Заполненная личным душа к нему не способна – общность требует слияния. Суть общности в том, что, находясь вне нас, она, тем не менее, так же принадлежит нам, как мы принадлежим ей. Вы заметили, к чему мы вернулись? К братству. Почему? Да потому, что единение всего человечества состоит из утверждённого в братстве единения каждого народа. Человек не самостоятельно, не собственной силой разорвал эти прочные узы, но он должен будет их связать – мы обязаны к этому прийти. Братья! Не отягощайте себя воспоминанием несчастья, вошедшего в дом Нистаруна – потерянного не вернуть. Мы должны идти вперёд, сообразовываясь с тем, что имеем. Что же мы имеем? Орды недругов, привалившие к нашему порогу и до поры сдерживаемые Всевышним. Нынче от него пришло известие: «Твои ноги прочно встали на земную почву, твои руки крепко удерживают изготовляемые тобой предметы, твой взор хорошо различает тёмное и светлое, а разум научился распознавать доброе и злое. Время на подготовку исчерпано. Настал час самостоятельно позаботиться о своей судьбе.» Мы стоим в преддверии больших перемен, поэтому, толковать нам нужно не о погибших, но о живых.
– Ты сказал, думать нужно о живых. Справедливо ли мы поступим, если, имея огромные сомнения в одном из сородичей, перестанем искать виновника смерти, сославшись на собственное бессилие и отсутствие явных доказательств? Уверен, расспросив его как следует, мы многое проясним, а оставив как есть, создадим опасную предпосылку на будущее – по-твоему, это будет беспокойством о живых или о мёртвых? – вопросительно посмотрел на него изрезанный морщинами Гурмгал...
Видение Нистаруна.
Сев на отполированную природой и человеком скамью, он закрыл глаза и мысленно, шаг за шагом, начал углубляться в прошлое. Чувствуя приближение назначенного часа, хранитель чаще стал обращаться к результатам своей жизни, и сейчас следовал в обратном порядке, разворачивая картину за картиной и просматривая самые значимые её события, добрался до начала ученичества, затем вернулся обратно, остановился на не упускающем ни одного слова учителя стремящемся к знаниям любознательном ученике, дошёл до своего последнего занятия, послушал заключительные наставления Птирбана, перенёсся к таинству посвящения и последовал дальше. Чем ближе он подходил к интересующему его времени, тем мрачнее и беднее ставали сопутствующие ему образы, они всё больше и больше погружались в просачивающуюся откуда-то снизу и обволакивающую каждый предмет туманность, пока не пропали совсем, после чего мгла медленно рассеялась и картина вновь обрела насыщенность, но изменённую, с преобладанием тёмных кроваво-красных, бурых и землисто-коричневых цветов, свидетельствующих о пересечении черты, отделяющей омрачённое присутствием чужаков настоящее от былого – времени всеобщего процветания и благоденствия. Хранитель ступил ещё несколько шагов в сторону настоящего, добрался до своей первой встречи с чужаками, и перед ним развернулась жуткая картина подготовки к грядущей экспансии в мир человека: огромное, необъятное пространство битком набито ужасающего вида существами, некоторые просто лежат, лениво переваливаясь с боку на бок, но большинство приводят себя в порядок – ползают тварь по твари в поисках подходящего места, находят, копошатся, устраиваясь поудобней, и принимаются за чистку – моются, вылизываются, вычёсываются, вытираются. Его опять поразили их колючие, безжалостные, зловеще сверкающие глаза – поворачивая морды в его сторону, они даже сейчас заставляют замереть и сжаться от страха. По спине хранителя сквозит неприятный холодок – несмотря на безопасное расстояние, хищное выражение зубастых пастей вызывает дрожь. Хорошо, что в движение приведён их памятный образ, если подобное произошло бы в действительности, для него оно могло бы закончиться порабощением или – что вполне возможно, растерзанием тонких душевных тканей. Длинные когти массивных лап и тускло поблёскивающие жёлтые зубы свидетельствуют, что противостоящей им человеческой душе они не оставят ни единого шанса на сохранение целостности, их острые зубы легко порвут её на куски, а когти раскромсают на части; после свирепой атаки будет очень трудно свести воедино даже надёжно усвоенные знания: жалкими лохмотьями повиснут изрезанные на куски прежде нерушимые представления о традициях народа, в кучу руин превратится некогда устойчивое священное сооружение вековых ценностей, немым укором неосторожности застынут разломанные на части прочные опоры учения предков, а установленный на высоком резном постаменте главный символ храма – светлый обелиск твёрдой веры – будет выворочен, разбит и растоптан.
Перебирая эпизод за эпизодом, Нистарун приближался к настоящему. Вот он стоит у костра внука, вот исследует душу Мгуртала, после этого убеждает одержимых местью односельчан примириться и, наконец, провожает в самостоятельную жизнь соплеменников, поддавшихся чарующим образам будущего. Рассматривая последовательную смену картин, хранитель почувствовал, что рядом с запечатлёнными на них образами существует сопровождающая и активно воздействующая на участников событий некая незримая сила. Он сконцентрировался на этой силе, и возле него проявилась чёрная дыра, из неё повился серый дымок и начали возникать очертания обитающих там существ – тех же, что только что копошились и облизывались. Вслед за очертаниями обитателей над дырой появились символические изображения их приёмов – обернувшись живыми существами, они выскакивали один за другим и выкрикивали, кто что исполняет и кто за что отвечает. По мере увеличения их количества хранитель медленно постигал тайные силы Змия, его замыслы прояснялись, приобретали чёткость, ставая понятными и раскрывая главную уловку мастера мистификаций. Собранные воедино данные указывали, что мистификатор незаметно заманивает человеческое воображение в сети как будто существующей, а на самом деле иллюзорной, надуманной реальности, отрывает от сознательного настоящего, вовлекает в подменяющую действительность игру воображения, частыми сменами направления сбивает с выбранного курса и ведёт по нужному себе маршруту, а чтобы не дать опомниться, попеременно создаёт разноликие туманные среды и ослепляет блеском восхитительных предметов – увлекает возможностью обладания, ублажает удовлетворением желаний, очаровывает доступностью утех и постоянно мастерски импровизирует, неутомимо разнообразя предложения, заменяя надоевшие представления новыми, дорабатывая, улучшая, совершенствуя стили и виды, подбрасывая бесконечные перечни условностей и недомолвок, состоящих из пополняемой череды рассуждений, напичканных превосходными понятиями, ясно воспринимаемыми на слух, но почему-то всегда неуловимо исчезающими, когда от них требуется точное раскрытие своей сути. Этими приёмами он отвлекает внимание от жизненно необходимого и уводит в непролазные дебри никогда не дающего плодов густо цветущего пустоцвета.
«Так вот в чём твоя идея! – мысленно воскликнул Нистарун. – Ты сеешь в человеческой душе имитирующий знания бурьян невежественности! Своим быстрым ростом он отделяет разум от познания и заглушает медленно растущие побеги истинной осведомлённости, которые человек принимает за ложные, а ты получаешь, что тебе нужно – покорного исполнителя своих замыслов.» Его сознание осветилось пониманием, невидимое проявилось, и он увидел хорошо организованную, слаженную работу особого подразделения центра управления людьми – зачинщиков прогресса. Разбитые по профилям деятельности группы зачинщиков занимались каждая своим делом: одни выхватывали из человеческого сознания ключевые понятия морали, мироустройства, и бросали в глубокую яму забвения, в это время другие ловко пришпиливали на опустевшее место ворохи заблуждений, третьи заготавливали кучи ложных мнений, четвёртые шинковали их и скармливали изголодавшимся по знаниям людям, пятые придумывали никогда не существующие факты и события, шестые начиняли ими человеческое сознание, седьмые создавали тучи блуждающих, беспорядочно порхающих светлячков призрачного счастья, восьмые ослепляли зеркальными отражениями их бликов, девятые закладывали основание для праздного многословия, десятые, одиннадцатые и последующие также не сидели без дела – артель работяг трудилась денно и нощно, без перерывов, без отдыха, без остановок…
Следящий за зачинщиками прогресса хранитель не заметил, как пустота вытеснила пространство и время. Свет сменился тьмой, умолкли все внешние звуки, его поглотили невесомость и полное отсутствие действительности; он не знал, какое занимает положение и где находится его тело, единственно, что он осознавал, это факт своего существования – где-то среди всепоглощающего мрака неизвестности, далеко-далеко, но ярко, мерцал огонёк его души, говорящий: «Это я, вышедшая из своего временного прибежища твоя истинная сущность. Иди за мной, я приведу тебя к средоточию бытия и познакомлю с причинами возникновения и исчезновения; отвори глаза, я покажу тебе источник твоих мыслей и открою их истинный смысл. Для меня нет невозможного: я знаю, я вижу, я слышу даже дыхание листьев и шёпот травы.»
Невероятным усилием воли Нистарун протянул нить от низшего сознания к высшему, соединил их воедино и сразу же увидел ясное сияние чистого света – наступило давно ожидаемое прозрение.
Короткий период самосозерцания привёл хранителя в состояние абсолютного покоя, и перед ним словно раздвинулся гигантский занавес, открывший картину в высшей степени необычную и восхитительную: в огромной колыбели лежал соответствующего размера младенец и лучезарно улыбался, на месте его сердца ярко пылало солнце, а самого ребёнка окружали радующиеся своим счастливым подопечным семь ласковых розовощёких нянек; вокруг космических яслей, достаточно далеко от них и на равном расстоянии друг от друга, расположились двенадцать стражей вселенной. Ребёнок дрыгал ножками, размахивал ручками, беззаботно смеялся и что-то восторженно лопотал на непонятном детском языке – он был в возрасте первых попыток произнести слово и заливался радостным смехом, если ему это удавалось. Колыбель утопала в искрящихся, блестящих, переливающихся дивными цветами лучах, каких Нистарун никогда не видел – они исходили от медленно кружащих по своим орбитам нянек, питающих младенца силами, способствующими правильному созреванию и росту. Малыш излучал свой, особый, мягкий нежно-розовый свет, он отражался от лучей нянек, искрился и рассыпался на мириады блестящих лучинок, образовывая сказочно полыхающий ореол славы, непрерывно изливающий во вселенную волны счастья, согревающие и наполняющие целебными силами её жителей.
Заворожённый чудесным явлением хранитель долго любовался величием происходящего, затем к нему пришло осознание размеров оказанного ему доверия, и его охватило чувство глубочайшего благоговения к Божьим замыслам, а распахнутая настежь душа ощутила ласковые, поглаживающие касания бесчисленного количества божественных существ, говорящих, что он признан одним из них и допущен к созерцанию основ бытия. Хранителя пленило удивительное, совершенное умиротворение, он сосредоточился на нём и почувствовал необходимость пережить откровение в себе. Неизвестно, как долго это продолжалось, но, когда он вернулся, осмотревшись, обнаружил, что все находятся на своих прежних местах: нерушимые стражи так же охраняют покой вверенных им яслей, няньки ухаживают за ребёнком, волны счастья омывают искрящуюся волшебным сиянием вселенную, а его окружают ласковые светлоликие существа. Они сказали, что теперь ему доступна полнота их знаний и сил, призвав которые, он будет принят в любом небесном чертоге, а воспользовавшись ими, сможет совершить всё, что пожелает, и ушли. На хранителя сразу же накатила первая, дошедшая до него, волна счастья, а излившиеся из сосуда жизни благодатные потоки во мгновение ока укрепили и омолодили его душу – она никогда ещё не переживала такого ликования, как сейчас – возвышающего, окрыляющего, воспаряющего к самому престолу созидателя судеб. Исчезла полоса, отделяющая личность от чувств – они вливались в него, как вода в пустой кувшин, он расширился до беспредельности, заключил в себя вселенную и испытал верх блаженства. Как раскрывающийся бутон являет свету красоту, до времени невидимо покоящуюся внутри него, так в душе Нистаруна развернулось и расцвело чувство счастья, умноженное соединением со всеми мировыми сущностями, а вместе с ним и непреодолимое желание охватить, крепко-крепко обнять и тесно прижать к своей груди младенца, нянек, стражей, вселенную. Он и не подозревал о существовании столь сильного ощущения – в его времена оно отсутствовало как факт. Нистарун не знал, что ему было дано увидеть и прочувствовать одно из ещё очень далёких будущих человеческих достоинств – любовь, её нежный росток только зарождался в соцветии души, но Бог подарил своему верному служителю возможность насладиться ею сейчас, чтобы в следующей картине показать разительное отличие и сопоставить два пути: предначертанный и избранный самостоятельно.
Душу хранителя продолжало переполнять блаженство, но он заметил перемены: нянечки погрустнели, потеряли бодрость и посерели, исходящие от них лучи ослабевали и темнели, вскоре их мерцающего света едва хватало, чтобы осветить пространство вокруг себя. Младенец погрузился в полумрак. В его груди ещё теплился слабый солнечный свет, но окаймляющий колыбель ореол славы исчез, нежно-розовый свет погас, а излучающиеся во вселенную волны счастья пропали.
Полумрак продлился недолго – внезапно потёмки прорезали резкие, колючие, ослепляющие глаза и обжигающие тело лучи света. Этот свет не освещал, он пронзал, прожигал, иссушал всё, чего касались его губительные лучи. Появлению лучей света сопутствовали звуки труб и бой барабанов, указывавших на хорошо знакомую хранителю особь. Верность догадки подтвердил возникший источник – нарушителем покоя был его могущественный недруг, до начала времён носивший имя Светоносца. Теперь Нистарун понял, откуда у него это имя и ужаснулся мощи заложенных в нём сил разрушения. На смену трубам и барабанам пришла оглушительная тишина и запустение. Испуганный ребёнок хлопал глазками, шевелил пальчиками и ёрзал ножками, инстинктивно пытаясь зарыться поглубже, но спрятаться от всепроникающего света было невозможно. Малыш оставил попытки скрыться и беспомощно замер. На потемневшем, сморщившемся лице отображался ужас, тело уменьшилось, как уменьшаются сушёные фрукты. Размеры колыбели не изменились, но её ссохшийся неподвижный хозяин укоротился вполовину. Няньки превратились в мумии и проплывали мимо с застывшими на лицах выражениями муки и скорби. Невозмутимыми оставались лишь стражи вселенной – на вверенных им постах соблюдался порядок, ясли сохраняли предписанное положение и состав, ребёнок лежал в люльке, няньки находились на своих местах, продолжая движение с прежней скоростью.
Пришелец прибыл не из любопытства, об этом говорил его пристально всматривающийся в содержимое колыбели пылающий страстью огненный взгляд. Он неспешно приблизился к люльке и завис, жадно разглядывая младенца. Это был взгляд изголодавшегося по добыче хищника, долго гнавшегося за своей жертвой по лесам и полям,
– Ты сказал, думать нужно о живых. Справедливо ли мы поступим, если, имея огромные сомнения в одном из сородичей, перестанем искать виновника смерти, сославшись на собственное бессилие и отсутствие явных доказательств? Уверен, расспросив его как следует, мы многое проясним, а оставив как есть, создадим опасную предпосылку на будущее – по-твоему, это будет беспокойством о живых или о мёртвых? – вопросительно посмотрел на него изрезанный морщинами Гурмгал...
Видение Нистаруна.
Сев на отполированную природой и человеком скамью, он закрыл глаза и мысленно, шаг за шагом, начал углубляться в прошлое. Чувствуя приближение назначенного часа, хранитель чаще стал обращаться к результатам своей жизни, и сейчас следовал в обратном порядке, разворачивая картину за картиной и просматривая самые значимые её события, добрался до начала ученичества, затем вернулся обратно, остановился на не упускающем ни одного слова учителя стремящемся к знаниям любознательном ученике, дошёл до своего последнего занятия, послушал заключительные наставления Птирбана, перенёсся к таинству посвящения и последовал дальше. Чем ближе он подходил к интересующему его времени, тем мрачнее и беднее ставали сопутствующие ему образы, они всё больше и больше погружались в просачивающуюся откуда-то снизу и обволакивающую каждый предмет туманность, пока не пропали совсем, после чего мгла медленно рассеялась и картина вновь обрела насыщенность, но изменённую, с преобладанием тёмных кроваво-красных, бурых и землисто-коричневых цветов, свидетельствующих о пересечении черты, отделяющей омрачённое присутствием чужаков настоящее от былого – времени всеобщего процветания и благоденствия. Хранитель ступил ещё несколько шагов в сторону настоящего, добрался до своей первой встречи с чужаками, и перед ним развернулась жуткая картина подготовки к грядущей экспансии в мир человека: огромное, необъятное пространство битком набито ужасающего вида существами, некоторые просто лежат, лениво переваливаясь с боку на бок, но большинство приводят себя в порядок – ползают тварь по твари в поисках подходящего места, находят, копошатся, устраиваясь поудобней, и принимаются за чистку – моются, вылизываются, вычёсываются, вытираются. Его опять поразили их колючие, безжалостные, зловеще сверкающие глаза – поворачивая морды в его сторону, они даже сейчас заставляют замереть и сжаться от страха. По спине хранителя сквозит неприятный холодок – несмотря на безопасное расстояние, хищное выражение зубастых пастей вызывает дрожь. Хорошо, что в движение приведён их памятный образ, если подобное произошло бы в действительности, для него оно могло бы закончиться порабощением или – что вполне возможно, растерзанием тонких душевных тканей. Длинные когти массивных лап и тускло поблёскивающие жёлтые зубы свидетельствуют, что противостоящей им человеческой душе они не оставят ни единого шанса на сохранение целостности, их острые зубы легко порвут её на куски, а когти раскромсают на части; после свирепой атаки будет очень трудно свести воедино даже надёжно усвоенные знания: жалкими лохмотьями повиснут изрезанные на куски прежде нерушимые представления о традициях народа, в кучу руин превратится некогда устойчивое священное сооружение вековых ценностей, немым укором неосторожности застынут разломанные на части прочные опоры учения предков, а установленный на высоком резном постаменте главный символ храма – светлый обелиск твёрдой веры – будет выворочен, разбит и растоптан.
Перебирая эпизод за эпизодом, Нистарун приближался к настоящему. Вот он стоит у костра внука, вот исследует душу Мгуртала, после этого убеждает одержимых местью односельчан примириться и, наконец, провожает в самостоятельную жизнь соплеменников, поддавшихся чарующим образам будущего. Рассматривая последовательную смену картин, хранитель почувствовал, что рядом с запечатлёнными на них образами существует сопровождающая и активно воздействующая на участников событий некая незримая сила. Он сконцентрировался на этой силе, и возле него проявилась чёрная дыра, из неё повился серый дымок и начали возникать очертания обитающих там существ – тех же, что только что копошились и облизывались. Вслед за очертаниями обитателей над дырой появились символические изображения их приёмов – обернувшись живыми существами, они выскакивали один за другим и выкрикивали, кто что исполняет и кто за что отвечает. По мере увеличения их количества хранитель медленно постигал тайные силы Змия, его замыслы прояснялись, приобретали чёткость, ставая понятными и раскрывая главную уловку мастера мистификаций. Собранные воедино данные указывали, что мистификатор незаметно заманивает человеческое воображение в сети как будто существующей, а на самом деле иллюзорной, надуманной реальности, отрывает от сознательного настоящего, вовлекает в подменяющую действительность игру воображения, частыми сменами направления сбивает с выбранного курса и ведёт по нужному себе маршруту, а чтобы не дать опомниться, попеременно создаёт разноликие туманные среды и ослепляет блеском восхитительных предметов – увлекает возможностью обладания, ублажает удовлетворением желаний, очаровывает доступностью утех и постоянно мастерски импровизирует, неутомимо разнообразя предложения, заменяя надоевшие представления новыми, дорабатывая, улучшая, совершенствуя стили и виды, подбрасывая бесконечные перечни условностей и недомолвок, состоящих из пополняемой череды рассуждений, напичканных превосходными понятиями, ясно воспринимаемыми на слух, но почему-то всегда неуловимо исчезающими, когда от них требуется точное раскрытие своей сути. Этими приёмами он отвлекает внимание от жизненно необходимого и уводит в непролазные дебри никогда не дающего плодов густо цветущего пустоцвета.
«Так вот в чём твоя идея! – мысленно воскликнул Нистарун. – Ты сеешь в человеческой душе имитирующий знания бурьян невежественности! Своим быстрым ростом он отделяет разум от познания и заглушает медленно растущие побеги истинной осведомлённости, которые человек принимает за ложные, а ты получаешь, что тебе нужно – покорного исполнителя своих замыслов.» Его сознание осветилось пониманием, невидимое проявилось, и он увидел хорошо организованную, слаженную работу особого подразделения центра управления людьми – зачинщиков прогресса. Разбитые по профилям деятельности группы зачинщиков занимались каждая своим делом: одни выхватывали из человеческого сознания ключевые понятия морали, мироустройства, и бросали в глубокую яму забвения, в это время другие ловко пришпиливали на опустевшее место ворохи заблуждений, третьи заготавливали кучи ложных мнений, четвёртые шинковали их и скармливали изголодавшимся по знаниям людям, пятые придумывали никогда не существующие факты и события, шестые начиняли ими человеческое сознание, седьмые создавали тучи блуждающих, беспорядочно порхающих светлячков призрачного счастья, восьмые ослепляли зеркальными отражениями их бликов, девятые закладывали основание для праздного многословия, десятые, одиннадцатые и последующие также не сидели без дела – артель работяг трудилась денно и нощно, без перерывов, без отдыха, без остановок…
Следящий за зачинщиками прогресса хранитель не заметил, как пустота вытеснила пространство и время. Свет сменился тьмой, умолкли все внешние звуки, его поглотили невесомость и полное отсутствие действительности; он не знал, какое занимает положение и где находится его тело, единственно, что он осознавал, это факт своего существования – где-то среди всепоглощающего мрака неизвестности, далеко-далеко, но ярко, мерцал огонёк его души, говорящий: «Это я, вышедшая из своего временного прибежища твоя истинная сущность. Иди за мной, я приведу тебя к средоточию бытия и познакомлю с причинами возникновения и исчезновения; отвори глаза, я покажу тебе источник твоих мыслей и открою их истинный смысл. Для меня нет невозможного: я знаю, я вижу, я слышу даже дыхание листьев и шёпот травы.»
Невероятным усилием воли Нистарун протянул нить от низшего сознания к высшему, соединил их воедино и сразу же увидел ясное сияние чистого света – наступило давно ожидаемое прозрение.
Короткий период самосозерцания привёл хранителя в состояние абсолютного покоя, и перед ним словно раздвинулся гигантский занавес, открывший картину в высшей степени необычную и восхитительную: в огромной колыбели лежал соответствующего размера младенец и лучезарно улыбался, на месте его сердца ярко пылало солнце, а самого ребёнка окружали радующиеся своим счастливым подопечным семь ласковых розовощёких нянек; вокруг космических яслей, достаточно далеко от них и на равном расстоянии друг от друга, расположились двенадцать стражей вселенной. Ребёнок дрыгал ножками, размахивал ручками, беззаботно смеялся и что-то восторженно лопотал на непонятном детском языке – он был в возрасте первых попыток произнести слово и заливался радостным смехом, если ему это удавалось. Колыбель утопала в искрящихся, блестящих, переливающихся дивными цветами лучах, каких Нистарун никогда не видел – они исходили от медленно кружащих по своим орбитам нянек, питающих младенца силами, способствующими правильному созреванию и росту. Малыш излучал свой, особый, мягкий нежно-розовый свет, он отражался от лучей нянек, искрился и рассыпался на мириады блестящих лучинок, образовывая сказочно полыхающий ореол славы, непрерывно изливающий во вселенную волны счастья, согревающие и наполняющие целебными силами её жителей.
Заворожённый чудесным явлением хранитель долго любовался величием происходящего, затем к нему пришло осознание размеров оказанного ему доверия, и его охватило чувство глубочайшего благоговения к Божьим замыслам, а распахнутая настежь душа ощутила ласковые, поглаживающие касания бесчисленного количества божественных существ, говорящих, что он признан одним из них и допущен к созерцанию основ бытия. Хранителя пленило удивительное, совершенное умиротворение, он сосредоточился на нём и почувствовал необходимость пережить откровение в себе. Неизвестно, как долго это продолжалось, но, когда он вернулся, осмотревшись, обнаружил, что все находятся на своих прежних местах: нерушимые стражи так же охраняют покой вверенных им яслей, няньки ухаживают за ребёнком, волны счастья омывают искрящуюся волшебным сиянием вселенную, а его окружают ласковые светлоликие существа. Они сказали, что теперь ему доступна полнота их знаний и сил, призвав которые, он будет принят в любом небесном чертоге, а воспользовавшись ими, сможет совершить всё, что пожелает, и ушли. На хранителя сразу же накатила первая, дошедшая до него, волна счастья, а излившиеся из сосуда жизни благодатные потоки во мгновение ока укрепили и омолодили его душу – она никогда ещё не переживала такого ликования, как сейчас – возвышающего, окрыляющего, воспаряющего к самому престолу созидателя судеб. Исчезла полоса, отделяющая личность от чувств – они вливались в него, как вода в пустой кувшин, он расширился до беспредельности, заключил в себя вселенную и испытал верх блаженства. Как раскрывающийся бутон являет свету красоту, до времени невидимо покоящуюся внутри него, так в душе Нистаруна развернулось и расцвело чувство счастья, умноженное соединением со всеми мировыми сущностями, а вместе с ним и непреодолимое желание охватить, крепко-крепко обнять и тесно прижать к своей груди младенца, нянек, стражей, вселенную. Он и не подозревал о существовании столь сильного ощущения – в его времена оно отсутствовало как факт. Нистарун не знал, что ему было дано увидеть и прочувствовать одно из ещё очень далёких будущих человеческих достоинств – любовь, её нежный росток только зарождался в соцветии души, но Бог подарил своему верному служителю возможность насладиться ею сейчас, чтобы в следующей картине показать разительное отличие и сопоставить два пути: предначертанный и избранный самостоятельно.
Душу хранителя продолжало переполнять блаженство, но он заметил перемены: нянечки погрустнели, потеряли бодрость и посерели, исходящие от них лучи ослабевали и темнели, вскоре их мерцающего света едва хватало, чтобы осветить пространство вокруг себя. Младенец погрузился в полумрак. В его груди ещё теплился слабый солнечный свет, но окаймляющий колыбель ореол славы исчез, нежно-розовый свет погас, а излучающиеся во вселенную волны счастья пропали.
Полумрак продлился недолго – внезапно потёмки прорезали резкие, колючие, ослепляющие глаза и обжигающие тело лучи света. Этот свет не освещал, он пронзал, прожигал, иссушал всё, чего касались его губительные лучи. Появлению лучей света сопутствовали звуки труб и бой барабанов, указывавших на хорошо знакомую хранителю особь. Верность догадки подтвердил возникший источник – нарушителем покоя был его могущественный недруг, до начала времён носивший имя Светоносца. Теперь Нистарун понял, откуда у него это имя и ужаснулся мощи заложенных в нём сил разрушения. На смену трубам и барабанам пришла оглушительная тишина и запустение. Испуганный ребёнок хлопал глазками, шевелил пальчиками и ёрзал ножками, инстинктивно пытаясь зарыться поглубже, но спрятаться от всепроникающего света было невозможно. Малыш оставил попытки скрыться и беспомощно замер. На потемневшем, сморщившемся лице отображался ужас, тело уменьшилось, как уменьшаются сушёные фрукты. Размеры колыбели не изменились, но её ссохшийся неподвижный хозяин укоротился вполовину. Няньки превратились в мумии и проплывали мимо с застывшими на лицах выражениями муки и скорби. Невозмутимыми оставались лишь стражи вселенной – на вверенных им постах соблюдался порядок, ясли сохраняли предписанное положение и состав, ребёнок лежал в люльке, няньки находились на своих местах, продолжая движение с прежней скоростью.
Пришелец прибыл не из любопытства, об этом говорил его пристально всматривающийся в содержимое колыбели пылающий страстью огненный взгляд. Он неспешно приблизился к люльке и завис, жадно разглядывая младенца. Это был взгляд изголодавшегося по добыче хищника, долго гнавшегося за своей жертвой по лесам и полям,
