Молодой аристократ с удовольствием выпустил бы самым крикливым кишки – голова после вчерашнего болела у него немилосердно – но сейчас ему было не до разборок с чернью. Потемневшее, с залёгшими у рта складками лицо Ревинара заставило Мелира поспешно, словно на княжеском смотре, отдёрнуть куртку и поправить пояс. Таким разгневанным он родственника ещё не видел.
- Прости, что проспал, дядя.
- Арвиген простит, - мрачно взглянув на племянника, Ревинар вновь отхлебнул из кружки и лишь после этого уточнил, - тебе уже сказали?
- Да. Наш беркут исчез, - Мелир поспешно отвёл глаза. Под испытующим взглядом Ревинара он чувствовал себя виновным в произошедшем, и это совершенно ему не нравилось.
- Его украли. И мне бы очень хотелось понять, кому понадобилась эта малахольная птица, - дядя недовольно повёл плечами и снова уткнулся носом в кружку.
Мелир же оглядел полутёмный зал. Думалось тяжело, с усилием – он словно бы вращал тяжёлый мельничный жёрнов, но одну огреху в рассуждениях дяди он всё же нашёл.
- А если не украли? Если просто отпустили? Чтобы отомстить, например… Тот служка с наглыми глазами…
- Которого ты посчитал похожим на Остена? Вряд ли – после твоего колдовства он на ногах не стоит, – Ревинар презрительно фыркнул, намереваясь отвергнуть столь нелепое предложение, но вдруг весь подобрался, словно рысь перед прыжком. - Его подружка-служанка!.. Пойдём-ка побеседуем с этими голубками.
Мелир, отчаянно мечтающий о кружке холодного и горького пива, перечить дяде не стал, но беседа всё равно не задалась. Едва только Ревинар, отловив белобрысую и зарёванную девчонку, намотал её светлую косу себе на кулак, как сверху примчался Эрло с сообщением. Они проверили всех постояльцев, кроме служительницы Малики. Она встала на постой вчера, и ещё не спускалась, на стук не отвечает, а трактирщик наотрез отказывается открывать её дверь запасным ключом. Дескать, служительница может посчитать такое вторжение оскорблением, и беды тогда не оберёшься…
- Хммм… Как думаешь, Мелир – в таком шуме можно спать? - Ревинар нехотя, словно бы даже с сожалением отпустил служанку и направился на второй этаж. Выслушав торопливые пояснения трактирщика, подошёл к запертой двери, постучал, представился:
- Не соблаговолит ли высокородная служительница Милостивой оторваться от молитв и уделить время тысячнику Ревинару?
В ответ не раздалось ни скрипа, ни шороха, и Ревинар, повернувшись к толстяку, раздражённо велел:
- Ключ. Гнев служительницы – моё дело.
В этот раз проблем с замком не было – он открылся на диво легко, но когда тысячник ступил в комнату, то сразу нахмурился, а последовавший за дядей Мелир насторожился. Во временном обиталище жрицы что-то было не так, но вот странность эту молодой колдун никак не мог уловить до тех пор, пока дядя не направился к выходу, пробормотав:
- Шкуру спущу с дурака – здесь вообще никто не ночевал! Даже воздух затхлый!
- Погоди немного, - ухватившись за проскользнувшую было идею Мелир напряг своё колдовскоё чутьё и ещё раз начал осматривать крохотную комнатушку. Кровать, стол, стены, окно… Действительно - ни малейшего следа от присутствия людей. Словно бы они не только здесь не жили, но даже не убирались, да только комната чистая – ни пыли сверх меры, ни паутины. А это значит…
Взволнованный неожиданным открытием Мелир повернулся к дяде:
- Здесь отвод. Жрица или кто-то иной просто очень хорошо прибрали за собой.
- Думаешь? – нахмурившись, Ревинар ещё раз осмотрелся и задумчиво покачал головой:
- Похоже, ты прав. Но привычка не оставлять следы где попало свидетельствует лишь об осторожности, а не о преступном умысле. Да и зачем жрице Милостивой малохольный беркут? Что она будет с ним делать?
Мелир, который в узком кругу частенько сравнивал служительниц Малики с мышами из-за серых платьев, нехорошо усмехнулся:
- Возможно, крики беркута помешали старой грымзе спать, и она выпустила Владетеля из клетки? Чтобы нам насолить?
- Чушь! Если бы жрице досаждал клёкот беркута, она бы высказала своё неудовольствие нам. Причём, в весьма цветистых выражениях, - Ревинар закусил губу, нахмурился пуще прежнего, - Что-то здесь не сходится, Мелир. Причин отпускать или воровать беркута здесь не было ни у кого, за исключением служанки. Да только она вроде как всю ночь заливалась слезами около своего жениха… Так что подождём, с чем вернутся посланные за съехавшим со двора торговцем люди да вызнаем побольше о служительнице и о белобрысой девчонке.
Посланные вдогонку за торговцем слуги вернулись ни с чем как раз тогда, когда Мелир пил уже вторую кружку вожделённого пива, а дядя расспрашивал хватающегося за сердце трактирщика о жрице. Тот краснел, сопел, и был бы рад не отвечать ничего. Потому как если благородные что-то не поделили со служителями Семёрки – это их дело, а ему лучше держаться от этой свары подальше, но отмолчаться не вышло. После того, как Ревинар второй раз повторил угрозу сжечь постоялый двор, невезучий хозяин рассказал всё, что помнил. В подробностях расписал подбитый мехом плащ служительницы со сложной вышивкой, упомянул, что лошадь у неё была явно хороших кровей, а вот по поводу внешности жрицы так и не сказал ничего внятного. Очевидно, ему просто не могло прийти в голову, что на служительницу можно смотреть как на женщину.
Поскольку торговец оказался непричастен к похищению, а то, что светловолосая служанка всю ночь дежурила у постели своего жениха, подтвердила вся обслуга постоялого двора, из подозреваемых у дяди с племянником осталась только неожиданно исчезнувшая служительница. Ревинар с самой кислой миной вновь взялся за расспросы, и, угробив без малого ещё один час, выяснил, что жрица Малики ещё молода и обладает подобающей её сану внешностью. Самым разговорчивым оказался один из служек, заявивший, что служительница по лицу очень схожа с крейговцами – их кровь без сомнений течёт у неё в жилах. Уставший от тщетных расспросов Ревинар уже был готов отмахнуться от этого свидетельства, как от надоедливой мухи, но тут в игру вступил уже изрядно истосковавшийся Мелир.
- А, может, происхождение жрицы – это и есть повод?
- К чему ты клонишь? – дядя недовольно покосился на племянника.
- К тому, что одарённая жрица могла понять, что за птицу мы везём. Что, если она просто решила помочь тому, кто родственен ей по происхождению и крови?
- И ради этого поставить на кон своё положение? – Ревинар недоверчиво качнул головой. Сам бы он никогда не стал подвергать себя риску из-за чужого человека, но женщины от природы склонны к сумасбродству. К тому же – если жрица происходила из крейговцев, то её действительно могло возмутить то, как обошлись с её соотечественником, а что до риска, то она могла рассудить, что плащ Служительницы послужит ей защитой.
Хотя может статься и так, что все эти измышления – обычная пустышка, и у жрицы-крейговки были совсем иные, никак не связанные с похищением беркута, причины сняться с места…
Но для того, чтобы понять, так ли это, ей следовало найти!
Приняв решение, Ревинар встал из-за стола, и, взглянув на племянника, сказал:
- Не знаю, прав ли ты, но сейчас мы действительно займёмся поисками этой жрицы. И не думаю, что это будет слишком сложно – служительницы Малики не часто путешествуют верхом, да ещё и в одиночку. Она наверняка запомнится селянам, у которых остановится, или служкам на очередном постоялом дворе.
- Как будем искать? – Мелир в предвкушении погони весь напрягся - словно пёс.
- На ближайшем перекрёстке разделим людей, пусть опрашивают всех встречных о жрице, - Ревинар задумчиво почесал переносицу, - а сами пойдём по пути, который покажется наиболее правдоподобным.
Олдер
Первый кордон встретился Олдеру аккурат после Риона - небольшого городка, лежащего на границе северных вотчин Амэна. Жёлто-чёрный, полосатый, словно оса, стяг был виден издалека, и Остен, почуяв новую беду, пришпорил коня, направляя его к закутанным в зимние плащи воинам. Перекрывший дорогу десятник, к сожалению, знал совсем немного – доложив, что далее по тракту в селениях бушует пошесть, он предложил поехать в объезд – к деревушке «Три Ручья». Там постоялый двор хоть и маленький, но чистый, и новостей будет поболе.
Олдер, не меняясь в лице, поблагодарил за совет, и поворотил на запад. Ехать пришлось действительно недалеко – через утопающий в снегу сосновый бор, но тысячник, глядя на янтарные, тёплые отсветы в окнах показавшегося из-за деревьев постоялого двора, лишь нахмурился. Он уже давно понял, что, поджидая Бжестрова на дальней границе у Кержского леса, заметно отстал от жизни. За время своего пути тысячник уже не раз слышал и про то, что серая тля в этом году изрядно попортила виноградники, и про пожар, уничтоживший богатое Мэлдинское святилище Милостивой, и про язву, поразившую скот в Западной Алете, но вот про поветрие, поразившее север, ему до этого часа слышать не доводилось.
Остен ещё крепче сжал поводья – отсутствие дурных новостей успокоило его, сделало слишком беспечным, а беда, меж тем, лишь дожидалась своего часа. И настигла его теперь – всего в нескольких днях пути от дома, от сына… При мысли о том, что «Серебряные Тополя» могут обернуться для Дари не убежищем и защитой, а смертельной ловушкой, Остен едва не заскрипел зубами, но пороть горячку было нельзя. Даже при самых худших раскладах он всё равно доберётся до имения, и никакие кордоны его не остановят, но сперва следует вызнать, что за зараза посетила северные края, и уже потом – действовать.
В этот раз Седобородый не стал слишком уж испытывать терпение тысячника – на постоялом дворе тот нашёл и горячую похлёбку, и приют на ночь, и нужного человека. Смурной полусотник «Карающих» поведал Олдеру, что зараза начала распространяться недели три назад. Более всего она напоминала лесную лихорадку – тот же жар, те же зудящие пятна на коже и опухшее горло – но в отличие от рекомой болезни, косила взрослых наравне с детьми.
Новое поветрие не на шутку напугало селян – несмотря на зимнюю пору, многие из них покинули свои дома в надежде убраться как можно дальше от смертельной заразы, но при этом, как водится, понесли болезнь на новые места. Выставленные кордоны если и не остановили, то основательно замедлили распространение поветрия – на земли самого Остена болезнь ещё не перекинулась, хоть и подошла к ним вплотную. Вот только добраться до своего родового гнезда напрямую тысячник уже не сможет – придётся делать солидный крюк.
Олдер, сидя с полусотником за одним столом, согласно кивал, подливал тому подогретое, сдобренное специями вино, и почти не задавал вопросов. Зато когда узнал, что завтра не спавшему толком уже несколько дней воину предстоит рейд вдоль поражённых болезнью земель, тихо заметил:
- Иди-ка ты спать. Всё одно нам по пути – и сам рано встану, и твоим залёживаться не дам.
Воин упрямо мотнул головой:
- Не положено, глава. Через три часа мне людей на ближайших кордонах поменять надо. Проверить…
Договорить полусотник не успел, потому как Остен отрицательно качнул головой и произнёс:
- Иди спать. Мне надо, чтоб ты завтра смотрел на мир ясными глазами, а не клевал носом в седле. За воинами я прослежу.
Полусотник, смекнув наконец, что тысячник не собирается подловить его на слабости или небрежении службой, пробормотав слова благодарности, поспешил встать из-за стола и удалиться на покой. Остен же не торопясь допил вино и принялся за оставленных на его попечение «Карающих». Двоим попенял за нерасторопность, троих отругал, осмотрел лошадей, в нужный час наведался на кордоны... В итоге, спать тысячник лёг далеко за полночь, но всё одно провёл остаток ночи без сна, ворочаясь в постели с боку на бок. Смутная тревога не давала ему покоя, а вычленить этот неожиданный страх из целого клубка чувств никак не выходило. Возможно, делу бы помог Антар – уж кому, как не эмпату, разбираться в подобных тонкостях, но Остен сам отослал чующего с письмами в Милест. Как выяснилось, очень некстати.
Недобрые предчувствия не покинули Олдера и на следующее утро. Он хмуро смотрел на засыпанные снегом поля и редкие, сиротливо тянущие ветви к небу деревья; слушал короткие пояснения полусотника и кутался в подбитый мехом плащ – на скорую смену погоды заныла оставленная Бжестровом рана на руке.
Не добавляло хорошего настроения и запустение, пришедшее на эти земли. В ближайших селениях улочки были тихи и безлюдны – не лаяли собаки, не играла в снежки детвора. Большинство жилищ оказались покинутыми, и встречали воинов наглухо закрытыми ставнями, а те дома, из труб которых всё же вился дымок, более всего напоминали крепости во вражеской осаде. Люди всерьёз опасались того, что смертельная зараза протянет к ним свои костлявые руки через установленные властью кордоны, и потому старались уйти подальше от опасных мест. Те же, кто остался, боялись каждого чиха – двери открывали лишь после многочисленных окриков, отвечали неохотно и торопливо. Ну, а в одном из домов «Карающим» и вовсе поведали, что в село приходили упыри – царапали двери, выли под окнами, а после разорвали и съели дворового пса. Полусотник, услышав такую историю, едва не разразился ругательствами на тупиц, которым со страху мерещится всякая аркосская муть, но Остен остановил его, а после, уже уходя со двора, указал рукою на двери в хлев. На гладко оструганных досках были чётко видны следы когтей…
- Может, шатун? – тихо предположил полусотник, когда они с Олдером уже выезжали из поселения. – Больной или подраненный – жира не нагулял, спать не залёг?
Но Остен его не поддержал:
- В этих краях волки наперечёт, так откуда взяться медведю?
Разговор оборвался, так толком и не начавшись, и далее они ехали молча. Путь выходил тягостным, потому как царивший в сёлах и хуторах страх, казалось, можно было намазывать на хлеб – настолько он был осязаемым…
Более никаких странных следов воинам не встретилось, но к полудню лёгкий морозец сменился оттепелью – тяжёлая серая хмарь затянула всё небо до самого горизонта, а копыта коней теперь чавкали в каше из снега и грязи… В итоге, после того, как хмурый день сменился тяжёлыми, стылыми сумерками, было принято решение встать на ночлег. Отдыхать решили на заброшенном хуторе. Вламываться в дом и сносить с петель заколоченные двери никто не стал – у покинутого ныне хозяйства были очень добротные надворные постройки, да и сена сбежавшие от заразы хозяева припасли немало.
На снегу, укрывшем землю, не было заметно никаких иных следов кроме птичьих, но Остен почему то ощущал в стылом воздухе сладковатый, едва уловимый привкус тлена. Причём смертью веяло не от дома – ею, казалось, дышали окрестные поля да едва видимый в сгустившихся сумерках овраг.
Решив, что обязательно наведается к нему с утра, Олдер, после ужина, вызвался нести стражу первым, и, поймав на себе удивлённый взгляд полусотника, тихо пояснил ему, что из-за разнывшейся старой раны всё одно не сможет уснуть, так пусть от его бессонницы будет хоть какой-то толк.
Полусотник если же и не поверил такому объяснению, то виду не показал – он прекрасно понимал, что Остен, будь на то его воля, мог спокойно взять на себя командование отрядом, отстранив теперешнего главу одним движением бровей.
- Прости, что проспал, дядя.
- Арвиген простит, - мрачно взглянув на племянника, Ревинар вновь отхлебнул из кружки и лишь после этого уточнил, - тебе уже сказали?
- Да. Наш беркут исчез, - Мелир поспешно отвёл глаза. Под испытующим взглядом Ревинара он чувствовал себя виновным в произошедшем, и это совершенно ему не нравилось.
- Его украли. И мне бы очень хотелось понять, кому понадобилась эта малахольная птица, - дядя недовольно повёл плечами и снова уткнулся носом в кружку.
Мелир же оглядел полутёмный зал. Думалось тяжело, с усилием – он словно бы вращал тяжёлый мельничный жёрнов, но одну огреху в рассуждениях дяди он всё же нашёл.
- А если не украли? Если просто отпустили? Чтобы отомстить, например… Тот служка с наглыми глазами…
- Которого ты посчитал похожим на Остена? Вряд ли – после твоего колдовства он на ногах не стоит, – Ревинар презрительно фыркнул, намереваясь отвергнуть столь нелепое предложение, но вдруг весь подобрался, словно рысь перед прыжком. - Его подружка-служанка!.. Пойдём-ка побеседуем с этими голубками.
Мелир, отчаянно мечтающий о кружке холодного и горького пива, перечить дяде не стал, но беседа всё равно не задалась. Едва только Ревинар, отловив белобрысую и зарёванную девчонку, намотал её светлую косу себе на кулак, как сверху примчался Эрло с сообщением. Они проверили всех постояльцев, кроме служительницы Малики. Она встала на постой вчера, и ещё не спускалась, на стук не отвечает, а трактирщик наотрез отказывается открывать её дверь запасным ключом. Дескать, служительница может посчитать такое вторжение оскорблением, и беды тогда не оберёшься…
- Хммм… Как думаешь, Мелир – в таком шуме можно спать? - Ревинар нехотя, словно бы даже с сожалением отпустил служанку и направился на второй этаж. Выслушав торопливые пояснения трактирщика, подошёл к запертой двери, постучал, представился:
- Не соблаговолит ли высокородная служительница Милостивой оторваться от молитв и уделить время тысячнику Ревинару?
В ответ не раздалось ни скрипа, ни шороха, и Ревинар, повернувшись к толстяку, раздражённо велел:
- Ключ. Гнев служительницы – моё дело.
В этот раз проблем с замком не было – он открылся на диво легко, но когда тысячник ступил в комнату, то сразу нахмурился, а последовавший за дядей Мелир насторожился. Во временном обиталище жрицы что-то было не так, но вот странность эту молодой колдун никак не мог уловить до тех пор, пока дядя не направился к выходу, пробормотав:
- Шкуру спущу с дурака – здесь вообще никто не ночевал! Даже воздух затхлый!
- Погоди немного, - ухватившись за проскользнувшую было идею Мелир напряг своё колдовскоё чутьё и ещё раз начал осматривать крохотную комнатушку. Кровать, стол, стены, окно… Действительно - ни малейшего следа от присутствия людей. Словно бы они не только здесь не жили, но даже не убирались, да только комната чистая – ни пыли сверх меры, ни паутины. А это значит…
Взволнованный неожиданным открытием Мелир повернулся к дяде:
- Здесь отвод. Жрица или кто-то иной просто очень хорошо прибрали за собой.
- Думаешь? – нахмурившись, Ревинар ещё раз осмотрелся и задумчиво покачал головой:
- Похоже, ты прав. Но привычка не оставлять следы где попало свидетельствует лишь об осторожности, а не о преступном умысле. Да и зачем жрице Милостивой малохольный беркут? Что она будет с ним делать?
Мелир, который в узком кругу частенько сравнивал служительниц Малики с мышами из-за серых платьев, нехорошо усмехнулся:
- Возможно, крики беркута помешали старой грымзе спать, и она выпустила Владетеля из клетки? Чтобы нам насолить?
- Чушь! Если бы жрице досаждал клёкот беркута, она бы высказала своё неудовольствие нам. Причём, в весьма цветистых выражениях, - Ревинар закусил губу, нахмурился пуще прежнего, - Что-то здесь не сходится, Мелир. Причин отпускать или воровать беркута здесь не было ни у кого, за исключением служанки. Да только она вроде как всю ночь заливалась слезами около своего жениха… Так что подождём, с чем вернутся посланные за съехавшим со двора торговцем люди да вызнаем побольше о служительнице и о белобрысой девчонке.
Посланные вдогонку за торговцем слуги вернулись ни с чем как раз тогда, когда Мелир пил уже вторую кружку вожделённого пива, а дядя расспрашивал хватающегося за сердце трактирщика о жрице. Тот краснел, сопел, и был бы рад не отвечать ничего. Потому как если благородные что-то не поделили со служителями Семёрки – это их дело, а ему лучше держаться от этой свары подальше, но отмолчаться не вышло. После того, как Ревинар второй раз повторил угрозу сжечь постоялый двор, невезучий хозяин рассказал всё, что помнил. В подробностях расписал подбитый мехом плащ служительницы со сложной вышивкой, упомянул, что лошадь у неё была явно хороших кровей, а вот по поводу внешности жрицы так и не сказал ничего внятного. Очевидно, ему просто не могло прийти в голову, что на служительницу можно смотреть как на женщину.
Поскольку торговец оказался непричастен к похищению, а то, что светловолосая служанка всю ночь дежурила у постели своего жениха, подтвердила вся обслуга постоялого двора, из подозреваемых у дяди с племянником осталась только неожиданно исчезнувшая служительница. Ревинар с самой кислой миной вновь взялся за расспросы, и, угробив без малого ещё один час, выяснил, что жрица Малики ещё молода и обладает подобающей её сану внешностью. Самым разговорчивым оказался один из служек, заявивший, что служительница по лицу очень схожа с крейговцами – их кровь без сомнений течёт у неё в жилах. Уставший от тщетных расспросов Ревинар уже был готов отмахнуться от этого свидетельства, как от надоедливой мухи, но тут в игру вступил уже изрядно истосковавшийся Мелир.
- А, может, происхождение жрицы – это и есть повод?
- К чему ты клонишь? – дядя недовольно покосился на племянника.
- К тому, что одарённая жрица могла понять, что за птицу мы везём. Что, если она просто решила помочь тому, кто родственен ей по происхождению и крови?
- И ради этого поставить на кон своё положение? – Ревинар недоверчиво качнул головой. Сам бы он никогда не стал подвергать себя риску из-за чужого человека, но женщины от природы склонны к сумасбродству. К тому же – если жрица происходила из крейговцев, то её действительно могло возмутить то, как обошлись с её соотечественником, а что до риска, то она могла рассудить, что плащ Служительницы послужит ей защитой.
Хотя может статься и так, что все эти измышления – обычная пустышка, и у жрицы-крейговки были совсем иные, никак не связанные с похищением беркута, причины сняться с места…
Но для того, чтобы понять, так ли это, ей следовало найти!
Приняв решение, Ревинар встал из-за стола, и, взглянув на племянника, сказал:
- Не знаю, прав ли ты, но сейчас мы действительно займёмся поисками этой жрицы. И не думаю, что это будет слишком сложно – служительницы Малики не часто путешествуют верхом, да ещё и в одиночку. Она наверняка запомнится селянам, у которых остановится, или служкам на очередном постоялом дворе.
- Как будем искать? – Мелир в предвкушении погони весь напрягся - словно пёс.
- На ближайшем перекрёстке разделим людей, пусть опрашивают всех встречных о жрице, - Ревинар задумчиво почесал переносицу, - а сами пойдём по пути, который покажется наиболее правдоподобным.
Глава 3 Бег
Олдер
Первый кордон встретился Олдеру аккурат после Риона - небольшого городка, лежащего на границе северных вотчин Амэна. Жёлто-чёрный, полосатый, словно оса, стяг был виден издалека, и Остен, почуяв новую беду, пришпорил коня, направляя его к закутанным в зимние плащи воинам. Перекрывший дорогу десятник, к сожалению, знал совсем немного – доложив, что далее по тракту в селениях бушует пошесть, он предложил поехать в объезд – к деревушке «Три Ручья». Там постоялый двор хоть и маленький, но чистый, и новостей будет поболе.
Олдер, не меняясь в лице, поблагодарил за совет, и поворотил на запад. Ехать пришлось действительно недалеко – через утопающий в снегу сосновый бор, но тысячник, глядя на янтарные, тёплые отсветы в окнах показавшегося из-за деревьев постоялого двора, лишь нахмурился. Он уже давно понял, что, поджидая Бжестрова на дальней границе у Кержского леса, заметно отстал от жизни. За время своего пути тысячник уже не раз слышал и про то, что серая тля в этом году изрядно попортила виноградники, и про пожар, уничтоживший богатое Мэлдинское святилище Милостивой, и про язву, поразившую скот в Западной Алете, но вот про поветрие, поразившее север, ему до этого часа слышать не доводилось.
Остен ещё крепче сжал поводья – отсутствие дурных новостей успокоило его, сделало слишком беспечным, а беда, меж тем, лишь дожидалась своего часа. И настигла его теперь – всего в нескольких днях пути от дома, от сына… При мысли о том, что «Серебряные Тополя» могут обернуться для Дари не убежищем и защитой, а смертельной ловушкой, Остен едва не заскрипел зубами, но пороть горячку было нельзя. Даже при самых худших раскладах он всё равно доберётся до имения, и никакие кордоны его не остановят, но сперва следует вызнать, что за зараза посетила северные края, и уже потом – действовать.
В этот раз Седобородый не стал слишком уж испытывать терпение тысячника – на постоялом дворе тот нашёл и горячую похлёбку, и приют на ночь, и нужного человека. Смурной полусотник «Карающих» поведал Олдеру, что зараза начала распространяться недели три назад. Более всего она напоминала лесную лихорадку – тот же жар, те же зудящие пятна на коже и опухшее горло – но в отличие от рекомой болезни, косила взрослых наравне с детьми.
Новое поветрие не на шутку напугало селян – несмотря на зимнюю пору, многие из них покинули свои дома в надежде убраться как можно дальше от смертельной заразы, но при этом, как водится, понесли болезнь на новые места. Выставленные кордоны если и не остановили, то основательно замедлили распространение поветрия – на земли самого Остена болезнь ещё не перекинулась, хоть и подошла к ним вплотную. Вот только добраться до своего родового гнезда напрямую тысячник уже не сможет – придётся делать солидный крюк.
Олдер, сидя с полусотником за одним столом, согласно кивал, подливал тому подогретое, сдобренное специями вино, и почти не задавал вопросов. Зато когда узнал, что завтра не спавшему толком уже несколько дней воину предстоит рейд вдоль поражённых болезнью земель, тихо заметил:
- Иди-ка ты спать. Всё одно нам по пути – и сам рано встану, и твоим залёживаться не дам.
Воин упрямо мотнул головой:
- Не положено, глава. Через три часа мне людей на ближайших кордонах поменять надо. Проверить…
Договорить полусотник не успел, потому как Остен отрицательно качнул головой и произнёс:
- Иди спать. Мне надо, чтоб ты завтра смотрел на мир ясными глазами, а не клевал носом в седле. За воинами я прослежу.
Полусотник, смекнув наконец, что тысячник не собирается подловить его на слабости или небрежении службой, пробормотав слова благодарности, поспешил встать из-за стола и удалиться на покой. Остен же не торопясь допил вино и принялся за оставленных на его попечение «Карающих». Двоим попенял за нерасторопность, троих отругал, осмотрел лошадей, в нужный час наведался на кордоны... В итоге, спать тысячник лёг далеко за полночь, но всё одно провёл остаток ночи без сна, ворочаясь в постели с боку на бок. Смутная тревога не давала ему покоя, а вычленить этот неожиданный страх из целого клубка чувств никак не выходило. Возможно, делу бы помог Антар – уж кому, как не эмпату, разбираться в подобных тонкостях, но Остен сам отослал чующего с письмами в Милест. Как выяснилось, очень некстати.
Недобрые предчувствия не покинули Олдера и на следующее утро. Он хмуро смотрел на засыпанные снегом поля и редкие, сиротливо тянущие ветви к небу деревья; слушал короткие пояснения полусотника и кутался в подбитый мехом плащ – на скорую смену погоды заныла оставленная Бжестровом рана на руке.
Не добавляло хорошего настроения и запустение, пришедшее на эти земли. В ближайших селениях улочки были тихи и безлюдны – не лаяли собаки, не играла в снежки детвора. Большинство жилищ оказались покинутыми, и встречали воинов наглухо закрытыми ставнями, а те дома, из труб которых всё же вился дымок, более всего напоминали крепости во вражеской осаде. Люди всерьёз опасались того, что смертельная зараза протянет к ним свои костлявые руки через установленные властью кордоны, и потому старались уйти подальше от опасных мест. Те же, кто остался, боялись каждого чиха – двери открывали лишь после многочисленных окриков, отвечали неохотно и торопливо. Ну, а в одном из домов «Карающим» и вовсе поведали, что в село приходили упыри – царапали двери, выли под окнами, а после разорвали и съели дворового пса. Полусотник, услышав такую историю, едва не разразился ругательствами на тупиц, которым со страху мерещится всякая аркосская муть, но Остен остановил его, а после, уже уходя со двора, указал рукою на двери в хлев. На гладко оструганных досках были чётко видны следы когтей…
- Может, шатун? – тихо предположил полусотник, когда они с Олдером уже выезжали из поселения. – Больной или подраненный – жира не нагулял, спать не залёг?
Но Остен его не поддержал:
- В этих краях волки наперечёт, так откуда взяться медведю?
Разговор оборвался, так толком и не начавшись, и далее они ехали молча. Путь выходил тягостным, потому как царивший в сёлах и хуторах страх, казалось, можно было намазывать на хлеб – настолько он был осязаемым…
Более никаких странных следов воинам не встретилось, но к полудню лёгкий морозец сменился оттепелью – тяжёлая серая хмарь затянула всё небо до самого горизонта, а копыта коней теперь чавкали в каше из снега и грязи… В итоге, после того, как хмурый день сменился тяжёлыми, стылыми сумерками, было принято решение встать на ночлег. Отдыхать решили на заброшенном хуторе. Вламываться в дом и сносить с петель заколоченные двери никто не стал – у покинутого ныне хозяйства были очень добротные надворные постройки, да и сена сбежавшие от заразы хозяева припасли немало.
На снегу, укрывшем землю, не было заметно никаких иных следов кроме птичьих, но Остен почему то ощущал в стылом воздухе сладковатый, едва уловимый привкус тлена. Причём смертью веяло не от дома – ею, казалось, дышали окрестные поля да едва видимый в сгустившихся сумерках овраг.
Решив, что обязательно наведается к нему с утра, Олдер, после ужина, вызвался нести стражу первым, и, поймав на себе удивлённый взгляд полусотника, тихо пояснил ему, что из-за разнывшейся старой раны всё одно не сможет уснуть, так пусть от его бессонницы будет хоть какой-то толк.
Полусотник если же и не поверил такому объяснению, то виду не показал – он прекрасно понимал, что Остен, будь на то его воля, мог спокойно взять на себя командование отрядом, отстранив теперешнего главу одним движением бровей.
