счастье. Потом солнце выключили, а она все падала и падала куда-то. Не было ни прошлого, ни будущего, даже пространства не было. Какие-то голоса звали кого-то, но она не понимала ни звука. Ей казалось, что она расточается в это никуда.
Детский голос позвал совсем рядом, очень настойчиво
- Полина! Полина!
Полина подумала: «Я же могу видеть, наверное» и посмотрела. Ее держала за руку маленькая и очень сердитая девочка. Девочка совершенно точно ей кого-то напоминала. И носик с гобинкой. Она вспомнила, как мама говорила, глядя на четвертую малышку Рудлог: «У всех младенцев носики, как у крольчат, а нее, поди ж ты, уже профиль!»
- Ты – это я? – на всякий случай спросила Полина у малышки.
- Ты – Полина! А я – Ирина! – сердито сказала девочка. – Я тебя зову, зову! Мне уже родиться пора, мама там мучается, и папа с ума сходит, а ты меня все не слышишь и не слышишь! Идем! Идем уже!
- У вас чудесная дочка, господин полковник! – задушевно сказал старый доктор Стрелковскому. – А орет-то как! Душевно!
Далеко на севере, в Бермонте, усталый Демьян, не спавший уже 36 часов - ночь накануне, сам Михайлов день и следующую ночь - и все это время звавший жену, на мгновение закрыл глаза, гоня отчаяние. Неясный звук и движение заставили его поднять голову. На вытоптанной медвежьими лапами полянке у озера лежала девушка.
1.
Далеко за полночь, а скорее, ближе к утру, Стрелковский убрал документы в сейф, погасил лампу и повернул ключ в замке на два оборота. В коридоре тускло светила дежурная лампочка и Тандаджи закрывал кабинет. У выхода на лестницу полковники встретились. На вопросительно-насмешливый взгляд начальства Игорь Иванович невозмутимо ответствовал
- Три дня дома не был, а Люджина последнее время стала несколько нервозна. Грозится взорвать управление. Как ты понимаешь, у нее больше шансов.
- Не думал, что мне придется вести этот разговор со своей дочерью. Но это необходимо, - начал он тяжело. – Нет, Василина, останься. Ты тоже должна узнать… это. Про Ирину…
В тот же вечер, позднее.
Покои третьей Рудлог.
- Вася, почему Алинке можно, а мне нельзя?! – кричала Марина, швыряясь подушками. Бедный Бобби при первых признаках грозы забился под кровать и тихонько там подвывал. – Это неправильно! Мне ты запретила, а ей?!
Общежитие. Комната Поляны и Ситникова.
- Дмитро, у тебя когда-нибудь было, что бы девчонка тебя бросила на диван и от… отымела как хотела и сколько хотела?
- Неееее, не было, - протянул друг, заинтересованно глядя на мечтательно улыбающегося Матвея.
- А у меня было…
3.
Последний день зимы владыка Нории провел на берегу, там, где он был с Ней. Волны ластились к нему, как тер-сели, он зашел в воду и долго плавал, позволяя воде утешать и баюкать грызущую боль. Накануне он облетел Пески, долго говорил с хмурым Четери, заглянул к Энтери, разделил с ним поздний ужин. Таисия, посидев недолго, попрощалась и ушла в спальню, смешно шлепая босыми ногами, а они сидели – разговаривали, молчали. Это утро он встретил здесь, а наступающее собрался встретить далеко, далеко отсюда. Он вышел, отряхнулся, посмотрел на тонкую алую полоску на горизонте, обернулся и взлетел.
Приземлился на том месте, где Она стояла, когда остановила песчаников, усмехнулся, глядя на стеклянную гладь и уселся, глядя на едва видневшиеся в дали Милокардеры.
Потом лег, вольно раскинувшись, смотрел в светлое небо, которое снилось там, в горе и чувствовал, как изливается из него сила, ломает стекло и сметает пески живая зелень.
Ангелина, как обычно, прошла порталом в свой рабочий кабинет в Теранови, как всегда, спокойная и деловитая. Отказалась от предложенного секретарем кофе, открыла папку со свежей почтой. Обычное рабочее утро.
За спиной порывом ветра распахнуло окно. Принцесса нахмурилась – окно она вчера сама запирала, поднялась. Ветер пах морем, розами, и…
- Люблю, - шептал ветер. – Прощай… Я прощаю…
Она замерла, окаменела, не дыша. По полу, по стенам, мебели, вымораживая, потек, потрескивая, узорчатый лед.
На зеленом роскошном лугу лежал, вытянувшись, изможденный высохший старик. Белые волосы, перламутровая прозрачная кожа. Дождь осыпался плачущей женщиной, ветер взревел в тоске и ярости.
- Последний раз, отец… - беззвучно шепнул Нории, оборачиваясь. Вихрь подхватил седого дракона с серым сухим гребнем, поникшими бессильными крыльями, поднял, унося…
Зловещая Гора шевельнулась, загрохотала, неохотно выпуская добычу.
2.
Последнее, что она помнила – яркое солнце и абсолютное счастье. Потом солнце выключили, а она все падала и падала куда-то. Не было ни прошлого, ни будущего, даже пространства не было. Какие-то голоса звали кого-то, но она не понимала ни звука. Ей казалось, что она расточается в это никуда.
Детский голос позвал совсем рядом, очень настойчиво
- Полина! Полина!
Полина подумала: «Я же могу видеть, наверное» и посмотрела. Ее держала за руку маленькая и очень сердитая девочка. Девочка совершенно точно ей кого-то напоминала. И носик с гобинкой. Она вспомнила, как мама говорила, глядя на четвертую малышку Рудлог: «У всех младенцев носики, как у крольчат, а нее, поди ж ты, уже профиль!»
- Ты – это я? – на всякий случай спросила Полина у малышки.
- Ты – Полина! А я – Ирина! – сердито сказала девочка. – Я тебя зову, зову! Мне уже родиться пора, мама там мучается, и папа с ума сходит, а ты меня все не слышишь и не слышишь! Идем! Идем уже!
- У вас чудесная дочка, господин полковник! – задушевно сказал старый доктор Стрелковскому. – А орет-то как! Душевно!
Далеко на севере, в Бермонте, усталый Демьян, не спавший уже 36 часов - ночь накануне, сам Михайлов день и следующую ночь - и все это время звавший жену, на мгновение закрыл глаза, гоня отчаяние. Неясный звук и движение заставили его поднять голову. На вытоптанной медвежьими лапами полянке у озера лежала девушка.
1.
Далеко за полночь, а скорее, ближе к утру, Стрелковский убрал документы в сейф, погасил лампу и повернул ключ в замке на два оборота. В коридоре тускло светила дежурная лампочка и Тандаджи закрывал кабинет. У выхода на лестницу полковники встретились. На вопросительно-насмешливый взгляд начальства Игорь Иванович невозмутимо ответствовал
- Три дня дома не был, а Люджина последнее время стала несколько нервозна. Грозится взорвать управление. Как ты понимаешь, у нее больше шансов.
