Подлодки эти в руках террористов и послужили триггером Хрона. Огуречный бизнес, на самом деле, — прикрытие основной деятельности возвращенцев: занимаются добычей оружия и боеприпасов, воинского снаряжения, продовольствия и лекарств. Марс всем этим снабжают. По бартеру. Меняют на марсианский коралл, который в Антарктиде заменил нефтепродукты, на столе с земной едой слывёт изысканным деликатесом, не всякому доступным. Уровневцам-метростроивцам из импорта перепадают «корешки», «вершки» остаются землякам и небёнам, червям-марсианам достаётся «ботва». На Уровне людской контингент — «рабочий класс», строит метро с норами к кораллоломням, выращивает коралл пищевой, трудом своим создаёт материальные блага, какие вообще только возможны на суровой планете. Ютится народ в типовых юртах и чумах, строениях в основном из коралла «блок стеновой» и с конструктивной основой из «иголок» «Ёлки». К слову сказать, в иголках тех размещались капсулы с людьми в анабиозе. Переселенцу в «гробу» разрешалось обложить себя десятью пеналами с личными вещами необходимыми ему на Марсе. Многие патриотически настроенные индивиды, кость элиты Неба и будущие земмарийцы, вместо пеналов с земной всячиной брали в новую жизнь крио-тубусы Колумбария Исхода. Оставили себе по две-три штуки, и новорождённых усыновили. Семьи с младенцами поселили не по спутникам Неба и не в юртах с чумами на Уровне, как земляков супружеством не обременённых и с семьями бездетными, а сразу на «Звезде» — спутнике «пятизвёздочном». То, что обиталище комфортабельное, свидетельствует убранство жил-ячейки фикусом. Правда, цветком в кадушке из коралла «хрупкость недорогой керамики», и не столь — с листьями жёлтыми и пожухлыми — благолепным глазу, как фикус земной-комнатный. Юрты и чумы от земных отличаются тем, что ютятся под «мисками». И поделены на половины — «жилая» и «производственная», или, как по-другому называют в народе, «камера» и «вкаловка». Обитателям Метро то, что они черви Марса внушают с рождения наставники-китайцы, все члены коммунистической партии, ютятся они с учениками в норах к выработанным кораллоломням. С совершеннолетием воспитанники выползают на Уровень — работать. С заселением в чум мальцам и девицам «открывают веки»: посвящают в «марсианина» и «марсианку», и отводят для отдыха шконку во вкаловке.
Ну, а Хрон — это слово производное от слова «хрен». Выражение «хрен» в Хрон не обиходное, как бы непотребное, негласно даже запретное, и заменяется этим самым «хрон». Смысловое и понятийное содержание таково: «столетний срок, отпущенный террористами на исход человечества». Марсиане и земляне знают, что именно Капитан бин Немо ультиматум им объявляемый назвал «Хроном», в пику этому в народе «хрень» вывели из употребления, заменили на «хрон».
Господи, дай китайцам здоровья!
В коралловку (сени по-земному), услышав со двора зуммер телефона, вбежала жена. Пока она говорила в трубку, я, добавив освещения, смотрел в иллюминатор из мутной, песком посечённой слюды. Иллюминатор с Земли завезён, на Марсе прозрачный материал — редкость. Сегодня предстояло на какое-то время — сколько мы с супругой вынесем — дать кораллам в сажалке под «миской» естественного марсианского освещения и воздуха, собрать поспевшее, посадить рассаду.
Звонили из интерната. Классная учительница жаловалась на Динку — дочь в очередной раз напроказничала. Росла пострелёнком, как моя сестра Катька в детстве. Жена долго слушала, потом спорила, что-то с жаром доказывала. Я, присев на край ящика с рассадой, любовался ею.
Поженились мы в Воркуте. Выпустился я из офицерского училища в погонах лейтенанта, по пути к месту службы в Дальневосточном военном округе заехал повидаться с невестой. Маруся посреди учебного года вырвалась из школы в кратковременный отпуск. Расписались в загсе и вместо свадьбы отметили событие вдвоём в ресторане. Там к нам за столик неожиданно подсел Стас Запрудный, мой одноклассник и ученик жены. В Воркуту он приехал на конгресс молодых участников eCommerce проектов, в Астрахани открыл адвокатскою контору, жил у престарелой тётки, заманившей его в «дыру» обещанием нехилого наследства. Как рассказал, жил не тужил. По нему видно: растолстел безобразно. С виду ухожен, как денди, и опрятен, что в школьные годы за ним не водилось. Ногти аккуратно обработаны, маникюр лимонного цвета, модного у мужчин. А в школе — на Новой Земле в Отрадном — он их грыз, если не жевал ириску. Подстрижен тоже по моде — с укладкой и бакенбардами, под носом усы «лимон», лимонного же цвета. Одет в шикарную тройку, обут в туфли из кожи горного козла, фирменные, дорогущие. В руках антикварная с нефритовой рукоятью трость. Расплатился один за всю честную компанию, отвалив щедро чаевых официанту. Хвастался, что зарабатывает, играя на бирже с ценными бумагами. Позже узнаю, что на самом деле работал он на китайцев: выслеживал супружеские пары, намеревавшиеся не сдавать оплодотворённую яйцеклетку в Колумбарий Исхода, тайно родить. Из ресторана на своём «крайслере» отвёз в лучший отель города, где, правда, номер достался недорогой: в одну комнатку с крохотной кухонькой, бедно обставленными, захламлёнными, холодными. Безысходность выполнения ультиматума Капитана бин Немо тогда уже накладывала свою печать на все сферы жизнедеятельности россиян, в первую очередь на сервис. Но мы и на это не рассчитывали, свою первую брачную ночь думали провести в спальном предместье города, где сняли угол у забулдыги.
Утром я пробудился засветло. За окном воркутинская зима, тёмная, снежная, промозглая. Жены под боком не ощущал. Собрался было вскочить, но остановили звуки за дверью в кухоньку. Звуки — звяканье посуды, шипение и бульканье: молодая жена не чашечку кофе в постель супругу собиралась принести, а готовила обильный, сытный и вкусный завтрак.
Хотелось ещё поваляться в постели, но выучка курсанта брала верх, решил только минутку ещё понежиться. Отметил, как аккуратно расправлено одеяло, меня укрывает до подбородка. Шинель и шуба не валялись по полу от двери номера до кровати, висят в шкафу.
Сладко, с хрустом в костях, потянулся.
— Люби-имый, ты проснулся!
В голосе жены отмечались радость и лёгкая досада, оттого что к этому счастливому моменту завтрак ещё не был готов.
— Так точно, старшина, — ответил я бодро.
Называл её так. Два года назад домой заявился, неожиданно для родителей и сестры, в военной форме с записью в корочке курсанта «Рязанское гвардейское высшее воздушно-десантное ордена Суворова дважды Краснознамённое командное училище имени генерала армии В. Ф. Маргелова». После как обмыли мои курсантские погоны и значок парашютиста спать вызвался на сеновале. Среди ночи под утро проснулся, почувствовал во сне, что не один. Она ждала моего пробуждения. Глаз не отвела, не закрыла. Вздохнула и улыбнулась. После того что произошло на сене — с нами — шептал ей в ухо: «Я люблю тебя». Называл её «пушистый мой кузнечик» (под голову мне спящему подложила свёрток из мохерового костюма). И «старшиной»: она моя школьная учительница зоологии, по возрасту старше меня. На прозвища не обижалась, попросила только в наш приход из пуни в дом домашним представить Марусей.
— Через три минуты завтрак будет готов. А пока, — дальше слова прозвучали с лёгким смущением в голосе — любимый, поставь на бегемоте… засечки… На прикроватной тумбочке. Включи торшер. Начерти стеком… Сколько засечек, я думаю, милый, ты помнишь.
Глянул через плечо, на тумбочке моя поделка из пластилина на кругляше из фанеры — слепил в скульптурной мастерской на уроке зоологии. Полосы от света уличных фонарей через оконное жалюзи лежали поперёк туши животного, по брюхо стоящего в водоёме. От морды по воде концентрические круги. Рядом на рукавицах-«армейках» (в них лепил, опасаясь на руках бородавок) поблёскивал пластиком скульптурный стек. Пять лет хранила!
Сел. Включил свет. Попытался надеть рукавицу — оказалась мала.
— Шесть… засечек? — взял я стек.
— Семь!
В поправке было столько восторга, что я, уже без всякого смущения, с чувством переполняющей меня мужской гордости нанёс на боку бегемота столбик из семи горизонтальных канавок. Эти семь были первыми, утром другого дня появилось звено из восьми штук. А скоро на боках не оставалось живого места. Как-то проснулся, а бегемота на тумбочке нет, лежит фанерка с одной только водой , рядом брикет пластилина и армейки со стеком. Слепил нового бегемота и оставил на его боку шесть засечек. За те недолгие годы супружества в Хрон бегемотов наплодилось — стадо. Офицерская квартира в общаге маленькая, тесная, в вечеринку какую снуют туда-сюда по двум нашим комнатам мои сослуживцы, женины подруги; стенки тонкие — слышно через них всё. Только и спасал «наш закуток», кладовка в прихожей. Тахта в ней уместилась с отпиленными всеми четырьмя ножками и установленной на попа. Внутри каркаса под матрасом на полочках хранили бегемотов. От запаха пластилина меня мутило, но терпел. Вот только засечек в звеньях со временем становилось всё меньше. Супруга, умница моя, не подавала вида, что уменьшение «обоймы» ей не по нраву.
На Марс бегемотов, разумеется, не перевезли, и пластилина здесь нет. Но после сна в анабиозе, уже с поселением в отдельную нору Метро, в первую нашу после столетней разлуки супружескую ночь жена принялась за своё. Я, утром сидя в «красном углу» норы (какие в норе углы), ожидал завтрака. Она вышла (какой, к черту, вышла — выползла) из кухни с заставленным подносом. Выпили настойки из коралла «белое вино» и закусили «крабовыми палочками». После жена сняла крышку стеклянной посудины, по форме мне напомнившую мамину любимую селёдочницу, которую я подарил ей как-то на 8-мое марта. В овальном блюде лежал пряник, очень — и по размеру и по форме — схожий с той самой школьной пластилиновой поделкой, бегемотом. И… тем членом моего тела, что этой ночью на подстилке из коралловой трухи не раз держал в руке, а супруга — во рту. И баловалась, украшая чепчиком из половинки своего бюстгальтера. Почти полная копия моего бегемота, цвета только не охристого, как скульптурный пластилин, а угольно-чёрного, как коралловые стены нашего жилища отведённого нам по первости как семье бездетной.
— Что это? Пряник? — не подав, однако, вида, что мне всё ясно, спросил жену.
— Бегемот в пруду. Пьёт. Видишь, у морды круги по воде, — немедленно ответила.
— Где ноги? А уши, глаза… хвост, наконец?.. Что у него с пастью? — подыгрывал я.
— Лежит на мелководье. Бегемот — инвалид, ты на уроке зоологии о нём у доски рассказывал. В былом артист цирка, воздушный гимнаст, под куполом работал. Одессит. Помнишь, был с названием «Одесса» город на берегу Чёрного моря? Однажды, не рассчитав сальто-мортале, сорвался с трапеции… Во-от… От удара об арену лишился глаз и ушей. Ноги поломал — ампутировали. Хвост отшиб — отрезали. Пасть зашили, дырочку только оставили через трубочку кормить, — жена протянула мне зубочистку и попросила, — Поставь засечки.
— Пять… засечек?
— Четыре.
Как и в Воркуте, в поправке жены был один восторг. Я, украдкой пряча слезу (хотя, какой к черту свет в норе — мрак в черни один, если бы не огонёк коралла «лучина»), тщательно, и на этот раз с чувством переполнявшей меня мужской гордости, нанёс зубочисткой по прянику столбик из четырёх канавок.
Переселились из Метро на Уровень, отвели нам семейный чум — детей разрешили завести.
Пряников накопилось — много места занимали. И «муки» (коралл «ржа» молотый в пыль, помол назывался не иначе как «мУка» — с ударением на «у») пряники выпекать на Уровне не напасёшься. У людей по юртам и чумам чада вечно голодные, а «Клумба» — это обиталище червей в Метро? Это же «ненасытное брюхо» планеты! И придумала жена не выпекать каждый раз новый пряник, а поместить и оставлять в селёдочнице один только, «засечки» же наносить не по бокам бегемота, а по стеклу посудины. Заполню чёрточками крышку, супруга сфоткает, протрёт стекло начисто и оставит селёдочницу у изголовья лежака до последующего утра. Вчера вот, укладывались спать, сфотографировала и вытерла — я утром три чёрточки начертал.
Жена попрощалась с учительницей, только опустила трубку, как телефон снова зазвонил.
— Здравствуй… Будешь с ним говорить?.. До встречи.
Мне:
— Салават звонил. Приглашает на ужин… Сошлись. В который уже раз? Развод за разводом. В конце концов, она его съест.
— Скелет оставит. Знаешь, были на Земле такие рыбки — пираньями назывались. Да что это я, ты же зоолог. Зоологичка, учительница моя Маргарита Астафьевна. В школе за фигуру и белокурые волосы получила кликуху Мэрилин Монро. Помнишь, как по коридорам в учительскую за тобой даже сопляки младших классов — заверяли, что и им туда надо — увивались? Жёнушка моя.
— А ты, муженёк, о пираньях Марго вспомнил? С чего бы это? Тебе не икалось с утра? Она, знаешь, одно время по тебе страдала. Доцента «травила», требовала в Даму влюбиться — занять своими ухаживаниями рыжую, тебя освободить. Изабелла за Доцента вступилась, так Марго ей парту гусеницами нашпиговала. Ох, помню, как ты в офицерской общаге с ней в Интернете ночевал.
— Жёнушка моя, в знак мой вечной к тебе любви, — я вырвал кустик рассады в ящике и протянул жене, — прими этот скромный букетик.
Днём мы сняли шторы с «миски», раскрыли сажалку, собрали поспевший коралл «пупырчатый» и высадили рассаду. Вечер провели у Хизатуллиных. Нежданно-негаданно в гости нагрянул Стас Запрудный — с ним было весело. А дома перед сном супруга подала выпечку, политую глазурью из коралла «дух шоколадный» — торт. Украшен был проросшими зёрнами земной пшеницы и… бананом в «сметанной помадке». Намёк на «скачки» в предстоящую ночь. Вот где раздобыла, всё ж, кроме «сметаны», земное?! Эта сдоба — этапная в моей жизни. Съев, утром я на крышке селёдочницы оставил две «засечки» — начертал крестиком.
Откусив — жена в коралловку выскочила подмыться — кончик от коралла «писчий» (кисленький с оскоминой во рту), с газеты «ПРАВДА УРОВНЯ» переложил вязальные спицы с клубком мохера — моя Маруся, и на Марсе не оставила увлечение вязанием. Оторвал уголок и скрутил «козью ножку», в воронку скрутки с ладони набрал мелко нарубленного коралла «хана тебе». Прикурил от «огнива». Задыхался и кашлял. От вони нос прищепкой защемил, и кручинился: «Мдя. Марсианский чум не номер земной гостиницы, даже самой захудалой — не набалуешь».
С рождением в семье второго ребёнка, Динки-пострелёныша, из чума в юрту переселили — в ней даже «крестиками» не отмечался, «царапинкой».
Поздним вечером мой офицерский портком — висел в юрте на стене рядом с телефоном, притронуться к девайсу ни кто не смел — подал сигнал экстренного вызова с отметкой «Правительство Марса». Я поспешно надел на голову обруч порткома, второпях больно придавив глаз бивикамом, прищурил другой и вывел на экран окно. Увидел себя со стороны — в офицерских галифе и в исподней рубахе навыпуск, босого, но в крагах от спецназовских ботинок. Сбегать обуться в прихожую не рискнул. Быстро застегнул ворот на пуговки, подпоясался подвернувшимся под руку жениным пояском от халата, поправил на затылке косичку, и снова руки по швам.
Открылось второе окно, в нём Салават. Тяжело отдуваясь, тот торопливо поправлял своё искусственное ухо, которое в поспешности снёс дужкой бивикама.
Ну, а Хрон — это слово производное от слова «хрен». Выражение «хрен» в Хрон не обиходное, как бы непотребное, негласно даже запретное, и заменяется этим самым «хрон». Смысловое и понятийное содержание таково: «столетний срок, отпущенный террористами на исход человечества». Марсиане и земляне знают, что именно Капитан бин Немо ультиматум им объявляемый назвал «Хроном», в пику этому в народе «хрень» вывели из употребления, заменили на «хрон».
Господи, дай китайцам здоровья!
В коралловку (сени по-земному), услышав со двора зуммер телефона, вбежала жена. Пока она говорила в трубку, я, добавив освещения, смотрел в иллюминатор из мутной, песком посечённой слюды. Иллюминатор с Земли завезён, на Марсе прозрачный материал — редкость. Сегодня предстояло на какое-то время — сколько мы с супругой вынесем — дать кораллам в сажалке под «миской» естественного марсианского освещения и воздуха, собрать поспевшее, посадить рассаду.
Звонили из интерната. Классная учительница жаловалась на Динку — дочь в очередной раз напроказничала. Росла пострелёнком, как моя сестра Катька в детстве. Жена долго слушала, потом спорила, что-то с жаром доказывала. Я, присев на край ящика с рассадой, любовался ею.
Поженились мы в Воркуте. Выпустился я из офицерского училища в погонах лейтенанта, по пути к месту службы в Дальневосточном военном округе заехал повидаться с невестой. Маруся посреди учебного года вырвалась из школы в кратковременный отпуск. Расписались в загсе и вместо свадьбы отметили событие вдвоём в ресторане. Там к нам за столик неожиданно подсел Стас Запрудный, мой одноклассник и ученик жены. В Воркуту он приехал на конгресс молодых участников eCommerce проектов, в Астрахани открыл адвокатскою контору, жил у престарелой тётки, заманившей его в «дыру» обещанием нехилого наследства. Как рассказал, жил не тужил. По нему видно: растолстел безобразно. С виду ухожен, как денди, и опрятен, что в школьные годы за ним не водилось. Ногти аккуратно обработаны, маникюр лимонного цвета, модного у мужчин. А в школе — на Новой Земле в Отрадном — он их грыз, если не жевал ириску. Подстрижен тоже по моде — с укладкой и бакенбардами, под носом усы «лимон», лимонного же цвета. Одет в шикарную тройку, обут в туфли из кожи горного козла, фирменные, дорогущие. В руках антикварная с нефритовой рукоятью трость. Расплатился один за всю честную компанию, отвалив щедро чаевых официанту. Хвастался, что зарабатывает, играя на бирже с ценными бумагами. Позже узнаю, что на самом деле работал он на китайцев: выслеживал супружеские пары, намеревавшиеся не сдавать оплодотворённую яйцеклетку в Колумбарий Исхода, тайно родить. Из ресторана на своём «крайслере» отвёз в лучший отель города, где, правда, номер достался недорогой: в одну комнатку с крохотной кухонькой, бедно обставленными, захламлёнными, холодными. Безысходность выполнения ультиматума Капитана бин Немо тогда уже накладывала свою печать на все сферы жизнедеятельности россиян, в первую очередь на сервис. Но мы и на это не рассчитывали, свою первую брачную ночь думали провести в спальном предместье города, где сняли угол у забулдыги.
Утром я пробудился засветло. За окном воркутинская зима, тёмная, снежная, промозглая. Жены под боком не ощущал. Собрался было вскочить, но остановили звуки за дверью в кухоньку. Звуки — звяканье посуды, шипение и бульканье: молодая жена не чашечку кофе в постель супругу собиралась принести, а готовила обильный, сытный и вкусный завтрак.
Хотелось ещё поваляться в постели, но выучка курсанта брала верх, решил только минутку ещё понежиться. Отметил, как аккуратно расправлено одеяло, меня укрывает до подбородка. Шинель и шуба не валялись по полу от двери номера до кровати, висят в шкафу.
Сладко, с хрустом в костях, потянулся.
— Люби-имый, ты проснулся!
В голосе жены отмечались радость и лёгкая досада, оттого что к этому счастливому моменту завтрак ещё не был готов.
— Так точно, старшина, — ответил я бодро.
Называл её так. Два года назад домой заявился, неожиданно для родителей и сестры, в военной форме с записью в корочке курсанта «Рязанское гвардейское высшее воздушно-десантное ордена Суворова дважды Краснознамённое командное училище имени генерала армии В. Ф. Маргелова». После как обмыли мои курсантские погоны и значок парашютиста спать вызвался на сеновале. Среди ночи под утро проснулся, почувствовал во сне, что не один. Она ждала моего пробуждения. Глаз не отвела, не закрыла. Вздохнула и улыбнулась. После того что произошло на сене — с нами — шептал ей в ухо: «Я люблю тебя». Называл её «пушистый мой кузнечик» (под голову мне спящему подложила свёрток из мохерового костюма). И «старшиной»: она моя школьная учительница зоологии, по возрасту старше меня. На прозвища не обижалась, попросила только в наш приход из пуни в дом домашним представить Марусей.
— Через три минуты завтрак будет готов. А пока, — дальше слова прозвучали с лёгким смущением в голосе — любимый, поставь на бегемоте… засечки… На прикроватной тумбочке. Включи торшер. Начерти стеком… Сколько засечек, я думаю, милый, ты помнишь.
Глянул через плечо, на тумбочке моя поделка из пластилина на кругляше из фанеры — слепил в скульптурной мастерской на уроке зоологии. Полосы от света уличных фонарей через оконное жалюзи лежали поперёк туши животного, по брюхо стоящего в водоёме. От морды по воде концентрические круги. Рядом на рукавицах-«армейках» (в них лепил, опасаясь на руках бородавок) поблёскивал пластиком скульптурный стек. Пять лет хранила!
Сел. Включил свет. Попытался надеть рукавицу — оказалась мала.
— Шесть… засечек? — взял я стек.
— Семь!
В поправке было столько восторга, что я, уже без всякого смущения, с чувством переполняющей меня мужской гордости нанёс на боку бегемота столбик из семи горизонтальных канавок. Эти семь были первыми, утром другого дня появилось звено из восьми штук. А скоро на боках не оставалось живого места. Как-то проснулся, а бегемота на тумбочке нет, лежит фанерка с одной только водой , рядом брикет пластилина и армейки со стеком. Слепил нового бегемота и оставил на его боку шесть засечек. За те недолгие годы супружества в Хрон бегемотов наплодилось — стадо. Офицерская квартира в общаге маленькая, тесная, в вечеринку какую снуют туда-сюда по двум нашим комнатам мои сослуживцы, женины подруги; стенки тонкие — слышно через них всё. Только и спасал «наш закуток», кладовка в прихожей. Тахта в ней уместилась с отпиленными всеми четырьмя ножками и установленной на попа. Внутри каркаса под матрасом на полочках хранили бегемотов. От запаха пластилина меня мутило, но терпел. Вот только засечек в звеньях со временем становилось всё меньше. Супруга, умница моя, не подавала вида, что уменьшение «обоймы» ей не по нраву.
На Марс бегемотов, разумеется, не перевезли, и пластилина здесь нет. Но после сна в анабиозе, уже с поселением в отдельную нору Метро, в первую нашу после столетней разлуки супружескую ночь жена принялась за своё. Я, утром сидя в «красном углу» норы (какие в норе углы), ожидал завтрака. Она вышла (какой, к черту, вышла — выползла) из кухни с заставленным подносом. Выпили настойки из коралла «белое вино» и закусили «крабовыми палочками». После жена сняла крышку стеклянной посудины, по форме мне напомнившую мамину любимую селёдочницу, которую я подарил ей как-то на 8-мое марта. В овальном блюде лежал пряник, очень — и по размеру и по форме — схожий с той самой школьной пластилиновой поделкой, бегемотом. И… тем членом моего тела, что этой ночью на подстилке из коралловой трухи не раз держал в руке, а супруга — во рту. И баловалась, украшая чепчиком из половинки своего бюстгальтера. Почти полная копия моего бегемота, цвета только не охристого, как скульптурный пластилин, а угольно-чёрного, как коралловые стены нашего жилища отведённого нам по первости как семье бездетной.
— Что это? Пряник? — не подав, однако, вида, что мне всё ясно, спросил жену.
— Бегемот в пруду. Пьёт. Видишь, у морды круги по воде, — немедленно ответила.
— Где ноги? А уши, глаза… хвост, наконец?.. Что у него с пастью? — подыгрывал я.
— Лежит на мелководье. Бегемот — инвалид, ты на уроке зоологии о нём у доски рассказывал. В былом артист цирка, воздушный гимнаст, под куполом работал. Одессит. Помнишь, был с названием «Одесса» город на берегу Чёрного моря? Однажды, не рассчитав сальто-мортале, сорвался с трапеции… Во-от… От удара об арену лишился глаз и ушей. Ноги поломал — ампутировали. Хвост отшиб — отрезали. Пасть зашили, дырочку только оставили через трубочку кормить, — жена протянула мне зубочистку и попросила, — Поставь засечки.
— Пять… засечек?
— Четыре.
Как и в Воркуте, в поправке жены был один восторг. Я, украдкой пряча слезу (хотя, какой к черту свет в норе — мрак в черни один, если бы не огонёк коралла «лучина»), тщательно, и на этот раз с чувством переполнявшей меня мужской гордости, нанёс зубочисткой по прянику столбик из четырёх канавок.
Переселились из Метро на Уровень, отвели нам семейный чум — детей разрешили завести.
Пряников накопилось — много места занимали. И «муки» (коралл «ржа» молотый в пыль, помол назывался не иначе как «мУка» — с ударением на «у») пряники выпекать на Уровне не напасёшься. У людей по юртам и чумам чада вечно голодные, а «Клумба» — это обиталище червей в Метро? Это же «ненасытное брюхо» планеты! И придумала жена не выпекать каждый раз новый пряник, а поместить и оставлять в селёдочнице один только, «засечки» же наносить не по бокам бегемота, а по стеклу посудины. Заполню чёрточками крышку, супруга сфоткает, протрёт стекло начисто и оставит селёдочницу у изголовья лежака до последующего утра. Вчера вот, укладывались спать, сфотографировала и вытерла — я утром три чёрточки начертал.
Жена попрощалась с учительницей, только опустила трубку, как телефон снова зазвонил.
— Здравствуй… Будешь с ним говорить?.. До встречи.
Мне:
— Салават звонил. Приглашает на ужин… Сошлись. В который уже раз? Развод за разводом. В конце концов, она его съест.
— Скелет оставит. Знаешь, были на Земле такие рыбки — пираньями назывались. Да что это я, ты же зоолог. Зоологичка, учительница моя Маргарита Астафьевна. В школе за фигуру и белокурые волосы получила кликуху Мэрилин Монро. Помнишь, как по коридорам в учительскую за тобой даже сопляки младших классов — заверяли, что и им туда надо — увивались? Жёнушка моя.
— А ты, муженёк, о пираньях Марго вспомнил? С чего бы это? Тебе не икалось с утра? Она, знаешь, одно время по тебе страдала. Доцента «травила», требовала в Даму влюбиться — занять своими ухаживаниями рыжую, тебя освободить. Изабелла за Доцента вступилась, так Марго ей парту гусеницами нашпиговала. Ох, помню, как ты в офицерской общаге с ней в Интернете ночевал.
— Жёнушка моя, в знак мой вечной к тебе любви, — я вырвал кустик рассады в ящике и протянул жене, — прими этот скромный букетик.
Днём мы сняли шторы с «миски», раскрыли сажалку, собрали поспевший коралл «пупырчатый» и высадили рассаду. Вечер провели у Хизатуллиных. Нежданно-негаданно в гости нагрянул Стас Запрудный — с ним было весело. А дома перед сном супруга подала выпечку, политую глазурью из коралла «дух шоколадный» — торт. Украшен был проросшими зёрнами земной пшеницы и… бананом в «сметанной помадке». Намёк на «скачки» в предстоящую ночь. Вот где раздобыла, всё ж, кроме «сметаны», земное?! Эта сдоба — этапная в моей жизни. Съев, утром я на крышке селёдочницы оставил две «засечки» — начертал крестиком.
Откусив — жена в коралловку выскочила подмыться — кончик от коралла «писчий» (кисленький с оскоминой во рту), с газеты «ПРАВДА УРОВНЯ» переложил вязальные спицы с клубком мохера — моя Маруся, и на Марсе не оставила увлечение вязанием. Оторвал уголок и скрутил «козью ножку», в воронку скрутки с ладони набрал мелко нарубленного коралла «хана тебе». Прикурил от «огнива». Задыхался и кашлял. От вони нос прищепкой защемил, и кручинился: «Мдя. Марсианский чум не номер земной гостиницы, даже самой захудалой — не набалуешь».
С рождением в семье второго ребёнка, Динки-пострелёныша, из чума в юрту переселили — в ней даже «крестиками» не отмечался, «царапинкой».
Поздним вечером мой офицерский портком — висел в юрте на стене рядом с телефоном, притронуться к девайсу ни кто не смел — подал сигнал экстренного вызова с отметкой «Правительство Марса». Я поспешно надел на голову обруч порткома, второпях больно придавив глаз бивикамом, прищурил другой и вывел на экран окно. Увидел себя со стороны — в офицерских галифе и в исподней рубахе навыпуск, босого, но в крагах от спецназовских ботинок. Сбегать обуться в прихожую не рискнул. Быстро застегнул ворот на пуговки, подпоясался подвернувшимся под руку жениным пояском от халата, поправил на затылке косичку, и снова руки по швам.
Открылось второе окно, в нём Салават. Тяжело отдуваясь, тот торопливо поправлял своё искусственное ухо, которое в поспешности снёс дужкой бивикама.
