Чёрное отверстие хранило молчание. Тогда они опустились на корточки и стали гадать, что же случилось со Свидамиль и как им быть дальше, но ничего не могли придумать. О том, чтобы идти к ставшему ещё страшнее подземелью, не могло быть и речи. Возвращаться домой, не разузнав, что произошло с пропавшей подружкой, они были не вправе. Оставалось одно – дожидаться, сколько хватит смелости и терпения, а если Свидамиль за это время не появится, идти в деревню за помощью. Хормикен и Асхерти сели на землю и принялись ждать, по очереди поглядывая на вход в пещеру.
К счастью, ожидание продлилось недолго. Девочки услышали шорохи со стороны пещеры, вскочили и замерли, высунув из-за толстого ствола дерева свои любопытные носики. Вскоре они увидели, как из расщелины вылезает пропавшая, её лицо, волосы, одежда и открытые участки тела были облеплены паутиной, испачканы землёй и покрыты тонким налётом серой пыли. Она тут же опустилась на лежащую у горки кучку обрывков плюща, прислонилась спиной к камню и закрыла глаза. Тяжёлое дыхание и высоко вздымающаяся грудь говорили, что в пещере что-то случилось.
Любопытство одолело страх, тем более, что их предположения оказались лишь не в меру разошедшимся воображением. Хормикен и Асхерти подбежали к ней и стали засыпать вопросами, но она не обращала на них внимания. Тогда они немного подождали, дав ей отдышаться и опять стали расспрашивать, что и как там было. В ответ Свидамиль только махнула рукой. Подождав достаточное, на их взгляд, время и не увидев изменений к лучшему, они решили возвращаться в деревню, взяли корзинки, подхватили Свидамиль под руки и потихоньку побрели назад. Обратный путь показался им значительно длиннее и труднее, но в Мдарахар они добрались засветло.
Услышав о произошедшем, Тормидаль огорчённо покачала головой, бросила свои дела и захлопотала возле дочки – помыла, натёрла кореньями, напоила горячими отварами целебных трав, переодела в чистую одежду и уложила спать. Стоило головке Свидамиль коснуться подушки, как она погрузилась в глубокий сон.
В этот вечер Шорпитук вернулся домой позже обычного. Когда он пришёл, Свидамиль уже тихо посапывала. Час од часу вздыхая и сетуя на дочкино любопытство, Тормидаль вполголоса рассказала ему о случившемся, и они, посудачив о возможных причинах недомогания, легли спать на служащий им постелью покрытый козьими шкурами толстый слой сена, решив предоставить времени – действовать, а себе – ждать.
Проснувшись ранним утром, Шорпитук увидел, что Тормидаль уже встала и сидит возле дочки, о чём-то тихо с ней разговаривая.
– Как себя чувствуешь? – спросил он Свидамиль.
– Всё хорошо, папа. Свидамиль выспалась, – ответила она ему.
– Что ты видела в пещере? – поинтересовался он.
– Когда Свидамиль вошла в расщелину, она увидела, что проход сплошь заткан паутиной, с сидящими и бегающими по ней противными толстыми пауками. Паутина очень мешала и замедляла движение, в одной руке у Свидамиль был факел, другой она обрывала её нити, но паутина не сдавалась, лохмотьями облепляла тело, цеплялась к одежде, летала в воздухе, норовя прилепиться к лицу и волосам, тогда Свидамиль придумала жечь её огнём, и пошла быстрей. А ещё там было много следов ёжиков и мышей, но Свидамиль они не попадались. Мы сделали большой факел, он хорошо горел и ярко освещал пещеру, она сначала шла вниз, затем выровнялась и только плавно виляла. Свидамиль всё время внимательно смотрела под ноги и на стены, но ничего интересного не находила и уже собралась возвращаться, как тоннель резко повернул в сторону. Полюбопытствовав, что там, Свидамиль прошла за поворот и увидела, что пещера сужается и сильно петляет – вправо, влево… От множества поворотов даже закружилась голова, а потом Свидамиль неожиданно оказалась на округлой площадке со сводчатым потолком. Посреди неё лежало огромное яйцо – раньше Свидамиль таких не встречала, оно доходило до пояса, а с виду было совсем старое, покрытое плесенью и мхом. Свидамиль осветила его, обошла вокруг и пнула ногой – чтобы выяснить, насколько оно крепкое. Яйцо развалилось на куски и выпустило облако пыли, которая покрыла одежду, руки и лицо Свидамиль, а воздух сразу же посерел, словно опустился утренний туман. Пыль скрипела на зубах, имела дурной привкус и очень плохо пахла, от её едкого запаха заболела голова, стало трудно дышать. Свидамиль развернулась и быстро побежала к выходу. Огонь факела скоро ослабел и потух, дальше пришлось долго идти на ощупь, дыша тяжёлым воздухом.
– Похоже, ты всего лишь надышалась пыли и плохого старого воздуха. Это должно пройти. Полежи, мама принесёт тебе укрепляющих кореньев и приготовит поесть, а папа пойдёт в пещеру, посмотрит, что это такое, – успокоился Шорпитук.
Он отправился на хоздвор и рассказал о случившемся старейшине Заривалю, тот выслушал и велел идти втроём, взяв двух человек, кого выберет сам. Договорившись с друзьями, Шорпитук попросил их подготовить необходимое для похода снаряжение и отправился к отцу Асхерти, просить отпустить дочку с ними, чтобы она показала дорогу к пещере. Пока Шорпитук ходил к отцу Асхерти, друзья, не теряя времени, подготовили связку хороших смолистых факелов, взяли крепких кожаных ремней, мешков, на всякий случай захватили пару увесистых дубин для защиты от неизвестной напасти, и дожидались Шорпитука с Асхерти, а когда они подошли, вместе плотно позавтракали и двинулись в путь.
Дорога прошла без приключений, но, приближаясь к поляне, все четверо почувствовали сильное желание немедленно вернуться домой – чтобы продолжить путь, им потребовалось приложить немало усилий. Асхерти удивлялась, как они могли не заметить столь явно выраженного предостережения. Местность, где была пещера, оказалась пустынной и неприветливой, её избегали даже вездесущие вороны. Не удивительно, что в деревне о ней не знали – своими сигналами она отталкивала, заставляя обходить себя десятой дорогой, а если кто упускал предостережение, случайно забредал в такие края, опомнившись, убегал прочь со всей присущей ему прытью. Человека могло завести сюда только незнание леса или потеря чувствительности, что и произошло со страстно желающими ягод неопытными девочками.
Узкая невысокая расщелина находилась в огромном валуне, часть которого, вероятно, была выдавленном из-под земли относительно недавно. Проливные дожди успели смыть с него почти всю почву, кроме той, что удерживала укрывающая его зелень. Они обошли вокруг камня и не увидели никаких следов – значит, здесь никто не живёт.
Одного из друзей Шорпитук оставил снаружи с Асхерти, а со вторым полез внутрь. С трудом протиснувшись в щель, они медленно продвигались вглубь пещеры, смотря под ноги и периодически осматривая свод и стены. Действительно, ничего примечательного она собой не представляла – ноги ступали по ровному каменистому основанию, обросшие плесенью грязно-серые стены поблескивали влагой, над головой нависал низкий монотонный свод. Свидамиль верно заметила, от входа пещера спускалась вниз, после чего выравнивалась и дальше шла относительно ровно.
Они потеряли счёт поворотам и, когда за очередным из них им открылась округлая пещера с высоким арочным сводом, невольно остановились, огляделись, поводив факелами в воздухе вокруг себя, затем сделали несколько шагов вперёд, увидели грязные остатки яйца и поняли, что пришли на то место, о котором рассказывала Свидамиль. Обломки скорлупы валялись посредине пещеры нетронутыми. Друзья внимательно исследовали их, часть отобрали, аккуратно сложили в кожаный мешок, нагребли небольшую кучку каких-то лохмотьев с пыльным налётом, досыпали к скорлупе и двинулись обратно.
Когда они пришли в деревню, день был в самом разгаре. Зариваль выслушал рассказ Шорпитука, осмотрел содержимое мешка и послал его к лучшему знахарю Мдарахара, жрецу и хранителю преданий Птирбану. «Только ему известно, что это может быть», – сказал он Шорпитуку.
Шорпитук зашёл домой, увидел, что Свидамиль чувствует себя хорошо, наспех пообедал и отправился к Птирбану, к которому можно были пройти несколькими путями – выйдя на южную дорогу и обогнув храм по ближайшей к нему кольцевой улице, либо по Главной дороге. Шорпитук выбрал второй маршрут, повернул направо и зашагал в сторону Главной дороги.
Справа и слева от него лежали участки односельчан, с бегающими во дворах детьми, копошащимися в огородах и садах женщинами и стариками – деревня жила обычной, полной забот и трудов, жизнью. Мужчин мало, они в это время заняты на общественных работах. Проходя мимо очередного двора, он услышал:
– Куда путь держишь, Шорпитук? – поинтересовался возвышающийся над зелёной изгородью старик.
– Шорпитук идёт к Птирбану, – остановившись, ответил он.
– Слышал, у тебя дочка захворала?
– Да, вчера Свидамиль малость нездоровилось, но сегодня прошло.
– Выздоровела?
– Похоже на то. Сейчас бодра, возится в огороде вместе со Свидамиль.
– Дай Бог ей здоровья! А что это у тебя в мешке?
– Сегодня Шорпитук ходил с друзьями в лес, нашёл нечто странное и несёт показать Птирбану, – ответил он и поспешил дальше, а старик кивнул головой, проводил его долгим взглядом и вернулся к своим делам.
По дороге Шорпитуку часто приходилось останавливаться и говорить с односельчанами. Нельзя сказать, что он словоохотлив или хотел поболтать, скорее наоборот, немногословен, как и остальные атланты. Причина частых остановок и коротких бесед в другом – в те часы человеком интересовались не из праздного любопытства, не подчиняясь общепринятым законам поведения, не из-за так называемых правил приличия, не потому, что так требуют показная вежливость и благопристойность, но ради прямого участия в жизни каждого соплеменника, подразумевая: «Чем я могу тебе помочь?» – Любая новость разлеталась по деревне со скоростью ветра, хорошая вызывала радость, плохая – сочувствие. Узнав о чьём-то горе, односельчане проникались им до глубин души, принимая частицу чужой боли и преобразовывая в свою, слово «сострадание» у них не было указанием на отдалённое представление о чьих-то переживаниях, но действительным восприятием их чувств. Практическое применение сострадания отнимало частицу несчастья у тех, кого оно постигло, и возлагало на сострадающих, чем больше участников, тем легче горестная ноша – равномерно распределённая по сородичам, она становилась незначительной. Однако совсем иначе обстояло с счастьем. Когда делились радостью, она не дробилась, не крошилась, не рассыпалась на песчинки – передавалась, как есть, целиком, не отнимаясь у получателя, но равномерно увеличиваясь с каждым сорадующимся – потому, что, подобно несчастью, её воспринимали непосредственно, как принадлежащую лично воспринимающему. Выражения, ставшие в дальнейшем нарицательными, атлантами переживались непосредственно, поэтому односельчане и спрашивали Шорпитука о состоянии дочери, а он останавливался чуть ли не у каждого двора и докладывал о её самочувствии, что принятая ими часть боли смягчала недуг и увеличивала шансы на скорое выздоровление.
Дом, куда шёл Шорпитук, находился на северной стороне храма. Его хозяина по праву можно назвать главой деревни, он в Мдарахаре самый старый и самый мудрый. Каждому мдарахарцу известна его всеобъемлющая память, надёжно хранящая накопленные веками сказания, предания, былины, события из истории народа. О предшествовавших им древних временах она знает всё – также, как знает о том, что было ещё раньше, когда на земле обитали небесные наставники, по воле Бога готовившие её к приходу человека. Память Птирбана – неисчерпаемый кладезь знаний, сокровищница древностей, оберегаемая пуще зеницы ока. Как и все его предшественники, ценные сведения он получил от своего наставника и, сохраняя преемственность поколений и нерушимость традиций, передаст ученику. Тогда историю считали неотъемлемой частью народа – атлант был уверен, что она вместе с ним рождается и дышит, заболевает и выздоравливает, радуется и страдает, взлетает и падает, погибает или умирает – он относился к ней, как к живому существу. Запоминание своей истории имело для него огромное значение, дающее уверенность, что народ здравствует до тех пор, пока она сохраняется в памяти, если потерять вехи прошлого, отомрёт питающийся от него орган и наступит болезнь. Чем существенней потеря, тем серьёзней заболевание, в худшем случае народ ослабевает, хиреет и умирает, распыляясь и исчезая на земле и растворяясь во времени. Так атланты относились к истории. Они верили – если потомки надёжно хранят воспоминания о своих пращурах, жизнь народа продлевается на тысячелетия. Народ был для них древом, чьи корни означают ушедшее, предков, ствол – настоящее, современников, а крона – будущее, потомков. В их понимании, память о прошлом – корень, питает настоящее и проникает в будущее – передавая приобретённую мудрость, руководя мыслями и поступками живущих; современники – ствол, опираясь на опыт веков, растят ветви кроны – воспитывают подрастающее поколение, заботятся о наследниках. Уверенность атланта, что опорой народу служит крепкий корень, извлекающий из глубин былого питательные соки, укрепляющие растущий ствол и зеленеющую крону, указывает на надёжное основание древа – землю, связывает с ней своё благополучие и идёт дальше, а точнее, глубже, к труженикам стихий, от них ведёт к сонмам божественных существ и взбирается на вершину мироздания, к Богу. «Вырви корень, и организм погибнет!» – восклицали жрецы, имея в виду совокупность видимого и невидимого, и призывая беречь природу, держаться вместе и чтить мудрость предков. Обращая внимание на непрерывность поколений, необходимость сохранения истории, они говорили: «Народ, пренебрегающий своим прошлым, не имеет будущего», – имея в виду, что его поразит смертельный недуг и он долго не проживёт. Шаг за шагом, атлант ступал из прошлого в будущее, изредка осмотрительно оборачивался назад, обозревал прожитое, делал выводы и продолжал свой путь дальше.
Птирбан хранит не только историю своего народа, но и сведения о временах изначальных, тысячелетиями переходящих от предков к потомкам, от учителя к ученику. Чтобы передать знания, хранитель преданий отбирает лучших учеников, прошедших начальный курс жреческой школы, вводит их в преддверие тайн и подвергает испытаниям, проверяя свойства души и духа, после чего один, реже – два ученика, продолжают обучение, кто-то из них сменит его на ответственном посту. Кроме хорошей памяти, ученик должен обладать и многими другими качествами – твёрдой волей, неуклонным стремлением идти по выбранному пути, терпением и невозмутимостью в любых обстоятельствах, храбростью и готовностью пожертвовать собой ради народа. Выдержавший испытания, подтвердивший способности хранитель преданий – самый уважаемый и почитаемый человек в деревне.
Сегодня Птирбан встал, как обычно, с рассветом, и отправился в храм поблагодарить Бога за прошедший день и попросить благословения на грядущий. Вернувшись домой, он легко позавтракал и уселся на привычное место под ветвями растущего недалеко от дома роскошного дуба. Хранитель всегда приходил сюда, чтобы предаться размышлениям. Прислушиваясь к размеренному шёпоту рассказывающего о своих снах дерева, он приводил себя в состояние покоя и углублялся в вопросы, требующие рассмотрения.
К счастью, ожидание продлилось недолго. Девочки услышали шорохи со стороны пещеры, вскочили и замерли, высунув из-за толстого ствола дерева свои любопытные носики. Вскоре они увидели, как из расщелины вылезает пропавшая, её лицо, волосы, одежда и открытые участки тела были облеплены паутиной, испачканы землёй и покрыты тонким налётом серой пыли. Она тут же опустилась на лежащую у горки кучку обрывков плюща, прислонилась спиной к камню и закрыла глаза. Тяжёлое дыхание и высоко вздымающаяся грудь говорили, что в пещере что-то случилось.
Любопытство одолело страх, тем более, что их предположения оказались лишь не в меру разошедшимся воображением. Хормикен и Асхерти подбежали к ней и стали засыпать вопросами, но она не обращала на них внимания. Тогда они немного подождали, дав ей отдышаться и опять стали расспрашивать, что и как там было. В ответ Свидамиль только махнула рукой. Подождав достаточное, на их взгляд, время и не увидев изменений к лучшему, они решили возвращаться в деревню, взяли корзинки, подхватили Свидамиль под руки и потихоньку побрели назад. Обратный путь показался им значительно длиннее и труднее, но в Мдарахар они добрались засветло.
Услышав о произошедшем, Тормидаль огорчённо покачала головой, бросила свои дела и захлопотала возле дочки – помыла, натёрла кореньями, напоила горячими отварами целебных трав, переодела в чистую одежду и уложила спать. Стоило головке Свидамиль коснуться подушки, как она погрузилась в глубокий сон.
В этот вечер Шорпитук вернулся домой позже обычного. Когда он пришёл, Свидамиль уже тихо посапывала. Час од часу вздыхая и сетуя на дочкино любопытство, Тормидаль вполголоса рассказала ему о случившемся, и они, посудачив о возможных причинах недомогания, легли спать на служащий им постелью покрытый козьими шкурами толстый слой сена, решив предоставить времени – действовать, а себе – ждать.
Проснувшись ранним утром, Шорпитук увидел, что Тормидаль уже встала и сидит возле дочки, о чём-то тихо с ней разговаривая.
– Как себя чувствуешь? – спросил он Свидамиль.
– Всё хорошо, папа. Свидамиль выспалась, – ответила она ему.
– Что ты видела в пещере? – поинтересовался он.
– Когда Свидамиль вошла в расщелину, она увидела, что проход сплошь заткан паутиной, с сидящими и бегающими по ней противными толстыми пауками. Паутина очень мешала и замедляла движение, в одной руке у Свидамиль был факел, другой она обрывала её нити, но паутина не сдавалась, лохмотьями облепляла тело, цеплялась к одежде, летала в воздухе, норовя прилепиться к лицу и волосам, тогда Свидамиль придумала жечь её огнём, и пошла быстрей. А ещё там было много следов ёжиков и мышей, но Свидамиль они не попадались. Мы сделали большой факел, он хорошо горел и ярко освещал пещеру, она сначала шла вниз, затем выровнялась и только плавно виляла. Свидамиль всё время внимательно смотрела под ноги и на стены, но ничего интересного не находила и уже собралась возвращаться, как тоннель резко повернул в сторону. Полюбопытствовав, что там, Свидамиль прошла за поворот и увидела, что пещера сужается и сильно петляет – вправо, влево… От множества поворотов даже закружилась голова, а потом Свидамиль неожиданно оказалась на округлой площадке со сводчатым потолком. Посреди неё лежало огромное яйцо – раньше Свидамиль таких не встречала, оно доходило до пояса, а с виду было совсем старое, покрытое плесенью и мхом. Свидамиль осветила его, обошла вокруг и пнула ногой – чтобы выяснить, насколько оно крепкое. Яйцо развалилось на куски и выпустило облако пыли, которая покрыла одежду, руки и лицо Свидамиль, а воздух сразу же посерел, словно опустился утренний туман. Пыль скрипела на зубах, имела дурной привкус и очень плохо пахла, от её едкого запаха заболела голова, стало трудно дышать. Свидамиль развернулась и быстро побежала к выходу. Огонь факела скоро ослабел и потух, дальше пришлось долго идти на ощупь, дыша тяжёлым воздухом.
– Похоже, ты всего лишь надышалась пыли и плохого старого воздуха. Это должно пройти. Полежи, мама принесёт тебе укрепляющих кореньев и приготовит поесть, а папа пойдёт в пещеру, посмотрит, что это такое, – успокоился Шорпитук.
Он отправился на хоздвор и рассказал о случившемся старейшине Заривалю, тот выслушал и велел идти втроём, взяв двух человек, кого выберет сам. Договорившись с друзьями, Шорпитук попросил их подготовить необходимое для похода снаряжение и отправился к отцу Асхерти, просить отпустить дочку с ними, чтобы она показала дорогу к пещере. Пока Шорпитук ходил к отцу Асхерти, друзья, не теряя времени, подготовили связку хороших смолистых факелов, взяли крепких кожаных ремней, мешков, на всякий случай захватили пару увесистых дубин для защиты от неизвестной напасти, и дожидались Шорпитука с Асхерти, а когда они подошли, вместе плотно позавтракали и двинулись в путь.
Дорога прошла без приключений, но, приближаясь к поляне, все четверо почувствовали сильное желание немедленно вернуться домой – чтобы продолжить путь, им потребовалось приложить немало усилий. Асхерти удивлялась, как они могли не заметить столь явно выраженного предостережения. Местность, где была пещера, оказалась пустынной и неприветливой, её избегали даже вездесущие вороны. Не удивительно, что в деревне о ней не знали – своими сигналами она отталкивала, заставляя обходить себя десятой дорогой, а если кто упускал предостережение, случайно забредал в такие края, опомнившись, убегал прочь со всей присущей ему прытью. Человека могло завести сюда только незнание леса или потеря чувствительности, что и произошло со страстно желающими ягод неопытными девочками.
Узкая невысокая расщелина находилась в огромном валуне, часть которого, вероятно, была выдавленном из-под земли относительно недавно. Проливные дожди успели смыть с него почти всю почву, кроме той, что удерживала укрывающая его зелень. Они обошли вокруг камня и не увидели никаких следов – значит, здесь никто не живёт.
Одного из друзей Шорпитук оставил снаружи с Асхерти, а со вторым полез внутрь. С трудом протиснувшись в щель, они медленно продвигались вглубь пещеры, смотря под ноги и периодически осматривая свод и стены. Действительно, ничего примечательного она собой не представляла – ноги ступали по ровному каменистому основанию, обросшие плесенью грязно-серые стены поблескивали влагой, над головой нависал низкий монотонный свод. Свидамиль верно заметила, от входа пещера спускалась вниз, после чего выравнивалась и дальше шла относительно ровно.
Они потеряли счёт поворотам и, когда за очередным из них им открылась округлая пещера с высоким арочным сводом, невольно остановились, огляделись, поводив факелами в воздухе вокруг себя, затем сделали несколько шагов вперёд, увидели грязные остатки яйца и поняли, что пришли на то место, о котором рассказывала Свидамиль. Обломки скорлупы валялись посредине пещеры нетронутыми. Друзья внимательно исследовали их, часть отобрали, аккуратно сложили в кожаный мешок, нагребли небольшую кучку каких-то лохмотьев с пыльным налётом, досыпали к скорлупе и двинулись обратно.
Когда они пришли в деревню, день был в самом разгаре. Зариваль выслушал рассказ Шорпитука, осмотрел содержимое мешка и послал его к лучшему знахарю Мдарахара, жрецу и хранителю преданий Птирбану. «Только ему известно, что это может быть», – сказал он Шорпитуку.
Шорпитук зашёл домой, увидел, что Свидамиль чувствует себя хорошо, наспех пообедал и отправился к Птирбану, к которому можно были пройти несколькими путями – выйдя на южную дорогу и обогнув храм по ближайшей к нему кольцевой улице, либо по Главной дороге. Шорпитук выбрал второй маршрут, повернул направо и зашагал в сторону Главной дороги.
Справа и слева от него лежали участки односельчан, с бегающими во дворах детьми, копошащимися в огородах и садах женщинами и стариками – деревня жила обычной, полной забот и трудов, жизнью. Мужчин мало, они в это время заняты на общественных работах. Проходя мимо очередного двора, он услышал:
– Куда путь держишь, Шорпитук? – поинтересовался возвышающийся над зелёной изгородью старик.
– Шорпитук идёт к Птирбану, – остановившись, ответил он.
– Слышал, у тебя дочка захворала?
– Да, вчера Свидамиль малость нездоровилось, но сегодня прошло.
– Выздоровела?
– Похоже на то. Сейчас бодра, возится в огороде вместе со Свидамиль.
– Дай Бог ей здоровья! А что это у тебя в мешке?
– Сегодня Шорпитук ходил с друзьями в лес, нашёл нечто странное и несёт показать Птирбану, – ответил он и поспешил дальше, а старик кивнул головой, проводил его долгим взглядом и вернулся к своим делам.
По дороге Шорпитуку часто приходилось останавливаться и говорить с односельчанами. Нельзя сказать, что он словоохотлив или хотел поболтать, скорее наоборот, немногословен, как и остальные атланты. Причина частых остановок и коротких бесед в другом – в те часы человеком интересовались не из праздного любопытства, не подчиняясь общепринятым законам поведения, не из-за так называемых правил приличия, не потому, что так требуют показная вежливость и благопристойность, но ради прямого участия в жизни каждого соплеменника, подразумевая: «Чем я могу тебе помочь?» – Любая новость разлеталась по деревне со скоростью ветра, хорошая вызывала радость, плохая – сочувствие. Узнав о чьём-то горе, односельчане проникались им до глубин души, принимая частицу чужой боли и преобразовывая в свою, слово «сострадание» у них не было указанием на отдалённое представление о чьих-то переживаниях, но действительным восприятием их чувств. Практическое применение сострадания отнимало частицу несчастья у тех, кого оно постигло, и возлагало на сострадающих, чем больше участников, тем легче горестная ноша – равномерно распределённая по сородичам, она становилась незначительной. Однако совсем иначе обстояло с счастьем. Когда делились радостью, она не дробилась, не крошилась, не рассыпалась на песчинки – передавалась, как есть, целиком, не отнимаясь у получателя, но равномерно увеличиваясь с каждым сорадующимся – потому, что, подобно несчастью, её воспринимали непосредственно, как принадлежащую лично воспринимающему. Выражения, ставшие в дальнейшем нарицательными, атлантами переживались непосредственно, поэтому односельчане и спрашивали Шорпитука о состоянии дочери, а он останавливался чуть ли не у каждого двора и докладывал о её самочувствии, что принятая ими часть боли смягчала недуг и увеличивала шансы на скорое выздоровление.
Дом, куда шёл Шорпитук, находился на северной стороне храма. Его хозяина по праву можно назвать главой деревни, он в Мдарахаре самый старый и самый мудрый. Каждому мдарахарцу известна его всеобъемлющая память, надёжно хранящая накопленные веками сказания, предания, былины, события из истории народа. О предшествовавших им древних временах она знает всё – также, как знает о том, что было ещё раньше, когда на земле обитали небесные наставники, по воле Бога готовившие её к приходу человека. Память Птирбана – неисчерпаемый кладезь знаний, сокровищница древностей, оберегаемая пуще зеницы ока. Как и все его предшественники, ценные сведения он получил от своего наставника и, сохраняя преемственность поколений и нерушимость традиций, передаст ученику. Тогда историю считали неотъемлемой частью народа – атлант был уверен, что она вместе с ним рождается и дышит, заболевает и выздоравливает, радуется и страдает, взлетает и падает, погибает или умирает – он относился к ней, как к живому существу. Запоминание своей истории имело для него огромное значение, дающее уверенность, что народ здравствует до тех пор, пока она сохраняется в памяти, если потерять вехи прошлого, отомрёт питающийся от него орган и наступит болезнь. Чем существенней потеря, тем серьёзней заболевание, в худшем случае народ ослабевает, хиреет и умирает, распыляясь и исчезая на земле и растворяясь во времени. Так атланты относились к истории. Они верили – если потомки надёжно хранят воспоминания о своих пращурах, жизнь народа продлевается на тысячелетия. Народ был для них древом, чьи корни означают ушедшее, предков, ствол – настоящее, современников, а крона – будущее, потомков. В их понимании, память о прошлом – корень, питает настоящее и проникает в будущее – передавая приобретённую мудрость, руководя мыслями и поступками живущих; современники – ствол, опираясь на опыт веков, растят ветви кроны – воспитывают подрастающее поколение, заботятся о наследниках. Уверенность атланта, что опорой народу служит крепкий корень, извлекающий из глубин былого питательные соки, укрепляющие растущий ствол и зеленеющую крону, указывает на надёжное основание древа – землю, связывает с ней своё благополучие и идёт дальше, а точнее, глубже, к труженикам стихий, от них ведёт к сонмам божественных существ и взбирается на вершину мироздания, к Богу. «Вырви корень, и организм погибнет!» – восклицали жрецы, имея в виду совокупность видимого и невидимого, и призывая беречь природу, держаться вместе и чтить мудрость предков. Обращая внимание на непрерывность поколений, необходимость сохранения истории, они говорили: «Народ, пренебрегающий своим прошлым, не имеет будущего», – имея в виду, что его поразит смертельный недуг и он долго не проживёт. Шаг за шагом, атлант ступал из прошлого в будущее, изредка осмотрительно оборачивался назад, обозревал прожитое, делал выводы и продолжал свой путь дальше.
Птирбан хранит не только историю своего народа, но и сведения о временах изначальных, тысячелетиями переходящих от предков к потомкам, от учителя к ученику. Чтобы передать знания, хранитель преданий отбирает лучших учеников, прошедших начальный курс жреческой школы, вводит их в преддверие тайн и подвергает испытаниям, проверяя свойства души и духа, после чего один, реже – два ученика, продолжают обучение, кто-то из них сменит его на ответственном посту. Кроме хорошей памяти, ученик должен обладать и многими другими качествами – твёрдой волей, неуклонным стремлением идти по выбранному пути, терпением и невозмутимостью в любых обстоятельствах, храбростью и готовностью пожертвовать собой ради народа. Выдержавший испытания, подтвердивший способности хранитель преданий – самый уважаемый и почитаемый человек в деревне.
Сегодня Птирбан встал, как обычно, с рассветом, и отправился в храм поблагодарить Бога за прошедший день и попросить благословения на грядущий. Вернувшись домой, он легко позавтракал и уселся на привычное место под ветвями растущего недалеко от дома роскошного дуба. Хранитель всегда приходил сюда, чтобы предаться размышлениям. Прислушиваясь к размеренному шёпоту рассказывающего о своих снах дерева, он приводил себя в состояние покоя и углублялся в вопросы, требующие рассмотрения.
