- Что? – думая, что ослышалась, я повернулась к Мориду, а он ответил на мой ошеломленной взгляд кривой усмешкой.
- Вернее, я могу дать лишь имя и положение вдовы с причитающейся долей. А вот мои братья станут тебе и защитой, и опорой, а наше имение – домом. Я говорил с ними.
- Морид, - все, подходящие к такому случаю слова, разом вылетели у меня из головы. После того, что «карающий» понял обо мне и моём прошлом, его предложение и вовсе звучало невероятно, но, тем не менее, он, так и не дождавшись от меня внятного ответа, сказал:
- У нашего рода нет ни особой знатности, ни денег, но братья в обиду тебя не дадут, а тебе не нужно будет более скрываться. Если ты согласна, то разбуди Мирну – ей легче будет достучаться до Смиллы, ведь до утра я вряд ли дотяну.
Столь долгие речи отняли у «карающего» последние силы. Он вновь надрывно закашлялся, но, не смотря на приступ, все одно попытался продолжить свою речь, но я прикрыла его губы ладонью и торопливо произнесла.
-Не надо, Морид. Не мучь ни себя, ни меня.
«Карающий» на мгновение смежил веки, точно обещая быть осторожным, но едва я отвела руку от его лица, тут же хрипло прошептал:
- Ты согласна?
- Нет, - этот отказ дался мне тяжело, но по-иному я поступить не могла, что тут же, вздохнув, и попыталась пояснить Мориду:
- Для меня было бы честью войти в такую семью, но я не хочу взваливать на плечи твоих братьев свои беды и становиться им обузой. К тому же я не думаю, что Кирк оставит здесь Мирну с сестрой, и это делает моё присутствие в твоём имении и вовсе нежелательным. Ты только представь, что может прийти в головы нашим сегодняшним судьям, если они узнают, что все участники истории с демоном живут под одной крышей.
Губы «карающего» горько скривились:
- Представил… Это и есть причина твоего отказа?
- Не совсем, - очередное признание далось мне ещё тяжелее, но и солгать теперь я не могла, а потому, взяв руку Морида, сжала её в своих ладонях и тихо произнесла.
- Мне нужен ты сам. А если тебя не будет, то и всё остальное ни к чему.
- Это… Неразумно, Энри, - рука «карающего» слабо дёрнулась – и я, угадав, что он хотел меня привлечь к себе, подчинилась этому едва заметному движению. Прильнула к его груди; закрыла глаза, чтоб не показать готовых пролиться слёз, и тихо прошептала:
- А когда мы с тобой поступали разумно?
Морид хмыкнул что-то неразборчивое, а потом его правая рука осторожно легла мне на затылок – прямо под тяжёлый узел из кос.
- Ты останешься, Энри?- теперь шёпот «карающего» было едва уловим, а я вместо ответа лишь крепче прижалась к нему. Слезы таки нашли себе дорожку – намочив ресницы, они катились по щекам, а в горле стоял горький комок, не позволяющий мне сказать больше не единого слова.
Вслушиваясь в неровный, ослабевающий стук сердца Морида, я пыталась передать ему часть своих сил и вдохнуть жизнь в постепенно угасающую искру. Разумом понимала всю тщетность этих попыток, но, тем не менее, отчаянно пыталась удержать истаивающую, растворяющуюся в безмолвной черноте жизнь. «Карающий» же просто молча оглаживал мою шею, и это простая, слабая ласка отдавалась болью у меня под сердцем…
А потом пальцы Морида замерли и он тихо прошептал:
- Ты слышишь? – И через несколько мгновений вновь добавил. - Вот, опять они.
Я вскинула голову, вслушиваясь в окружающую тишину. Ничего…Лишь треск фитиля свечи, да дыхание спящих. Но едва я собиралась сказать об этом Мориду, как услышала это.
Далёкое конское ржание и вторящее ему карканье ворона… Шум ветра, в котором чудится неясный, но такой притягательный призыв… И вновь тишина.
- Я слышу это уже несколько ночей, - хрипло прошептал Морид, - Вначале решил, что просто брежу из-за настоек, но потом я стал различать слова. Такого мне при всем желании не придумать.
- И ты молчал, - упрекнула его я, с замиранием сердца слушая теперь явно различимый конский топот. Казалось, к обители приближался целый отряд всадников. Подковы гремят, ударяясь о мёрзлую землю, позвякивают удила и вооружение, а голоса неведомых пришельцев сливаются в один призывный клич!
Морид при последних звуках весь напрягся, а я обернулась к Кирку и Мирне. И не зря – невзирая на всё возрастающий шум, они продолжали спать. Причём сковавший их сон казался вдвое крепче прежнего… Догадка, ещё не ясная, но страшная, заставила меня вздрогнуть и, обернувшись, к Мориду, спросить:
- Что ты разобрал из услышанного?
«Карающий» помрачнел:
- Не так уж и много. Что-то об охоте, о погоне, о бешенной скачке. Но главное не это, а то, что меня тянет к этим голосам.
Словно в ответ на его слова за окном вновь раздалось конское ржание. Теперь оно звучало совсем близко – казалось, что всадники каким-то немыслимым образом перемахнули через высокую храмовую стену, и теперь гарцуют прямо в саду святилища. Неожиданный порыв ветра заставил задрожать оконные рамы, а последовавшее за этим карканье ворона окончательно пояснило природу ночных пришельцев. Сжав что было силы руку «карающего», я обреченно выдохнула.
- Это Ярые Ловчие, Морид.
А в следующий миг сильный удар снаружи разбил оконный переплет, и сотни осколков из раскуроченной рамы посыпались на пол настоящим дождем.
Перекрёсток судеб
Звон разбитого стекла ещё не стих, а в келью через окно хлынула тьма – не обычная ночная мгла, а густая, словно смола, осязаемая чернота. В мгновение ока она растеклась по стенам и потолку, заполнив собою всю комнату и выстудив воздух.
Тем не менее, свечи выстояли – слабые огненные язычки колебались и чадили, но всё же продолжали гореть. В их неровном, дрожащем свете всё вокруг утратило вещественность, обернувшись образами из горячечного сновидения: искажённое ужасом личико пробудившийся Мирны, пытающийся прикрыть её своим телом Дирк, с трудом приподнявшийся на постели, сцепивший зубы от напряжения Морид и упавшая передо мной и «карающим» тень. Маслянисто-чёрная, вспухающая пузырями и тянущаяся вверх, она стремительно сгущалась, тяжелела и росла, обретая всё более чёткие очертания, пока не превратилась в высокого, закованного в воронёные латы воина. Бледное лицо, бескровные губы, выбившиеся из-под шлема седые волосы, точно клочья тумана, а накинутый на плечи Ловчего плащ внизу утрачивал очертания, превращаясь в клубящуюся мглу. Но больше всего пугали глаза незваного гостя – в оправе тёмных ресниц словно бы тускло светилось жидкое серебро, но взгляд этих слепых, не имеющих ни зрачков, ни радужки глаз был остёр, словно у сокола, и проникал, казалось, в самую душу.
В течение одного удара сердца мы с Ловчим смотрели друг на друга, а потом его тонкие губы шевельнулись.
- Перекрёсток. Не сейчас, но очень скоро. Две судьбы, две жизни – не ошибись…
- Оставь её!- пальцы севшего на кровати Морида наконец-то нашли мою ладонь и сжали её изо всех сил, - тебе ведь я нужен?
На лице Ловчего не дрогнул даже мускул, когда он перевёл свой страшный взгляд на «карающего»:
- Пора. Я не могу долго находиться в чужом святилище.
И в это мгновение Дирк, то ли угадав, то ли почувствовав, о чём идет речь, шагнул вперед:
- Не-е-е тро-ошь бра-ата! – из-за волнения речь парня стала совсем невнятной, но сжатые кулаки говорили о том, что ему совершенно плевать, что представляет из себя появившийся из темноты пришелец.
- Похвально, - произнес, даже не поворачиваясь к Дирку, Ловчий, а потом свечи потухли, тьма поглотила келию, а пальцы Морида, всё ещё сжимающие мою ладонь, внезапно разжались…
Наверное, я закричала, но собственный голос остался для меня неслышим – вязкая мгла поглощала все звуки, а когда она неожиданно схлынула, о визите Ловчего напоминало лишь разбитое окно и вытянувшийся на постели, уже бездыханный Морид.
Утром выяснилось, что визит слуг Седобородого в святилище имел и другие последствия: от содержащихся под замком мэлдинских жриц остались лишь две небольшие кучи серого пепла, а одного из приехавших в святилише жрецов нашли мёртвым - судя по распухшему, потемневшему от прилившей крови лицу, его хватил удар. Очевидно, потрясение из-за узнанных подробностей преступления Матери Ольжаны было слишком сильным.
Во всяком случае, именно так указали в бумагах враз потерявший надменность Крестон и притихшая Иринга. В мэлдинское дело, хоть и запоздало, но всё же вмешались Ловчие, и теперь судьи спешили умыть руки. С Морида даже сняли штраф за злоязычие. Посмертно.
Всё это мне с горькой улыбкой поведала Матерь Смилла, когда я на пару с Мирной, сидела у кровати Дирка. Крестьянская поговорка оказалась верной и в этот раз - беда действительно не ходит одна: парень слёг утром, с жаром и сильной головной болью, а к вечеру стал совсем плох. Я отпаивала его остатками дельконских зелий, прикладывала ко лбу мокрое полотно и старательно гнала от себя мысль о том, что к внезапной хвори Дирка причастен навестивший нас ночью Ловчий. Старые предания утверждали, что хотя слуги Седобородого и являются охотниками за нечистью, сторожа наш мир от аркосских тварей, людям встреча с ними тоже редко приносит что-либо доброе. А парень заступил Ловчему дорогу. И хотя слуга Седобородого вроде бы даже одобрил эту безумную смелость, кто может сказать о том, какие побуждения и желания двигают Ловчими на самом деле?
Мирна разделила со мною все хлопоты о больном – толкла в ступке коренья, приносила чистое полотно и воду. А когда считала, что за ней не наблюдают, гладила лежащую поверх одеяла руку Дирка и шептала, что никогда его не оставит.
Так мы провели два тревожных дня – беспокойство о парне не оставляло места ни сожалениям, ни тоске, а участь судей прошла как то мимо, ничего не затронув в наших с Мирной душах. Ну а к исходу вторых суток жар Дирка начал потихоньку спадать – он даже ненадолго пришёл в себя, пожаловался на донимавший его непонятный гул в голове, а потом, напоённый укрепляющими и снимающими лихорадку зельями, вновь уснул. Я через пару часов тоже задремала прямо в кресле – вначале мне казалось, что веки смежились не более чем на четверть часа, но на самом деле проснулась я на заре третьего дня от крика Мирны. Подскочила, словно ужаленная, ещё не вполне понимая, что происходит, а девчушка уже повисла у меня на шее, смеясь и плача.
Взглянув поверх головы совершенно ополоумевшей Мирны, я встретилась глазами с лежащим на высоко взбитых подушках Дирком. Осунувшийся за время лихорадки, он теперь весь светился от переполнявшей его радости, а потом смущённо, точно извиняясь за устроенный переполох, улыбнулся и сказал:
- Я, ка-ажется, слышу.
- И что же ты слышишь? – я, потрясённая таким признанием не меньше Мирны, застыла столбом, не сумев вымолвить больше ни слова, а парень, приняв моё восклицание за вопрос, ответил:
- Мирна сме-е-ётся, и себя я то-оже слышу, - а потом, помолчав немного, удивленно спросил, - Эне-ейра, почему ты плачешь?
Неожиданное и невозможное в обычных обстоятельствах исцеление Дирка немного смягчило горечь от потери Морида для его семьи. Ловчие оказались справедливы, хоть и по-своему, но благодарности к ним я не испытывала.
Меж тем время моего пребывания в Римлоне близилось к концу: Морид нашел своё последнее пристанище в Верхнем святилище – его могильная плита теперь смутно белела не более чем в двадцати шагах от алтаря. В такой близости от сердца храма всегда хоронили лишь Верховных служителей Семёрки и глав семейств, что своей знатностью и могуществом соперничали с самими Владыками ирийских княжеств. Неслыханная честь для лишённого длинный вереницы славных предков и обширных земель главы дальней заставы! Это решение Матери Смиллы не только отдавало должное совершенному Моридом в Мэлдине, но и молчаливо свидетельствовало о том, что память об отчаянном и отважном «карающем» не будет забыта, что бы там не решили судьи из Милеста.
Я же, как только были отслужены все заупокойные, стала собираться в дорогу – пополнила припасы, поправила свою зимнюю одежду и вытребовала новую подорожную у Хозяйки Римлона. Это оказалось нелёгким делом, поскольку моему отъезду противились все. Матерь Смилла указывала на близость суровых холодов и раз за разом повторяла, что пускаться в путь после предсказания Ловчих далеко не самое лучшее решение. Мирна обижалась на меня за то, что я не останусь на её обручение с Дирком, которое должно было состояться через три месяца – сразу же по истечении срока самого сурового траура для семьи Морида. Это время девчушка должна была провести в Римлоне, пока Дирк с братом будут улаживать дела имения. Рудана просто плакала в голос, а моридовские родичи звали к себе - погостить, а, может, и остаться, если мне так захочется.
Я же на все эти уговоры твердила о том, что мне необходимо вернуться в Делькону, и таки добилась своего, выехав за ворота Римлона ранним утром следующего дня. Подо мною была подаренная Моридом кобыла, а я вновь носила привычную одежду – высокие сапоги, теплые плотные штаны, добротная куртка. О моей принадлежности к служительницам Малики свидетельствовал лишь притороченный к поясу травнический нож да врученный Матерью Смиллой плащ жрицы – на меху, с однотонной, но богатой вышивкой.
Ночью зима полностью вступила в свои права – стылую землю покрывал тонкий слой снега, и солнечные лучи заставляли его искриться так, что глазам было больно. Но меня эта радостная, сверкающая девственной чистотой белизна лишь наводила на мысль о саване, укрывшем Морида… Как раз в этом, а не в стремлении вернуться в Делькону, и была главная причина моего отъезда из Римлона. Горе и душевную боль я привыкла глушить работой, но в Римлоне её было маловато, а сочувствие Мирны и Смиллы лишь ещё больше подтачивало те немногие душевные силы, которые мне ещё удалось сохранить.
Трудная дорога заставит думать лишь о насущном, холодный ветер выстудит жалость к себе и сожаления о так и несбывшемся, и со временем я смогу вспоминать Морида с теплотой и нежностью, а не с болью под сердцем. Что же до пророчества Ловчего, то оно меня не пугало – лежащая впереди дорога казалась мне прямой, лишённой всяческих перекрестков… И до невозможности пустынной.
Ставгар
Прошло не более пяти дней с тех пор, как Олдер передал обращённого в беркута Владетеля посланцам князя Арвигена, как Бжестров понял, что ничего не знал о настоящей ненависти. Ненависть к амэнцу, обратившему молодого воина в безгласную птицу - живую игрушку для пресытившегося обычной жестокостью князя - вначале казалась неизбывной и глубокой, но теперь она превратилась в пересыхающий на солнце ручей по сравнению с той злобой, которую Ставгар питал к Ревинару с племянником. И для этой испепеляющей сердце и душу ненависти, конечно же, были причины.
Хотя Арвиген запретил своим посланцам использовать для подчинения зачарованного беркута магию, ничто не мешало амэнцам делать жизнь пленника невыносимой другими способами. Птицу ведь можно не кормить и не поить, держать в тесноте и мраке, обернув дорожную клетку плотным плащом, а душу человека легко изранить словами и едкими насмешками.
Но если Ревинар более всего заботился о том, чтобы птица никоим образом не удрала, и в первую очередь стремился усмирить, а не разозлить беркута, то его племянник не знал удержу ни в чём. Иногда казалось, что на лишённом речи и человеческого облика Владетеле Мелир просто отыгрывается за то, как Олдер отхлестал его словами при их недолгой встрече.
- Вернее, я могу дать лишь имя и положение вдовы с причитающейся долей. А вот мои братья станут тебе и защитой, и опорой, а наше имение – домом. Я говорил с ними.
- Морид, - все, подходящие к такому случаю слова, разом вылетели у меня из головы. После того, что «карающий» понял обо мне и моём прошлом, его предложение и вовсе звучало невероятно, но, тем не менее, он, так и не дождавшись от меня внятного ответа, сказал:
- У нашего рода нет ни особой знатности, ни денег, но братья в обиду тебя не дадут, а тебе не нужно будет более скрываться. Если ты согласна, то разбуди Мирну – ей легче будет достучаться до Смиллы, ведь до утра я вряд ли дотяну.
Столь долгие речи отняли у «карающего» последние силы. Он вновь надрывно закашлялся, но, не смотря на приступ, все одно попытался продолжить свою речь, но я прикрыла его губы ладонью и торопливо произнесла.
-Не надо, Морид. Не мучь ни себя, ни меня.
«Карающий» на мгновение смежил веки, точно обещая быть осторожным, но едва я отвела руку от его лица, тут же хрипло прошептал:
- Ты согласна?
- Нет, - этот отказ дался мне тяжело, но по-иному я поступить не могла, что тут же, вздохнув, и попыталась пояснить Мориду:
- Для меня было бы честью войти в такую семью, но я не хочу взваливать на плечи твоих братьев свои беды и становиться им обузой. К тому же я не думаю, что Кирк оставит здесь Мирну с сестрой, и это делает моё присутствие в твоём имении и вовсе нежелательным. Ты только представь, что может прийти в головы нашим сегодняшним судьям, если они узнают, что все участники истории с демоном живут под одной крышей.
Губы «карающего» горько скривились:
- Представил… Это и есть причина твоего отказа?
- Не совсем, - очередное признание далось мне ещё тяжелее, но и солгать теперь я не могла, а потому, взяв руку Морида, сжала её в своих ладонях и тихо произнесла.
- Мне нужен ты сам. А если тебя не будет, то и всё остальное ни к чему.
- Это… Неразумно, Энри, - рука «карающего» слабо дёрнулась – и я, угадав, что он хотел меня привлечь к себе, подчинилась этому едва заметному движению. Прильнула к его груди; закрыла глаза, чтоб не показать готовых пролиться слёз, и тихо прошептала:
- А когда мы с тобой поступали разумно?
Морид хмыкнул что-то неразборчивое, а потом его правая рука осторожно легла мне на затылок – прямо под тяжёлый узел из кос.
- Ты останешься, Энри?- теперь шёпот «карающего» было едва уловим, а я вместо ответа лишь крепче прижалась к нему. Слезы таки нашли себе дорожку – намочив ресницы, они катились по щекам, а в горле стоял горький комок, не позволяющий мне сказать больше не единого слова.
Вслушиваясь в неровный, ослабевающий стук сердца Морида, я пыталась передать ему часть своих сил и вдохнуть жизнь в постепенно угасающую искру. Разумом понимала всю тщетность этих попыток, но, тем не менее, отчаянно пыталась удержать истаивающую, растворяющуюся в безмолвной черноте жизнь. «Карающий» же просто молча оглаживал мою шею, и это простая, слабая ласка отдавалась болью у меня под сердцем…
А потом пальцы Морида замерли и он тихо прошептал:
- Ты слышишь? – И через несколько мгновений вновь добавил. - Вот, опять они.
Я вскинула голову, вслушиваясь в окружающую тишину. Ничего…Лишь треск фитиля свечи, да дыхание спящих. Но едва я собиралась сказать об этом Мориду, как услышала это.
Далёкое конское ржание и вторящее ему карканье ворона… Шум ветра, в котором чудится неясный, но такой притягательный призыв… И вновь тишина.
- Я слышу это уже несколько ночей, - хрипло прошептал Морид, - Вначале решил, что просто брежу из-за настоек, но потом я стал различать слова. Такого мне при всем желании не придумать.
- И ты молчал, - упрекнула его я, с замиранием сердца слушая теперь явно различимый конский топот. Казалось, к обители приближался целый отряд всадников. Подковы гремят, ударяясь о мёрзлую землю, позвякивают удила и вооружение, а голоса неведомых пришельцев сливаются в один призывный клич!
Морид при последних звуках весь напрягся, а я обернулась к Кирку и Мирне. И не зря – невзирая на всё возрастающий шум, они продолжали спать. Причём сковавший их сон казался вдвое крепче прежнего… Догадка, ещё не ясная, но страшная, заставила меня вздрогнуть и, обернувшись, к Мориду, спросить:
- Что ты разобрал из услышанного?
«Карающий» помрачнел:
- Не так уж и много. Что-то об охоте, о погоне, о бешенной скачке. Но главное не это, а то, что меня тянет к этим голосам.
Словно в ответ на его слова за окном вновь раздалось конское ржание. Теперь оно звучало совсем близко – казалось, что всадники каким-то немыслимым образом перемахнули через высокую храмовую стену, и теперь гарцуют прямо в саду святилища. Неожиданный порыв ветра заставил задрожать оконные рамы, а последовавшее за этим карканье ворона окончательно пояснило природу ночных пришельцев. Сжав что было силы руку «карающего», я обреченно выдохнула.
- Это Ярые Ловчие, Морид.
А в следующий миг сильный удар снаружи разбил оконный переплет, и сотни осколков из раскуроченной рамы посыпались на пол настоящим дождем.
Глава 2
Перекрёсток судеб
Звон разбитого стекла ещё не стих, а в келью через окно хлынула тьма – не обычная ночная мгла, а густая, словно смола, осязаемая чернота. В мгновение ока она растеклась по стенам и потолку, заполнив собою всю комнату и выстудив воздух.
Тем не менее, свечи выстояли – слабые огненные язычки колебались и чадили, но всё же продолжали гореть. В их неровном, дрожащем свете всё вокруг утратило вещественность, обернувшись образами из горячечного сновидения: искажённое ужасом личико пробудившийся Мирны, пытающийся прикрыть её своим телом Дирк, с трудом приподнявшийся на постели, сцепивший зубы от напряжения Морид и упавшая передо мной и «карающим» тень. Маслянисто-чёрная, вспухающая пузырями и тянущаяся вверх, она стремительно сгущалась, тяжелела и росла, обретая всё более чёткие очертания, пока не превратилась в высокого, закованного в воронёные латы воина. Бледное лицо, бескровные губы, выбившиеся из-под шлема седые волосы, точно клочья тумана, а накинутый на плечи Ловчего плащ внизу утрачивал очертания, превращаясь в клубящуюся мглу. Но больше всего пугали глаза незваного гостя – в оправе тёмных ресниц словно бы тускло светилось жидкое серебро, но взгляд этих слепых, не имеющих ни зрачков, ни радужки глаз был остёр, словно у сокола, и проникал, казалось, в самую душу.
В течение одного удара сердца мы с Ловчим смотрели друг на друга, а потом его тонкие губы шевельнулись.
- Перекрёсток. Не сейчас, но очень скоро. Две судьбы, две жизни – не ошибись…
- Оставь её!- пальцы севшего на кровати Морида наконец-то нашли мою ладонь и сжали её изо всех сил, - тебе ведь я нужен?
На лице Ловчего не дрогнул даже мускул, когда он перевёл свой страшный взгляд на «карающего»:
- Пора. Я не могу долго находиться в чужом святилище.
И в это мгновение Дирк, то ли угадав, то ли почувствовав, о чём идет речь, шагнул вперед:
- Не-е-е тро-ошь бра-ата! – из-за волнения речь парня стала совсем невнятной, но сжатые кулаки говорили о том, что ему совершенно плевать, что представляет из себя появившийся из темноты пришелец.
- Похвально, - произнес, даже не поворачиваясь к Дирку, Ловчий, а потом свечи потухли, тьма поглотила келию, а пальцы Морида, всё ещё сжимающие мою ладонь, внезапно разжались…
Наверное, я закричала, но собственный голос остался для меня неслышим – вязкая мгла поглощала все звуки, а когда она неожиданно схлынула, о визите Ловчего напоминало лишь разбитое окно и вытянувшийся на постели, уже бездыханный Морид.
Утром выяснилось, что визит слуг Седобородого в святилище имел и другие последствия: от содержащихся под замком мэлдинских жриц остались лишь две небольшие кучи серого пепла, а одного из приехавших в святилише жрецов нашли мёртвым - судя по распухшему, потемневшему от прилившей крови лицу, его хватил удар. Очевидно, потрясение из-за узнанных подробностей преступления Матери Ольжаны было слишком сильным.
Во всяком случае, именно так указали в бумагах враз потерявший надменность Крестон и притихшая Иринга. В мэлдинское дело, хоть и запоздало, но всё же вмешались Ловчие, и теперь судьи спешили умыть руки. С Морида даже сняли штраф за злоязычие. Посмертно.
Всё это мне с горькой улыбкой поведала Матерь Смилла, когда я на пару с Мирной, сидела у кровати Дирка. Крестьянская поговорка оказалась верной и в этот раз - беда действительно не ходит одна: парень слёг утром, с жаром и сильной головной болью, а к вечеру стал совсем плох. Я отпаивала его остатками дельконских зелий, прикладывала ко лбу мокрое полотно и старательно гнала от себя мысль о том, что к внезапной хвори Дирка причастен навестивший нас ночью Ловчий. Старые предания утверждали, что хотя слуги Седобородого и являются охотниками за нечистью, сторожа наш мир от аркосских тварей, людям встреча с ними тоже редко приносит что-либо доброе. А парень заступил Ловчему дорогу. И хотя слуга Седобородого вроде бы даже одобрил эту безумную смелость, кто может сказать о том, какие побуждения и желания двигают Ловчими на самом деле?
Мирна разделила со мною все хлопоты о больном – толкла в ступке коренья, приносила чистое полотно и воду. А когда считала, что за ней не наблюдают, гладила лежащую поверх одеяла руку Дирка и шептала, что никогда его не оставит.
Так мы провели два тревожных дня – беспокойство о парне не оставляло места ни сожалениям, ни тоске, а участь судей прошла как то мимо, ничего не затронув в наших с Мирной душах. Ну а к исходу вторых суток жар Дирка начал потихоньку спадать – он даже ненадолго пришёл в себя, пожаловался на донимавший его непонятный гул в голове, а потом, напоённый укрепляющими и снимающими лихорадку зельями, вновь уснул. Я через пару часов тоже задремала прямо в кресле – вначале мне казалось, что веки смежились не более чем на четверть часа, но на самом деле проснулась я на заре третьего дня от крика Мирны. Подскочила, словно ужаленная, ещё не вполне понимая, что происходит, а девчушка уже повисла у меня на шее, смеясь и плача.
Взглянув поверх головы совершенно ополоумевшей Мирны, я встретилась глазами с лежащим на высоко взбитых подушках Дирком. Осунувшийся за время лихорадки, он теперь весь светился от переполнявшей его радости, а потом смущённо, точно извиняясь за устроенный переполох, улыбнулся и сказал:
- Я, ка-ажется, слышу.
- И что же ты слышишь? – я, потрясённая таким признанием не меньше Мирны, застыла столбом, не сумев вымолвить больше ни слова, а парень, приняв моё восклицание за вопрос, ответил:
- Мирна сме-е-ётся, и себя я то-оже слышу, - а потом, помолчав немного, удивленно спросил, - Эне-ейра, почему ты плачешь?
Неожиданное и невозможное в обычных обстоятельствах исцеление Дирка немного смягчило горечь от потери Морида для его семьи. Ловчие оказались справедливы, хоть и по-своему, но благодарности к ним я не испытывала.
Меж тем время моего пребывания в Римлоне близилось к концу: Морид нашел своё последнее пристанище в Верхнем святилище – его могильная плита теперь смутно белела не более чем в двадцати шагах от алтаря. В такой близости от сердца храма всегда хоронили лишь Верховных служителей Семёрки и глав семейств, что своей знатностью и могуществом соперничали с самими Владыками ирийских княжеств. Неслыханная честь для лишённого длинный вереницы славных предков и обширных земель главы дальней заставы! Это решение Матери Смиллы не только отдавало должное совершенному Моридом в Мэлдине, но и молчаливо свидетельствовало о том, что память об отчаянном и отважном «карающем» не будет забыта, что бы там не решили судьи из Милеста.
Я же, как только были отслужены все заупокойные, стала собираться в дорогу – пополнила припасы, поправила свою зимнюю одежду и вытребовала новую подорожную у Хозяйки Римлона. Это оказалось нелёгким делом, поскольку моему отъезду противились все. Матерь Смилла указывала на близость суровых холодов и раз за разом повторяла, что пускаться в путь после предсказания Ловчих далеко не самое лучшее решение. Мирна обижалась на меня за то, что я не останусь на её обручение с Дирком, которое должно было состояться через три месяца – сразу же по истечении срока самого сурового траура для семьи Морида. Это время девчушка должна была провести в Римлоне, пока Дирк с братом будут улаживать дела имения. Рудана просто плакала в голос, а моридовские родичи звали к себе - погостить, а, может, и остаться, если мне так захочется.
Я же на все эти уговоры твердила о том, что мне необходимо вернуться в Делькону, и таки добилась своего, выехав за ворота Римлона ранним утром следующего дня. Подо мною была подаренная Моридом кобыла, а я вновь носила привычную одежду – высокие сапоги, теплые плотные штаны, добротная куртка. О моей принадлежности к служительницам Малики свидетельствовал лишь притороченный к поясу травнический нож да врученный Матерью Смиллой плащ жрицы – на меху, с однотонной, но богатой вышивкой.
Ночью зима полностью вступила в свои права – стылую землю покрывал тонкий слой снега, и солнечные лучи заставляли его искриться так, что глазам было больно. Но меня эта радостная, сверкающая девственной чистотой белизна лишь наводила на мысль о саване, укрывшем Морида… Как раз в этом, а не в стремлении вернуться в Делькону, и была главная причина моего отъезда из Римлона. Горе и душевную боль я привыкла глушить работой, но в Римлоне её было маловато, а сочувствие Мирны и Смиллы лишь ещё больше подтачивало те немногие душевные силы, которые мне ещё удалось сохранить.
Трудная дорога заставит думать лишь о насущном, холодный ветер выстудит жалость к себе и сожаления о так и несбывшемся, и со временем я смогу вспоминать Морида с теплотой и нежностью, а не с болью под сердцем. Что же до пророчества Ловчего, то оно меня не пугало – лежащая впереди дорога казалась мне прямой, лишённой всяческих перекрестков… И до невозможности пустынной.
Ставгар
Прошло не более пяти дней с тех пор, как Олдер передал обращённого в беркута Владетеля посланцам князя Арвигена, как Бжестров понял, что ничего не знал о настоящей ненависти. Ненависть к амэнцу, обратившему молодого воина в безгласную птицу - живую игрушку для пресытившегося обычной жестокостью князя - вначале казалась неизбывной и глубокой, но теперь она превратилась в пересыхающий на солнце ручей по сравнению с той злобой, которую Ставгар питал к Ревинару с племянником. И для этой испепеляющей сердце и душу ненависти, конечно же, были причины.
Хотя Арвиген запретил своим посланцам использовать для подчинения зачарованного беркута магию, ничто не мешало амэнцам делать жизнь пленника невыносимой другими способами. Птицу ведь можно не кормить и не поить, держать в тесноте и мраке, обернув дорожную клетку плотным плащом, а душу человека легко изранить словами и едкими насмешками.
Но если Ревинар более всего заботился о том, чтобы птица никоим образом не удрала, и в первую очередь стремился усмирить, а не разозлить беркута, то его племянник не знал удержу ни в чём. Иногда казалось, что на лишённом речи и человеческого облика Владетеле Мелир просто отыгрывается за то, как Олдер отхлестал его словами при их недолгой встрече.
