Но плащ Служительницы её уже не защитит. После пожара в Мэлдине вскрылись столь неприятные обстоятельства, что жрецы Семерки в Милесте утратили почти всю свою заносчивость, а о неподсудности служителей теперь и вовсе никто не заговаривал. Так что за жрицу-крейговку вступиться будет некому. А, значит, Арвиген таки заполучит себе живую игрушку. Пусть и не ту, что в начале. А уж что он с ней сделает…
Остен коротко взглянул на бескровное лицо лесовички и нахмурился – её беспамятство всё длилось и длилось, хотя, даже выложившись досуха благодаря колдовству, она уже должна была прийти в себя. Значит, что-то ей мешает, и это что-то надо найти как можно скорее, иначе ему придётся прятать не живого человека, а труп. Вот только времени, как всегда, не хватает!
Оказавшись в доме, Остен немедля отослал Дари к Илару, а сам вместе с подоспевшим Ирмиром, занялся лесовичкой. Снял сумку, плащ жрицы, расстегнул крючки на куртке, чтобы высвободить раненную руку… И тут Ирмир чихнул. Один раз. А потом второй и третий. Остен удивлённо взглянул на управляющего, а тот виновато развёл руками.
- На зелья, которыми лезвия и стрелы смазывают, всегда так. Особенно на то, что на вытяжке из того болотного лотоса, что с южных островов привозят.
- Ясно. Значит, отложи пока куртку жрицы подальше. – После слов управляющего причина беспамятства лесовички для Олдера уже не была загадкой. Парализатор на основе корня лотоса не только обездвиживал жертвы, но и, в смеси с другими травами, развязывал языки не желающим говорить упрямцам. Причём рассказывали они всё – начиная от детских обид и заканчивая ночными кошмарами. Рыдая дурманными слезами и неистово жалея себя. А заканчивалась такая многочасовая исповедь либо припадком падучей, либо таким вот, как у Энейры Ирташ, беспамятством.
Только как в этом случае она смогла применить атакующую магию? Да и взгляд лесовички не был остекленелым взглядом безумца… Значит, либо её тело устойчиво к лотосу, либо она выпила какие-то настойки, ослабившие действие яда. В зельях Энейра Ирташ разбиралась – в этом сам Олдер имел возможность убедиться, да и плащ служительницы Милостивой за красивые глаза не получить. Так что вероятнее всего второй исход.
Размышляя так, Олдер добрался до раны на руке лесовички, и здесь его ожидала очередная загадка. Нет, от полотняных, прикрывающих рану, полос исходил слабый, горько-цветочный аромат парализатора, но вот сама, оставленная арбалетным болтом, царапина продолжала кровоточить и выглядела свежей. По всему выходило, что нанесли её, самое позднее, вчера, да только письмо, в котором рассказывалось, что Мелир и Ревинар упустили жрицу где-то среди запретных земель, Остен получил четыре дня назад!
Как такое возможно?
Решив, что на эту загадку он время тратить не станет, а лучше обо всём расспросит саму дочь Мартиара уже напрямую – когда она придёт в себя, Олдер обернулся к Ирмиру.
- Скажи Хенке, пусть готовит купальню. Жар нужен такой, чтоб камни трескались.
Имрир на мгновение недоверчиво прищурился.
- А выдержит ли наша беспамятная потогонку? Уж больно худа.
Но Остен лишь прищёлкнул языком:
- Если с парализатором в крови она смогла падальщика на тот свет отправить, то наверняка выдержит. Тем более, что укрепляющее я ей дам.
Ещё надо сжечь тело трупожёра в саду. Только лапу его оставьте да хорошенько прокоптите – надо узнать, кто его упустил.
Ирмир согласно кивнул и уточнил:
- Письмо для тысячника Лориса составить?
- Нет. Я напишу ему сам. Попозже. Когда пойму, что со всем этим делать, - Олдер кивнул в сторону устроенной им на лавке лесовички. А Ирмир недовольно пожевал губами.
- Напасть на служительницу Милостивой – страшный грех! Те, кто это сделал, должны понести наказание.
Но Остен на это замечание лишь недовольно дёрнул плечом.
- Обычно так и происходит, Ирмир, но в этот раз воля Малики противостоит решению Владыки. Ты сам знаешь, что скажет большинство.
- Знаю. Но если бы не служительницы Милостивой, я бы потерял и жену, и дочь. Так что, пожалуй, я выберу Малику.
- Хорошо.
Отпустив Ирмира, Олдер, с трудом разжав лесовичке зубы, влил ей в рот вначале укрепляющее зелье, а потом, убедившись, что лекарство проглочено, несколько капель добытого исключительно благодаря знакомству с Ириндом эликсира. В основе его была вытяжка из коры намного более редкого, чем болотный лотос, дерева василиска. Красное, точно кровь, и горькое до онемения языка средство обладало способностью выводить из крови яды, влияющие в первую очередь на разум и дар. И Остен последние пару лет предпочитал держать это лекарство при себе. На всякий, как говорится, случай.
И случай представился. Но не в Милесте – на приёме у Владыки или во время семидневного Праздника Свечей, и не на войне, а в собственном имении.
Тихо выругавшись, Олдер сжал в руках тонкое запястье женщины и начал отсчитывать удары сердца. Пульс был неровный и слабый, но ещё не настолько, чтобы бить тревогу. И тысячник, убедившись, что угрозы для жизни Энейры больше нет, вновь вернулся к главному для себя вопросу. Как можно спрятать то, что невозможно скрыть.
Храмы в Амэне для пошедшей против воли Арвигена жрицы больше не убежища, а про то, чтоб сделать ей подорожную и отправить в Милест – к старому лису Иринду, тоже пока речи быть не может. Слишком рискованно. Ревинар взбаламутил всю округу, не жалея на розыск ни денег, ни сил, ни людей. После его слов и писем просьба самого Остена выправить подорожную нашедшей приют в его доме беженке будет выглядеть если и не подозрительно, то странно. Тем более, что незнакомцев в своём имении он никогда не жаловал. И это было хорошо известно.
Оставить лесовичку в Серебряных Тополях? А захочет ли дочь Мартиара Ирташа принять такую помощь от амэнского тысячника? Ну, а если примет, то за кого её выдать? И, самое главное, как сделать неузнаваемой для Мелира с Ревинаром, которые должны были знать её в лицо… Вот только почему тогда описание жрицы, которую они преследовали, самое общее?
Нутром почуяв, что именно в этой размытости и кроется спасительная для Энейры лазейка, Олдер старательно перебрал в памяти всё, что ему было известно о розысках опростоволосившихся тысячников. И пришёл к закономерному выводу - в лицо они её не видели. Иначе упомянули бы характерные черты. А так в описании не был указан даже цвет волос, лишь замечание о том, что по облику молодая жрица – чистая крейговка. А это значит… От пришедшей в голову идеи, Олдер что было силы хлопнул себя ладонью по колену. Чистая крейговка для амэнцев – это, прежде всего, русоволосая и светлокожая женщина. Уже потом идёт цвет глаз и всё остальное. Измени хотя бы одно из этих условий – и даже черты лица не будут уже так бросаться в глаза!
Идея, конечно, была не просто рисковой, а до безобразия дерзкой, но именно неожиданный ход и мог в этот раз привести к успеху. В конце концов, люди видят лишь то, что хотят. Он и сам при первой встрече с Энейрой признал в ней лишь диковатую лесную отшельницу. Правда, ровно до тех пор, пока не осмотрел её дом получше.
Что ж, на этом и следует сыграть.
К тому времени, когда купальня была готова, Олдер уже знал, что ему следует делать. Обязав Хенке пропарить лесовичку до третьего пота, тысячник отправился в комнаты покойной жены. Хотя прошло уже много лет, в них всё оставалось ровно так же, как и было при жизни Ири. Полные воздуха и света покои маленькой Лирейны с резной детской кроваткой, узкой кроватью няньки и целым морем игрушек соединялись с комнатами Ириаланы, которые и сейчас более всего напоминали драгоценную шкатулку. Мозаика на полу, драпировки на стенах, огромное зеркало в тяжёлой раме, полные нарядов сундуки, заваленные безделушками столы и целая армия склянок и коробочек с притираниями, пудрами, бальзамами и красками.
На первый взгляд казалось, что богатые покои только и ждут, когда в них раздадутся лёгкие шаги хозяйки или детский смех, но, если присмотреться, становилось ясно, что это не так. Серебряные нити в драпировках потемнели так же, как и роскошные кисти у подушек, а часть склянок заполняла отвердевшая, уже ни на что не похожая масса – притирания и бальзамы просто засохли от времени. По хорошему, их следовало бы давно выкинуть, но без приказа хозяина никто из слуг не осмелился бы убрать из этих комнат даже нитку. А поскольку повеление «всё вынести» так ни разу и не сорвалось с губ Остена, покои Ири регулярно проветривали и убирали, но ничего в них не меняли.
Дело осложнялось ещё и тем, что слуги знали - хозяин, пусть и очень редко, но проводит-таки в этих комнатах несколько часов к ряду. Иногда – в компании крепкого лендовского васкана. И в такое время его лучше не тревожить.
Но сейчас за решившим навестить комнаты покойной жены тысячником не следили даже глаза вездесущих слуг. А он, привычно задержавшись на пороге, шагнул в окутанные тишиной покои. Только в этот раз Олдер направился не в детскую, а прямо к столику, на котором Ири держала необходимые ей для поддержания красоты притирания, и начал рыться в оставшихся бесхозными сокровищах.
Где-то среди бесчисленных флаконов и коробочек должна была быть краска, благодаря которой, как помнилось тысячнику, Ири однажды изменила цвет своих белокурых локонов. Конечно, за это время средство могло и усохнуть, но вдруг на этот раз повезёт?
Вот только прежде, чем удача соизволила улыбнуться Остену, ему пришлось перерыть чуть ли не весь стол. Но, наконец, необходимое оказалось-таки у него в руках. Флакон с краской он нашёл в одной из резных шкатулок вместе с сопровождающим его письмом, в котором была подробно описана дозировка средства. Отдельно тысячника порадовало то, что изобретение алхимиков так же применялось амэнскими красавицами для придания коже лёгкой золотистой смуглости. Ну, а если лесовичка обретёт не только тёмные косы, но и утратит природную белизну лица, уже никто не сочтёт её похожей на чистокровную крейговку, даже если и всмотрится в весьма характерные черты.
Вот только не выдохлась ли краска за всё прошедшее годы?
Решив на всякий случай удвоить указанные в письме дозы, Олдер сунул письмо и флакон в карман куртки и уже решил было покинуть комнаты, но на пороге столкнулся с Дари. Который сразу же заявил:
- Я искал тебя, папа.
- Зачем?
- Хотел узнать, что с крейговкой, - словно бы смутившись собственной смелости, Дари на миг потупился, но потом вновь посмотрел прямо в глаза отцу. - Она поправиться? Ты накажешь тех, кто её ранил?
- Она поправится, Дари. Но… - требовательный взгляд сына заставил Остена почувствовать себя неловко. Особенно, когда он был вынужден признать. – Я не могу наказать её преследователей, Дари. По крайней мере, не сейчас. Мы можем дать крейговке лишь убежище.
- Она останется с нами?
- Пока да. Ты рад этому? - вместо ответа на лице Дари расцвела ослепительная улыбка. А потом он, тряхнув тёмными локонами, сказал с какой то, совершенно взрослой уверенностью.
- Она хорошая, папа. Я бы хотел, чтобы она осталась с нами навсегда!
Но Олдер не был готов согласиться с таким утверждением. Он привлёк к себе сына, и, огладив его по голове, заметил.
- Не всё в этом мире происходит согласно нашим желаниям, Дари. Крейговка спасла тебе жизнь – не спорю. Вот только жизнь у нас в имении вряд ли покажется ей привлекательной – она не любит амэнцев.
Получив такой ответ, Дари ненадолго задумался, а потом, сжав отцовскую руку, произнёс:
- Если мы будем хорошо себя вести, то она нас полюбит... Пообещай, что будешь с ней хорошим, папа.
Более странной просьбы Остен на своём веку не получал, но, тем не менее, ещё раз внимательно всмотревшись в черты сына, тысячник всё же произнёс тихое:
- Обещаю.
Энейра
Реальность возвращалась ко мне урывками, какими-то странными картинками, которые через пару мгновений вновь исчезали в горячечном алом мареве. Шипение воды на камнях и клубы густого белого пара, сердитые и высокие голоса, теребящие меня руки.
То мне нещадно драли волосы густым гребнем, то подносили к спёкшимся губам чашу, в которой вместо желанной воды плескалось мерзкое и горькое пойло, то укутывали в нечто мягкое и тёплое, то словно бы рисовали что-то на коже рук.
Я пыталась вслушаться в набегающие, точно прибой, голоса окружающих меня незнакомцев, но все они сливались в неразборчивый гул, а с лицами у моих толи помощников, толи пленителей, было и того хуже. Они казались комками сырого, плавающего в пустоте теста. Иногда у этих комков появлялись похожие на щели рты, иногда – страшные совиные глаза, но потом они словно бы растворялись в подступающей со всех сторон мгле. Душной, жаркой и липкой мгле, из которой невозможно было выбраться. Но я пыталась. Честно пыталась, пока не поняла, что задыхаюсь. И тогда чернота поволокла меня куда-то вниз – на самое дно…
- Энейра, - меня мучила жажда, а голова просто раскалывалась от боли, и потому от чужого и требовательного голоса перед глазами заколыхалось алое марево. - Ну же, приходи в себя.
- Уйди. – В мареве появились золотые слепящие всполохи, но неведомый мучитель и не думал оставлять меня в покое.
- Спать больше нельзя, Энейра. Иначе станет хуже. На вот – выпей, - я почувствовала, как в мои ослабевшие пальцы втиснули кружку. В первое мгновение даже показалось, что ледяную – настолько холодны были её бока.
- Ну же, смелее… Кто бы мог подумать, что Ирташи такие копуши… - смекнув, что от настырного незнакомца мне не избавиться, по крайней мере, до тех пор, пока не выполню его просьбу, я поднесла кружку к губам и сделала глоток. Питьё действительно оказалось холодным и с каким-то неприятным кисловатым привкусом, но першение в горле стало меньше. И я, зажмурившись, сделала ещё несколько глотков.
По мере того, как уменьшалось питьё в кружке, отступали и боль с жаждой. Сознание тоже стало постепенно проясняться. Вспомнились и погоня, и блуждание в тумане, и убегающий от падальщика мальчишка, и…
Пальцы разжались, кружка выскользнула из рук, точно живая, и грохнулась об пол. А я во все глаза уставилась на сидящего прямо передо мною на корточках кривоплечего тысячника.
- Ты… Откуда ты знаешь? - сама не знаю, почему вцепилась ему в плечо и сжала его со всей силы, которая только у меня была. – Кто тебе сказал?
- И тебе не хворать, Энейра, - тысячник деловито и спокойно разжал мои пальцы и усмехнулся, - Рад, что память тебе не изменила. А то после болотного лотоса может быть всякое.
- Что ты имеешь в виду? - я была совершенно сбита с толку. И хотя память и ощущения вернулись ко мне в полной мере, ничего не понимала в происходящем. Почему я полулежу в кресле, укутанная покрывалами, точно гусеница в коконе, почему тысячник ведёт себя так, словно мы знакомы тысячу лет и я по-соседски забежала к нему занять мерку муки и пару яиц?
В нашу первую встречу я сделала всё, что только могла для того, чтобы сорвать планы амэнца, так что причудливые обстоятельства нашей второй встречи вряд ли могли сильно изменить ко мне отношение кривоплечего… Так что же происходит?
Остен же, так и не ответив на заданный вопрос, встал и, подойдя к ещё одному креслу, передвинул его так, что оно оказалось прямо напротив меня. Сел, подавшись вперёд и сцепив длинные пальцы рук в затейливый замок.
Остен коротко взглянул на бескровное лицо лесовички и нахмурился – её беспамятство всё длилось и длилось, хотя, даже выложившись досуха благодаря колдовству, она уже должна была прийти в себя. Значит, что-то ей мешает, и это что-то надо найти как можно скорее, иначе ему придётся прятать не живого человека, а труп. Вот только времени, как всегда, не хватает!
Оказавшись в доме, Остен немедля отослал Дари к Илару, а сам вместе с подоспевшим Ирмиром, занялся лесовичкой. Снял сумку, плащ жрицы, расстегнул крючки на куртке, чтобы высвободить раненную руку… И тут Ирмир чихнул. Один раз. А потом второй и третий. Остен удивлённо взглянул на управляющего, а тот виновато развёл руками.
- На зелья, которыми лезвия и стрелы смазывают, всегда так. Особенно на то, что на вытяжке из того болотного лотоса, что с южных островов привозят.
- Ясно. Значит, отложи пока куртку жрицы подальше. – После слов управляющего причина беспамятства лесовички для Олдера уже не была загадкой. Парализатор на основе корня лотоса не только обездвиживал жертвы, но и, в смеси с другими травами, развязывал языки не желающим говорить упрямцам. Причём рассказывали они всё – начиная от детских обид и заканчивая ночными кошмарами. Рыдая дурманными слезами и неистово жалея себя. А заканчивалась такая многочасовая исповедь либо припадком падучей, либо таким вот, как у Энейры Ирташ, беспамятством.
Только как в этом случае она смогла применить атакующую магию? Да и взгляд лесовички не был остекленелым взглядом безумца… Значит, либо её тело устойчиво к лотосу, либо она выпила какие-то настойки, ослабившие действие яда. В зельях Энейра Ирташ разбиралась – в этом сам Олдер имел возможность убедиться, да и плащ служительницы Милостивой за красивые глаза не получить. Так что вероятнее всего второй исход.
Размышляя так, Олдер добрался до раны на руке лесовички, и здесь его ожидала очередная загадка. Нет, от полотняных, прикрывающих рану, полос исходил слабый, горько-цветочный аромат парализатора, но вот сама, оставленная арбалетным болтом, царапина продолжала кровоточить и выглядела свежей. По всему выходило, что нанесли её, самое позднее, вчера, да только письмо, в котором рассказывалось, что Мелир и Ревинар упустили жрицу где-то среди запретных земель, Остен получил четыре дня назад!
Как такое возможно?
Решив, что на эту загадку он время тратить не станет, а лучше обо всём расспросит саму дочь Мартиара уже напрямую – когда она придёт в себя, Олдер обернулся к Ирмиру.
- Скажи Хенке, пусть готовит купальню. Жар нужен такой, чтоб камни трескались.
Имрир на мгновение недоверчиво прищурился.
- А выдержит ли наша беспамятная потогонку? Уж больно худа.
Но Остен лишь прищёлкнул языком:
- Если с парализатором в крови она смогла падальщика на тот свет отправить, то наверняка выдержит. Тем более, что укрепляющее я ей дам.
Ещё надо сжечь тело трупожёра в саду. Только лапу его оставьте да хорошенько прокоптите – надо узнать, кто его упустил.
Ирмир согласно кивнул и уточнил:
- Письмо для тысячника Лориса составить?
- Нет. Я напишу ему сам. Попозже. Когда пойму, что со всем этим делать, - Олдер кивнул в сторону устроенной им на лавке лесовички. А Ирмир недовольно пожевал губами.
- Напасть на служительницу Милостивой – страшный грех! Те, кто это сделал, должны понести наказание.
Но Остен на это замечание лишь недовольно дёрнул плечом.
- Обычно так и происходит, Ирмир, но в этот раз воля Малики противостоит решению Владыки. Ты сам знаешь, что скажет большинство.
- Знаю. Но если бы не служительницы Милостивой, я бы потерял и жену, и дочь. Так что, пожалуй, я выберу Малику.
- Хорошо.
Прода от 23.05.2021, 18:00
Отпустив Ирмира, Олдер, с трудом разжав лесовичке зубы, влил ей в рот вначале укрепляющее зелье, а потом, убедившись, что лекарство проглочено, несколько капель добытого исключительно благодаря знакомству с Ириндом эликсира. В основе его была вытяжка из коры намного более редкого, чем болотный лотос, дерева василиска. Красное, точно кровь, и горькое до онемения языка средство обладало способностью выводить из крови яды, влияющие в первую очередь на разум и дар. И Остен последние пару лет предпочитал держать это лекарство при себе. На всякий, как говорится, случай.
И случай представился. Но не в Милесте – на приёме у Владыки или во время семидневного Праздника Свечей, и не на войне, а в собственном имении.
Тихо выругавшись, Олдер сжал в руках тонкое запястье женщины и начал отсчитывать удары сердца. Пульс был неровный и слабый, но ещё не настолько, чтобы бить тревогу. И тысячник, убедившись, что угрозы для жизни Энейры больше нет, вновь вернулся к главному для себя вопросу. Как можно спрятать то, что невозможно скрыть.
Храмы в Амэне для пошедшей против воли Арвигена жрицы больше не убежища, а про то, чтоб сделать ей подорожную и отправить в Милест – к старому лису Иринду, тоже пока речи быть не может. Слишком рискованно. Ревинар взбаламутил всю округу, не жалея на розыск ни денег, ни сил, ни людей. После его слов и писем просьба самого Остена выправить подорожную нашедшей приют в его доме беженке будет выглядеть если и не подозрительно, то странно. Тем более, что незнакомцев в своём имении он никогда не жаловал. И это было хорошо известно.
Оставить лесовичку в Серебряных Тополях? А захочет ли дочь Мартиара Ирташа принять такую помощь от амэнского тысячника? Ну, а если примет, то за кого её выдать? И, самое главное, как сделать неузнаваемой для Мелира с Ревинаром, которые должны были знать её в лицо… Вот только почему тогда описание жрицы, которую они преследовали, самое общее?
Нутром почуяв, что именно в этой размытости и кроется спасительная для Энейры лазейка, Олдер старательно перебрал в памяти всё, что ему было известно о розысках опростоволосившихся тысячников. И пришёл к закономерному выводу - в лицо они её не видели. Иначе упомянули бы характерные черты. А так в описании не был указан даже цвет волос, лишь замечание о том, что по облику молодая жрица – чистая крейговка. А это значит… От пришедшей в голову идеи, Олдер что было силы хлопнул себя ладонью по колену. Чистая крейговка для амэнцев – это, прежде всего, русоволосая и светлокожая женщина. Уже потом идёт цвет глаз и всё остальное. Измени хотя бы одно из этих условий – и даже черты лица не будут уже так бросаться в глаза!
Идея, конечно, была не просто рисковой, а до безобразия дерзкой, но именно неожиданный ход и мог в этот раз привести к успеху. В конце концов, люди видят лишь то, что хотят. Он и сам при первой встрече с Энейрой признал в ней лишь диковатую лесную отшельницу. Правда, ровно до тех пор, пока не осмотрел её дом получше.
Что ж, на этом и следует сыграть.
К тому времени, когда купальня была готова, Олдер уже знал, что ему следует делать. Обязав Хенке пропарить лесовичку до третьего пота, тысячник отправился в комнаты покойной жены. Хотя прошло уже много лет, в них всё оставалось ровно так же, как и было при жизни Ири. Полные воздуха и света покои маленькой Лирейны с резной детской кроваткой, узкой кроватью няньки и целым морем игрушек соединялись с комнатами Ириаланы, которые и сейчас более всего напоминали драгоценную шкатулку. Мозаика на полу, драпировки на стенах, огромное зеркало в тяжёлой раме, полные нарядов сундуки, заваленные безделушками столы и целая армия склянок и коробочек с притираниями, пудрами, бальзамами и красками.
На первый взгляд казалось, что богатые покои только и ждут, когда в них раздадутся лёгкие шаги хозяйки или детский смех, но, если присмотреться, становилось ясно, что это не так. Серебряные нити в драпировках потемнели так же, как и роскошные кисти у подушек, а часть склянок заполняла отвердевшая, уже ни на что не похожая масса – притирания и бальзамы просто засохли от времени. По хорошему, их следовало бы давно выкинуть, но без приказа хозяина никто из слуг не осмелился бы убрать из этих комнат даже нитку. А поскольку повеление «всё вынести» так ни разу и не сорвалось с губ Остена, покои Ири регулярно проветривали и убирали, но ничего в них не меняли.
Дело осложнялось ещё и тем, что слуги знали - хозяин, пусть и очень редко, но проводит-таки в этих комнатах несколько часов к ряду. Иногда – в компании крепкого лендовского васкана. И в такое время его лучше не тревожить.
Но сейчас за решившим навестить комнаты покойной жены тысячником не следили даже глаза вездесущих слуг. А он, привычно задержавшись на пороге, шагнул в окутанные тишиной покои. Только в этот раз Олдер направился не в детскую, а прямо к столику, на котором Ири держала необходимые ей для поддержания красоты притирания, и начал рыться в оставшихся бесхозными сокровищах.
Где-то среди бесчисленных флаконов и коробочек должна была быть краска, благодаря которой, как помнилось тысячнику, Ири однажды изменила цвет своих белокурых локонов. Конечно, за это время средство могло и усохнуть, но вдруг на этот раз повезёт?
Вот только прежде, чем удача соизволила улыбнуться Остену, ему пришлось перерыть чуть ли не весь стол. Но, наконец, необходимое оказалось-таки у него в руках. Флакон с краской он нашёл в одной из резных шкатулок вместе с сопровождающим его письмом, в котором была подробно описана дозировка средства. Отдельно тысячника порадовало то, что изобретение алхимиков так же применялось амэнскими красавицами для придания коже лёгкой золотистой смуглости. Ну, а если лесовичка обретёт не только тёмные косы, но и утратит природную белизну лица, уже никто не сочтёт её похожей на чистокровную крейговку, даже если и всмотрится в весьма характерные черты.
Вот только не выдохлась ли краска за всё прошедшее годы?
Решив на всякий случай удвоить указанные в письме дозы, Олдер сунул письмо и флакон в карман куртки и уже решил было покинуть комнаты, но на пороге столкнулся с Дари. Который сразу же заявил:
- Я искал тебя, папа.
- Зачем?
- Хотел узнать, что с крейговкой, - словно бы смутившись собственной смелости, Дари на миг потупился, но потом вновь посмотрел прямо в глаза отцу. - Она поправиться? Ты накажешь тех, кто её ранил?
- Она поправится, Дари. Но… - требовательный взгляд сына заставил Остена почувствовать себя неловко. Особенно, когда он был вынужден признать. – Я не могу наказать её преследователей, Дари. По крайней мере, не сейчас. Мы можем дать крейговке лишь убежище.
- Она останется с нами?
- Пока да. Ты рад этому? - вместо ответа на лице Дари расцвела ослепительная улыбка. А потом он, тряхнув тёмными локонами, сказал с какой то, совершенно взрослой уверенностью.
- Она хорошая, папа. Я бы хотел, чтобы она осталась с нами навсегда!
Но Олдер не был готов согласиться с таким утверждением. Он привлёк к себе сына, и, огладив его по голове, заметил.
- Не всё в этом мире происходит согласно нашим желаниям, Дари. Крейговка спасла тебе жизнь – не спорю. Вот только жизнь у нас в имении вряд ли покажется ей привлекательной – она не любит амэнцев.
Получив такой ответ, Дари ненадолго задумался, а потом, сжав отцовскую руку, произнёс:
- Если мы будем хорошо себя вести, то она нас полюбит... Пообещай, что будешь с ней хорошим, папа.
Более странной просьбы Остен на своём веку не получал, но, тем не менее, ещё раз внимательно всмотревшись в черты сына, тысячник всё же произнёс тихое:
- Обещаю.
Энейра
Реальность возвращалась ко мне урывками, какими-то странными картинками, которые через пару мгновений вновь исчезали в горячечном алом мареве. Шипение воды на камнях и клубы густого белого пара, сердитые и высокие голоса, теребящие меня руки.
То мне нещадно драли волосы густым гребнем, то подносили к спёкшимся губам чашу, в которой вместо желанной воды плескалось мерзкое и горькое пойло, то укутывали в нечто мягкое и тёплое, то словно бы рисовали что-то на коже рук.
Я пыталась вслушаться в набегающие, точно прибой, голоса окружающих меня незнакомцев, но все они сливались в неразборчивый гул, а с лицами у моих толи помощников, толи пленителей, было и того хуже. Они казались комками сырого, плавающего в пустоте теста. Иногда у этих комков появлялись похожие на щели рты, иногда – страшные совиные глаза, но потом они словно бы растворялись в подступающей со всех сторон мгле. Душной, жаркой и липкой мгле, из которой невозможно было выбраться. Но я пыталась. Честно пыталась, пока не поняла, что задыхаюсь. И тогда чернота поволокла меня куда-то вниз – на самое дно…
- Энейра, - меня мучила жажда, а голова просто раскалывалась от боли, и потому от чужого и требовательного голоса перед глазами заколыхалось алое марево. - Ну же, приходи в себя.
- Уйди. – В мареве появились золотые слепящие всполохи, но неведомый мучитель и не думал оставлять меня в покое.
- Спать больше нельзя, Энейра. Иначе станет хуже. На вот – выпей, - я почувствовала, как в мои ослабевшие пальцы втиснули кружку. В первое мгновение даже показалось, что ледяную – настолько холодны были её бока.
- Ну же, смелее… Кто бы мог подумать, что Ирташи такие копуши… - смекнув, что от настырного незнакомца мне не избавиться, по крайней мере, до тех пор, пока не выполню его просьбу, я поднесла кружку к губам и сделала глоток. Питьё действительно оказалось холодным и с каким-то неприятным кисловатым привкусом, но першение в горле стало меньше. И я, зажмурившись, сделала ещё несколько глотков.
По мере того, как уменьшалось питьё в кружке, отступали и боль с жаждой. Сознание тоже стало постепенно проясняться. Вспомнились и погоня, и блуждание в тумане, и убегающий от падальщика мальчишка, и…
Пальцы разжались, кружка выскользнула из рук, точно живая, и грохнулась об пол. А я во все глаза уставилась на сидящего прямо передо мною на корточках кривоплечего тысячника.
- Ты… Откуда ты знаешь? - сама не знаю, почему вцепилась ему в плечо и сжала его со всей силы, которая только у меня была. – Кто тебе сказал?
- И тебе не хворать, Энейра, - тысячник деловито и спокойно разжал мои пальцы и усмехнулся, - Рад, что память тебе не изменила. А то после болотного лотоса может быть всякое.
- Что ты имеешь в виду? - я была совершенно сбита с толку. И хотя память и ощущения вернулись ко мне в полной мере, ничего не понимала в происходящем. Почему я полулежу в кресле, укутанная покрывалами, точно гусеница в коконе, почему тысячник ведёт себя так, словно мы знакомы тысячу лет и я по-соседски забежала к нему занять мерку муки и пару яиц?
В нашу первую встречу я сделала всё, что только могла для того, чтобы сорвать планы амэнца, так что причудливые обстоятельства нашей второй встречи вряд ли могли сильно изменить ко мне отношение кривоплечего… Так что же происходит?
Остен же, так и не ответив на заданный вопрос, встал и, подойдя к ещё одному креслу, передвинул его так, что оно оказалось прямо напротив меня. Сел, подавшись вперёд и сцепив длинные пальцы рук в затейливый замок.
