Они не оглушили шумом, а подавили масштабом, величием, заставляющим чувствовать себя ничтожной букашкой. Высота стрельчатых потолков заставляла задирать голову. Своды терялись в торжественном полумраке где-то на недосягаемой высоте, откуда спускались тяжёлые, как приговор судьбы, кованые люстры с сотнями зажжённых свечей. Их мерцающий, живой свет играл на стенах, украшенных не фресками с пасторальными сценами, а историей в стали и камне — историей выживания. Вдоль стен, как безмолвный почётный караул павших героев и ушедших эпох, стояли доспехи. Ряды за рядами. От древних, чешуйчатых панцирей времён основания Академии, проржавевших, но всё ещё грозных, до блистающих, словно зеркало в свете свечей, латных доспехов последних веков, с вычеканенными на нагрудниках грозными геральдическими львами и драконами. Между доспехами, в нишах, висели старинные щиты, покрытые замысловатой чеканкой, рассказывающей о забытых битвах и мифических чудовищах, побеждённых ценой крови. И стояли тяжёлые вазы из тёмной, почти чёрной керамики, казалось, вылепленные из самой земли Эмбера, грубые и вечные. Свет скользил по полированной стали доспехов, по глазури ваз, создавая иллюзию движущихся звёзд на каменном небесном своде коридора. Ни пылинки. Каждый предмет, каждый доспех сиял безупречной чистотой, за каждым явно ухаживали с почти религиозным трепетом и тщательностью. В открытых дверях боковых залов мелькала роскошь, неведомая Энтони: резные дубовые столы, тяжёлые кресла с глубокой бархатной обивкой цвета спелой вишни, огромные гобелены с динамичными охотничьими сценами, полными жизни, которой здесь, в этих суровых стенах, не было места.
И вот она — Главная Лестница. Широкая, как полноводная река времени, устланная ковровой дорожкой густого, алого, как свежая кровь, цвета. Она взмывала вверх, вытесанная из единого массива отполированного до ледяного, зеркального блеска тёмного мрамора. Каждая ступень казалась монолитом вечности. Энтони шёл по ней, едва не спотыкаясь, разинув рот, чувствуя головокружение от высоты и величия. Деревенская школа, где он учился читать и писать по единственной потрёпанной книге под присмотром старого учителя, казалась теперь жалкой лачугой нищеты и невежества. Алан шёл не спеша, чуть впереди, с лёгкой, понимающей улыбкой, наблюдая за его немой реакцией новичка.
— Впечатляет, да? — тихо спросил он, словно боясь нарушить величавое, гулкое молчание камня, нарушаемое лишь эхом их шагов. Энтони только кивнул, голос застрял где-то в горле, сдавленный благоговением и внезапно нахлынувшим страхом перед этим местом, его историей, его требовательностью. Проходя мимо огромных дубовых дверей, распахнутых настежь, словно ворота в иной, более суровый мир, Энтони невольно замер на пороге. За ними открылось нечто грандиозное и пугающее. Огромный овал, утопленный в землю, как гигантская каменная чаша для гладиаторских игр или жертвоприношений, окружённый несколькими ярусами холодных каменных трибун. Над ними, нависая, как коробка в театре, возвышался крытый амфитеатр для знатных особ — ложи с плюшевыми бархатными занавесками, откуда будут наблюдать за их борьбой, их болью, их триумфом или гибелью. Песок арены был тщательно разровнен, девственно чист и жёлт; по краям, как безмолвные свидетели, стояли стойки с оружием всех мастей — от изящных рапир до тяжёлых алебард — и безликие мишени из плотно спрессованной соломы и грубого дерева, уже иссечённые ударами.
— Это арена, — пояснил Алан, и в его обычно тихом голосе внезапно зазвучала непривычная твёрдость, почти вызов судьбе. — Здесь проходят турниры, праздники в честь побед… и Испытания. Фехтование, стрельба из лука, тактические задачи, рукопашный бой. Главное — здесь присваивают классы. Его карие глаза впервые уверенно, без колебаний, встретились с глазами Энтони. В них горел огонёк.
— Классы? — наконец выдавил из себя Энтони, отрывая взгляд от гигантской песочницы будущих испытаний.
— Класс определяет всё: страж, гвардеец, рыцарь, — Алан смотрел прямо, его глаза больше не бегали. — Но самое первое — это звание по роду оружия. Скоро будет проверка базовых навыков для новичков. Там ты и получишь своё первоначальное звание: мечник, лучник или лекарь. Твой выбор, твои природные данные решат твою судьбу здесь, в начале пути. Я… — он выпрямился чуть больше, — я уже получил звание лучника пятого отряда стражей. Прошлым летом. — Голос его дрожал от сдержанной гордости.
Рассказывая об Академии, о её законах, Алан преобразился. Робость куда-то испарилась, плечи расправились, голос звучал ровно, уверенно. Он явно гордился местом, где ему посчастливилось оказаться. Это место давало ему силу, опору, смысл.
— Мы пришли.
Алан остановился перед солидной дубовой дверью, украшенной резным барельефом — щитом с тем же символом Академии: мечами и ключом, скрещёнными навеки. Он постучал твёрдо, дважды. Получив разрешающий окрик из-за двери, вошёл, жестом пригласив Энтони следовать за ним. Кабинет капитана рыцарей дышал солидностью, железной воинской дисциплиной и сдержанной мощью, но без показной, одуряющей роскоши. Стены были обшиты тёмным, тяжёлым дубом; на одной висела огромная, испещрённая пометками, флажками и значками карта королевства Эмбер и прилегающих земель — живое полотно постоянной, неослабевающей угрозы. На другой — было развешано оружие, как в миниатюрном, безупречно организованном арсенале: от изящных, смертоносных рапир для поединков до тяжёлых, рубящих плоть и кость двуручных мечей для прорыва строя, каждое — безупречно ухоженное, отточенное, готовое к бою в любую секунду. Массивный письменный стол из морёного дуба, тёмного, как ночь в Чернолесье, был завален, но не захламлён — аккуратно разложены стопки пергаментов, свитки и толстые, переплетённые в кожу учётные книги, бумажные свидетели огромной власти и ответственности. За ним, склонившись над одним из развёрнутых свитков, сидел мужчина. Он поднял голову при их входе. Капитан Вильям Даттон выглядел так, словно его вырубили из светлого, прочного дуба векового леса и отполировали ветрами сотен походов и тысяч принятых решений. Лет ему было явно за тридцать, но в его подтянутой, жилистой фигуре и ясном, пронзительном взгляде чувствовалась неугасимая энергия молодого волка. Светлые, коротко и аккуратно подстриженные волосы, гладко выбритое лицо без единого шрама — редкая удача для воина его ранга и заслуг, говорившая о невероятном мастерстве или удаче. Но именно его глаза выдавали истинного командира — добрые, цвета летнего неба над мирными полями, но с такой глубиной и стальной, несгибаемой твёрдостью взгляда, что казалось, он видит не тебя, а сквозь тебя, в самую душу, читая каждую мысль, каждый страх. Он был облачён в тёмно-синий, почти чёрнильный мундир офицера Академии, отличный от формы кадетов строгостью покроя и серебряными нашивками на воротнике и обшлагах. На поясе висел не церемониальный, а боевой меч в простых, потёртых, испещрённых царапинами ножнах — орудие ежедневной работы, а не парадное украшение.
— Простите, сэр, — Алан вытянулся в струнку, голос его снова стал робким, но чётким, вымуштрованным до автоматизма. — Как Вы приказывали, я привёл новоприбывшего кадета Энтони.
— Энтони! — Лицо капитана озарила искренняя, тёплая, почти отеческая улыбка, разгладившая на мгновение жёсткие морщины у глаз. Он легко, мощно встал из-за стола, и его рост, ширина плеч стали ещё внушительнее, заполнив пространство кабинета. Он подошёл к Энтони, твёрдо протягивая руку для рукопожатия — жест неформальный, дружеский, ломающий лёд официальности.
— Капитан Вильям Даттон. Рад тебя видеть, сынок. Искренне рад. — Он крепко сжал руку Энтони. — Спасибо, Алан. Ты свободен, — кивнул Вильям.
Алан мгновенно сложил правую руку в кулак, резко прижал его к сердцу — немой, но красноречивый знак чести и преданности Академии — и вышел, бесшумно прикрыв за собой массивную дверь. Капитан внимательно, изучающе обвёл Энтони взглядом, и в его добрых, проницательных глазах появилась глубокая, неподдельная тень грусти и понимания.
— Как же ты поразительно похож на своего отца. Особенно в глазах. И в этой… упрямой складке на лбу. — Он тяжело, по-мужски вздохнул, взгляд на мгновение ушёл куда-то в далёкое прошлое, за стены кабинета. — Я знал его. Хорошо знал. Мы… мы начинали службу здесь вместе. Два зелёных, самонадеянных юнца, мечтавших перевернуть весь мир силой честного меча и непоколебимой чести. Он был отличным воином. Верным другом. И его пропажа… это рана, которая не зажила до сих пор. Для многих из нас. — Даттон сделал сознательную паузу, давая словам проникнуть глубже, коснуться самой больной раны. — И… я скорблю. Знаю, какую пустоту это оставило. Знаю, что тебе пришлось пережить потом. — Ещё одна пауза, более тяжёлая. — И знаю, что случилось там, в том аду подполья работорговцев. Девушка… Кирия, кажется? Тот подлец был настоящей тушей, втрое тяжелее тебя, но ты не отступил. Не сдался. Не спрятался. Даже когда всё внутри кричало о безнадёжности. Даже когда не было ни единого шанса. — Капитан резко ткнул указательным пальцем в воздух, словно вбивая гвоздь в таблицу истин. — Это, — отметил он, и его голос зазвучал как набат, — это и есть истинный дух Академии. Не грубая сила мышц, а несгибаемая сила духа. Умение встать против тьмы, когда весь мир рушится вокруг. Именно такой дух я ищу для своих лучших отрядов. Ярость, которую можно выковать в сталь.
Энтони молчал. Комок — горячий, колючий, состоящий из стыда, боли, ярости и вдруг нахлынувшей благодарности — подступил к горлу, сдавил его. Он знал, что капитан знает. Знает всё. Это было и облегчением, и новой болью.
— Мне также известно, что случилось с твоей семьёй, — продолжил Вильям, его голос стал тише, мягче, но в нём зазвучала стальная нить непоколебимой решимости. — С твоей матерью… Сестрёнкой. Здесь, за этими стенами, очень многие носят такую же боль в сердце. У каждого — своя пропасть в прошлом, свой личный демон, гонящийся по пятам. Именно поэтому мы все здесь знаем истинную цену миру. И знаем, каким будущее должно быть. Будущее без этого кошмара, где дети спят спокойно в своих кроватках, не плачут по ночам от голода и ужаса, где матери не ждут сыновей у порога с замирающим сердцем. Помоги нам его построить, Энтони. Помоги защитить тех, кто ещё жив, кто ещё дышит и надеется. — Он впился взглядом ему прямо в глаза. — И я даю тебе слово рыцаря и честь дома Даттонов: мы найдём тех, кто виновен в твоей потере. Мы докопаемся до истины. Мы их найдём.
Слова капитана, как бальзам на рану и как нерушимая клятва, наполнили Энтони новой, хрупкой, но реальной силой. Он выпрямился во весь свой невысокий рост, расправил узкие плечи под грубой тканью мундира.
— Есть, сэр! — стараясь скопировать жест Алана, он неуклюже, но решительно прижал кулак к сердцу. Капитан рассмеялся — добродушно, громко, от души, и смех этот разрядил напряжение.
— Аха-ха! Молодец, боевой дух вижу. Но «сэр» — это для парадов и придворных утех. Здесь, в этих стенах, для своих — «капитан» или просто «Вильям». Запомни. Теперь ступай. Негоже опаздывать в первый же день на ознакомление с твоей новой жизнью. Алан тебя отведёт.
Энтони кивнул, на его лице мелькнула слабая, но настоящая, первая за долгое время тень улыбки — ответ на теплоту капитана. Он уже направился к выходу, рука потянулась к холодной бронзовой дверной ручке.
— Постой! — капитан окликнул его, когда дверь была уже приоткрыта. Вильям быстро подошёл к столу, открыл нижний ящик и достал что-то. Он повернулся к Энтони, молча протягивая руку. На ладони лежал его складной нож с костяной рукоятью.
— Это, я полагаю, твоё? На клинке, у основания, мелко выцарапано «Энтони». Думаю, тебе он дорог. Как память.
Энтони взял нож. Знакомый, холодный, успокаивающий вес в ладони. Шероховатость костяной рукояти. Последний подарок отца перед уходом в тот роковой поход. Последняя осязаемая связь. Чувства накатили волной, смывая всю только что обретённую твёрдость, обнажая старую, незажившую рану. Он не смог. Не смог защитить самых близких. Никого. Пальцы сжали рукоять так, что костяшки побелели. Глаза предательски затуманились, мир поплыл.
— Спасибо Вам, капитан, — прошептал он, с трудом сдерживая дрожь в голосе, и почти выбежал в коридор, прежде чем слёзы, жгучие и горькие, могли прорваться наружу. За дверью его ждал Алан. Лицо соседа выражало искреннее беспокойство, смешанное с пониманием.
— Всё в порядке? — спросил он тихо, шагая рядом по гулкому коридору.
— Да, — Энтони быстро, резко протёр глаза тыльной стороной ладони, стирая следы слабости. — Пошли. Опоздаем.
Они шли по коридорам, и Алан, понизив голос, делился правилами этого нового мира:
— Подъём в пять утра. Завтрак — каша, хлеб, вода. Опоздание на построение — лишение ужина. Потеря оружия — два дня на хлебе и воде в карцере. Инструкторов звать только «сэр» или по званию. Никаких поблажек.
Энтони слушал, и каменные стены сжимались вокруг него ещё теснее. Это была не школа, а тюрьма с единственным шансом на искупление.
Ознакомление проходило в огромной, гулкой, как пустой колокол, аудитории. Она напоминала деревенскую школу, но увеличенную до абсурдных размеров и облачённую в суровый камень и тёмный дуб. Ряды скамей поднимались амфитеатром к высокой кафедре из того же чёрного камня, что и стены Академии. Алан, уже прослушавший курс теории, остался рядом с Энтони — «для компании», как он шепнул, или для поддержки.
— Энтони! — знакомый голос, звонкий, радостный, как удар хрустального колокольчика, прозвучал сзади, заставив его обернуться. И он… остолбенел. Кирия. Да, это была она, но словно с другого полотна, написанного чистым светом и надеждой. Рыжие волосы, теперь чистые, сияющие, как отполированная медь на солнце, были аккуратно заплетены в одну толстую, тяжёлую косу, лежащую на плече. Лицо, умытое, без следов грязи, слёз и унижения, сияло молодостью, облегчением и какой-то новой внутренней силой. Форма Академии сидела на ней удивительно элегантно, подчеркивая хрупкую, но внезапно обретённую стройность и гордую осанку. Но больше всего Энтони поразили её глаза. В темноте камеры работорговцев он не разглядел их цвета, видел лишь испуг и боль. Теперь же они сияли, как два живых, сочных изумруда, вправленных в оправу из бледной кожи и густых ресниц. Ярко-зелёные, глубокие, бездонные, полные жизни, безмерной, светящейся благодарности и… обожания. Они смотрели на него так, словно он был легендарным рыцарем, спустившимся с небес именно для того, чтобы спасти её.
— Кирия! Как ты…? И где Лео? — выдохнул Энтони, ошеломлённый встречей и этим преображением.
— Мне было некуда идти, Энтони, — её голос звенел чистым, счастливым серебром. — Гвардейцы, которые нас… освободили, предложили шанс. Поступить сюда. Служить. А Лео… — её лицо озарила тёплая, сестринская улыбка, — его временно взяли помощником повара на кухню! Пока не подрастёт. О, Энтони, я так, так рада тебя видеть! — Она сделала шаг вперёд, преодолевая смущение. — Ещё раз спасибо тебе.… За всё!
И прежде чем он понял, что происходит, Кирия стремительно обхватила его руку и быстро, по-девичьи нежно, горячо поцеловала в щёку. Её губы были мягкими, тёплыми. От неожиданности и этого внезапного порыва тепла, близости и признательности лицо самой Кирии вспыхнуло ярким, алым румянцем, залившим щёки и шею.
И вот она — Главная Лестница. Широкая, как полноводная река времени, устланная ковровой дорожкой густого, алого, как свежая кровь, цвета. Она взмывала вверх, вытесанная из единого массива отполированного до ледяного, зеркального блеска тёмного мрамора. Каждая ступень казалась монолитом вечности. Энтони шёл по ней, едва не спотыкаясь, разинув рот, чувствуя головокружение от высоты и величия. Деревенская школа, где он учился читать и писать по единственной потрёпанной книге под присмотром старого учителя, казалась теперь жалкой лачугой нищеты и невежества. Алан шёл не спеша, чуть впереди, с лёгкой, понимающей улыбкой, наблюдая за его немой реакцией новичка.
— Впечатляет, да? — тихо спросил он, словно боясь нарушить величавое, гулкое молчание камня, нарушаемое лишь эхом их шагов. Энтони только кивнул, голос застрял где-то в горле, сдавленный благоговением и внезапно нахлынувшим страхом перед этим местом, его историей, его требовательностью. Проходя мимо огромных дубовых дверей, распахнутых настежь, словно ворота в иной, более суровый мир, Энтони невольно замер на пороге. За ними открылось нечто грандиозное и пугающее. Огромный овал, утопленный в землю, как гигантская каменная чаша для гладиаторских игр или жертвоприношений, окружённый несколькими ярусами холодных каменных трибун. Над ними, нависая, как коробка в театре, возвышался крытый амфитеатр для знатных особ — ложи с плюшевыми бархатными занавесками, откуда будут наблюдать за их борьбой, их болью, их триумфом или гибелью. Песок арены был тщательно разровнен, девственно чист и жёлт; по краям, как безмолвные свидетели, стояли стойки с оружием всех мастей — от изящных рапир до тяжёлых алебард — и безликие мишени из плотно спрессованной соломы и грубого дерева, уже иссечённые ударами.
— Это арена, — пояснил Алан, и в его обычно тихом голосе внезапно зазвучала непривычная твёрдость, почти вызов судьбе. — Здесь проходят турниры, праздники в честь побед… и Испытания. Фехтование, стрельба из лука, тактические задачи, рукопашный бой. Главное — здесь присваивают классы. Его карие глаза впервые уверенно, без колебаний, встретились с глазами Энтони. В них горел огонёк.
— Классы? — наконец выдавил из себя Энтони, отрывая взгляд от гигантской песочницы будущих испытаний.
— Класс определяет всё: страж, гвардеец, рыцарь, — Алан смотрел прямо, его глаза больше не бегали. — Но самое первое — это звание по роду оружия. Скоро будет проверка базовых навыков для новичков. Там ты и получишь своё первоначальное звание: мечник, лучник или лекарь. Твой выбор, твои природные данные решат твою судьбу здесь, в начале пути. Я… — он выпрямился чуть больше, — я уже получил звание лучника пятого отряда стражей. Прошлым летом. — Голос его дрожал от сдержанной гордости.
Рассказывая об Академии, о её законах, Алан преобразился. Робость куда-то испарилась, плечи расправились, голос звучал ровно, уверенно. Он явно гордился местом, где ему посчастливилось оказаться. Это место давало ему силу, опору, смысл.
— Мы пришли.
Алан остановился перед солидной дубовой дверью, украшенной резным барельефом — щитом с тем же символом Академии: мечами и ключом, скрещёнными навеки. Он постучал твёрдо, дважды. Получив разрешающий окрик из-за двери, вошёл, жестом пригласив Энтони следовать за ним. Кабинет капитана рыцарей дышал солидностью, железной воинской дисциплиной и сдержанной мощью, но без показной, одуряющей роскоши. Стены были обшиты тёмным, тяжёлым дубом; на одной висела огромная, испещрённая пометками, флажками и значками карта королевства Эмбер и прилегающих земель — живое полотно постоянной, неослабевающей угрозы. На другой — было развешано оружие, как в миниатюрном, безупречно организованном арсенале: от изящных, смертоносных рапир для поединков до тяжёлых, рубящих плоть и кость двуручных мечей для прорыва строя, каждое — безупречно ухоженное, отточенное, готовое к бою в любую секунду. Массивный письменный стол из морёного дуба, тёмного, как ночь в Чернолесье, был завален, но не захламлён — аккуратно разложены стопки пергаментов, свитки и толстые, переплетённые в кожу учётные книги, бумажные свидетели огромной власти и ответственности. За ним, склонившись над одним из развёрнутых свитков, сидел мужчина. Он поднял голову при их входе. Капитан Вильям Даттон выглядел так, словно его вырубили из светлого, прочного дуба векового леса и отполировали ветрами сотен походов и тысяч принятых решений. Лет ему было явно за тридцать, но в его подтянутой, жилистой фигуре и ясном, пронзительном взгляде чувствовалась неугасимая энергия молодого волка. Светлые, коротко и аккуратно подстриженные волосы, гладко выбритое лицо без единого шрама — редкая удача для воина его ранга и заслуг, говорившая о невероятном мастерстве или удаче. Но именно его глаза выдавали истинного командира — добрые, цвета летнего неба над мирными полями, но с такой глубиной и стальной, несгибаемой твёрдостью взгляда, что казалось, он видит не тебя, а сквозь тебя, в самую душу, читая каждую мысль, каждый страх. Он был облачён в тёмно-синий, почти чёрнильный мундир офицера Академии, отличный от формы кадетов строгостью покроя и серебряными нашивками на воротнике и обшлагах. На поясе висел не церемониальный, а боевой меч в простых, потёртых, испещрённых царапинами ножнах — орудие ежедневной работы, а не парадное украшение.
— Простите, сэр, — Алан вытянулся в струнку, голос его снова стал робким, но чётким, вымуштрованным до автоматизма. — Как Вы приказывали, я привёл новоприбывшего кадета Энтони.
— Энтони! — Лицо капитана озарила искренняя, тёплая, почти отеческая улыбка, разгладившая на мгновение жёсткие морщины у глаз. Он легко, мощно встал из-за стола, и его рост, ширина плеч стали ещё внушительнее, заполнив пространство кабинета. Он подошёл к Энтони, твёрдо протягивая руку для рукопожатия — жест неформальный, дружеский, ломающий лёд официальности.
— Капитан Вильям Даттон. Рад тебя видеть, сынок. Искренне рад. — Он крепко сжал руку Энтони. — Спасибо, Алан. Ты свободен, — кивнул Вильям.
Алан мгновенно сложил правую руку в кулак, резко прижал его к сердцу — немой, но красноречивый знак чести и преданности Академии — и вышел, бесшумно прикрыв за собой массивную дверь. Капитан внимательно, изучающе обвёл Энтони взглядом, и в его добрых, проницательных глазах появилась глубокая, неподдельная тень грусти и понимания.
— Как же ты поразительно похож на своего отца. Особенно в глазах. И в этой… упрямой складке на лбу. — Он тяжело, по-мужски вздохнул, взгляд на мгновение ушёл куда-то в далёкое прошлое, за стены кабинета. — Я знал его. Хорошо знал. Мы… мы начинали службу здесь вместе. Два зелёных, самонадеянных юнца, мечтавших перевернуть весь мир силой честного меча и непоколебимой чести. Он был отличным воином. Верным другом. И его пропажа… это рана, которая не зажила до сих пор. Для многих из нас. — Даттон сделал сознательную паузу, давая словам проникнуть глубже, коснуться самой больной раны. — И… я скорблю. Знаю, какую пустоту это оставило. Знаю, что тебе пришлось пережить потом. — Ещё одна пауза, более тяжёлая. — И знаю, что случилось там, в том аду подполья работорговцев. Девушка… Кирия, кажется? Тот подлец был настоящей тушей, втрое тяжелее тебя, но ты не отступил. Не сдался. Не спрятался. Даже когда всё внутри кричало о безнадёжности. Даже когда не было ни единого шанса. — Капитан резко ткнул указательным пальцем в воздух, словно вбивая гвоздь в таблицу истин. — Это, — отметил он, и его голос зазвучал как набат, — это и есть истинный дух Академии. Не грубая сила мышц, а несгибаемая сила духа. Умение встать против тьмы, когда весь мир рушится вокруг. Именно такой дух я ищу для своих лучших отрядов. Ярость, которую можно выковать в сталь.
Энтони молчал. Комок — горячий, колючий, состоящий из стыда, боли, ярости и вдруг нахлынувшей благодарности — подступил к горлу, сдавил его. Он знал, что капитан знает. Знает всё. Это было и облегчением, и новой болью.
— Мне также известно, что случилось с твоей семьёй, — продолжил Вильям, его голос стал тише, мягче, но в нём зазвучала стальная нить непоколебимой решимости. — С твоей матерью… Сестрёнкой. Здесь, за этими стенами, очень многие носят такую же боль в сердце. У каждого — своя пропасть в прошлом, свой личный демон, гонящийся по пятам. Именно поэтому мы все здесь знаем истинную цену миру. И знаем, каким будущее должно быть. Будущее без этого кошмара, где дети спят спокойно в своих кроватках, не плачут по ночам от голода и ужаса, где матери не ждут сыновей у порога с замирающим сердцем. Помоги нам его построить, Энтони. Помоги защитить тех, кто ещё жив, кто ещё дышит и надеется. — Он впился взглядом ему прямо в глаза. — И я даю тебе слово рыцаря и честь дома Даттонов: мы найдём тех, кто виновен в твоей потере. Мы докопаемся до истины. Мы их найдём.
Слова капитана, как бальзам на рану и как нерушимая клятва, наполнили Энтони новой, хрупкой, но реальной силой. Он выпрямился во весь свой невысокий рост, расправил узкие плечи под грубой тканью мундира.
— Есть, сэр! — стараясь скопировать жест Алана, он неуклюже, но решительно прижал кулак к сердцу. Капитан рассмеялся — добродушно, громко, от души, и смех этот разрядил напряжение.
— Аха-ха! Молодец, боевой дух вижу. Но «сэр» — это для парадов и придворных утех. Здесь, в этих стенах, для своих — «капитан» или просто «Вильям». Запомни. Теперь ступай. Негоже опаздывать в первый же день на ознакомление с твоей новой жизнью. Алан тебя отведёт.
Энтони кивнул, на его лице мелькнула слабая, но настоящая, первая за долгое время тень улыбки — ответ на теплоту капитана. Он уже направился к выходу, рука потянулась к холодной бронзовой дверной ручке.
— Постой! — капитан окликнул его, когда дверь была уже приоткрыта. Вильям быстро подошёл к столу, открыл нижний ящик и достал что-то. Он повернулся к Энтони, молча протягивая руку. На ладони лежал его складной нож с костяной рукоятью.
— Это, я полагаю, твоё? На клинке, у основания, мелко выцарапано «Энтони». Думаю, тебе он дорог. Как память.
Энтони взял нож. Знакомый, холодный, успокаивающий вес в ладони. Шероховатость костяной рукояти. Последний подарок отца перед уходом в тот роковой поход. Последняя осязаемая связь. Чувства накатили волной, смывая всю только что обретённую твёрдость, обнажая старую, незажившую рану. Он не смог. Не смог защитить самых близких. Никого. Пальцы сжали рукоять так, что костяшки побелели. Глаза предательски затуманились, мир поплыл.
— Спасибо Вам, капитан, — прошептал он, с трудом сдерживая дрожь в голосе, и почти выбежал в коридор, прежде чем слёзы, жгучие и горькие, могли прорваться наружу. За дверью его ждал Алан. Лицо соседа выражало искреннее беспокойство, смешанное с пониманием.
— Всё в порядке? — спросил он тихо, шагая рядом по гулкому коридору.
— Да, — Энтони быстро, резко протёр глаза тыльной стороной ладони, стирая следы слабости. — Пошли. Опоздаем.
Они шли по коридорам, и Алан, понизив голос, делился правилами этого нового мира:
— Подъём в пять утра. Завтрак — каша, хлеб, вода. Опоздание на построение — лишение ужина. Потеря оружия — два дня на хлебе и воде в карцере. Инструкторов звать только «сэр» или по званию. Никаких поблажек.
Энтони слушал, и каменные стены сжимались вокруг него ещё теснее. Это была не школа, а тюрьма с единственным шансом на искупление.
Ознакомление проходило в огромной, гулкой, как пустой колокол, аудитории. Она напоминала деревенскую школу, но увеличенную до абсурдных размеров и облачённую в суровый камень и тёмный дуб. Ряды скамей поднимались амфитеатром к высокой кафедре из того же чёрного камня, что и стены Академии. Алан, уже прослушавший курс теории, остался рядом с Энтони — «для компании», как он шепнул, или для поддержки.
— Энтони! — знакомый голос, звонкий, радостный, как удар хрустального колокольчика, прозвучал сзади, заставив его обернуться. И он… остолбенел. Кирия. Да, это была она, но словно с другого полотна, написанного чистым светом и надеждой. Рыжие волосы, теперь чистые, сияющие, как отполированная медь на солнце, были аккуратно заплетены в одну толстую, тяжёлую косу, лежащую на плече. Лицо, умытое, без следов грязи, слёз и унижения, сияло молодостью, облегчением и какой-то новой внутренней силой. Форма Академии сидела на ней удивительно элегантно, подчеркивая хрупкую, но внезапно обретённую стройность и гордую осанку. Но больше всего Энтони поразили её глаза. В темноте камеры работорговцев он не разглядел их цвета, видел лишь испуг и боль. Теперь же они сияли, как два живых, сочных изумруда, вправленных в оправу из бледной кожи и густых ресниц. Ярко-зелёные, глубокие, бездонные, полные жизни, безмерной, светящейся благодарности и… обожания. Они смотрели на него так, словно он был легендарным рыцарем, спустившимся с небес именно для того, чтобы спасти её.
— Кирия! Как ты…? И где Лео? — выдохнул Энтони, ошеломлённый встречей и этим преображением.
— Мне было некуда идти, Энтони, — её голос звенел чистым, счастливым серебром. — Гвардейцы, которые нас… освободили, предложили шанс. Поступить сюда. Служить. А Лео… — её лицо озарила тёплая, сестринская улыбка, — его временно взяли помощником повара на кухню! Пока не подрастёт. О, Энтони, я так, так рада тебя видеть! — Она сделала шаг вперёд, преодолевая смущение. — Ещё раз спасибо тебе.… За всё!
И прежде чем он понял, что происходит, Кирия стремительно обхватила его руку и быстро, по-девичьи нежно, горячо поцеловала в щёку. Её губы были мягкими, тёплыми. От неожиданности и этого внезапного порыва тепла, близости и признательности лицо самой Кирии вспыхнуло ярким, алым румянцем, залившим щёки и шею.
