Сергий замер.
— Итак, — понуждал грозным голосом Альберих.
— Господи, прости меня, я не знаю, добро или зло я творю сейчас!
— Господь терпелив, а вот я не могу похвастаться тем же!
Сергий громко всхлипнул.
— Я расскажу вам все, что знаю о заговоре против вас.
— Наконец-то! Наконец-то, скинув дырявое покрывало ложного стыда и лицемерных переживаний о двойном предательстве, вы начинаете искупать свою вину перед тем, благодаря которому вам до сего момента так благоволила фортуна и покорялись самые смелые мечты!
— Прежде всего знайте, брат мой, что заговор задуман королем Гуго, дочь которого вы собираетесь ныне взять в жены.
— Отлично, поздравляю, первый шаг на пути исправления вами сделан, — сказал принцепс, а лицо Сергия вытянулось от удивления.
— В заговоре, помимо нас с Константином, участвуют сенаторы Бенедикт и Марий, а также… — Сергий вновь запнулся.
— Смелее, братец! Ну! А также Его Святейшество папа Стефан, правда ведь?
— Откуда вы это знаете, брат мой?
— Не важно. Продолжайте. Меня интересуют не общие слова, а подробности.
— В один из дней, когда королю будет позволено войти в Рим, он попросит разрешения посетить ряд папских базилик. В этом случае предполагалось, что вы непременно отрядите ему в сопровождение мессера Кресченция. Таким образом, вы на какое-то время будете разлучены с вашим верным другом. Во второй половине этого дня Его Святейшество пригласит вас на обед в свой дворец, придумав вескую причину, которая, возможно, будет связана с его гостем, епископом Манассией. Во время обеда ваша охрана останется за дверьми, а по условленному сигналу в триклиний войдут люди, верные главе милиции.
— Через подземный ход от замка Ангела?
— Д-да.
— Кто должен открыть им дверь подземного хода?
Поскольку Сергий немедленно не ответил, Альберих повторил свой вопрос, который постигла та же участь.
— Ясно, это должны будете сделать вы.
Сергий опустил голову.
— Что должно случиться далее?
— Вам будет предложено подписать указ об отречении и своем желании покинуть суетный мир.
— В пользу кого?
— В пользу нашей матушки, мой брат, — Сергий впервые осмелился поднять на принцепса глаза, — которую вы насильно держите в заключении.
Альберих невесело хмыкнул.
— Отчего же вы, падре, не сказали мне, что вами, в числе прочих чувств, движет сыновняя любовь и стремление к торжеству справедливости? Ведь вы тогда предстаете не грязным предателем своего брата-благодетеля, а любящим сыном и ниспровергателем узурпатора? Что же вы вновь молчите, брат мой? Не потому ли, что сами не верите в то, что говорите?
— Так говорил мне наш брат Константин.
— Который одновременно с этим выторговывал у короля Сполетское герцогство.
— Каждый, идя на риск, рассчитывает на достойное вознаграждение.
— И не сомневайтесь, Сергий, что каждый его получит. Отныне, если хотите, чтобы во всей этой истории я продолжал считать вас обманутым Рувимом, вы будете делать только то, что я вам прикажу, и не будет такого секрета в мире, о котором бы знали вы и Константин, а я бы не знал.
— Клянусь бессмертной душой моей! — воскликнул Сергий. — Но я прошу, нет, умоляю вас об одном: пощадите его! Что вы собираетесь с ним сделать?
— Разумеется, наш брат будет наказан. Так же как и вы, не сомневайтесь в этом. Но, в отличие от вашего господина, каковым вы посчитали короля Гуго, я не имею ни малейшего желания попасть в римские летописи как тиран-братоубийца. В том сейчас даю вам слово мое. Мне же от вас сейчас потребуется вдобавок клятва, что наш разговор не откроется никому в этом мире до того момента, пока заговорщики не будут изобличены.
Утром следующего дня Альберих пригласил к себе главу городской милиции и попросил того отправить гонца с письмом в королевский лагерь. Принцепс более не играл в секретность: Констатин первым, еще до короля Гуго, узнал о предложении Альбериха провести обряд освящения брака послезавтра, в церкви монастыря Святой Агнессы. Королю и его людям с этого дня также будет позволено войти в Рим на оговоренных ранее условиях.
У сестры Мелины, монахини римского монастыря Святой Марии, на это лето имелись большие планы. Будучи женщиной дальновидной и любознательной, впитывающей жадно все слухи и сплетни, стелющиеся по извилистым римским переулкам, она не могла не понимать, какие выгоды ей сулит предстоящее посещение Рима итальянским королем. Наведя справки об особенностях предыдущего пребывания людей Гуго Арльского в городе, состоявшегося девять лет назад, она составила себе впечатление о будущих гостях как о людях раскованных и умеющих находить компромисс между трепетным чувством христианина и потребностями немощной плоти. Коллеги по цеху рекомендовали ей иметь дело прежде всего с павийцами или миланцами, более охотно раскрывающими свои кошельки по сравнению с бургундцами. В то же время все вышеперечисленные в рейтинге предпочтений котировались много выше греков, которые под конец свиданий частенько предавались терзаниям совести от содеянного в стенах святого города и, осознавая, что пали духом под чарами нечестивого, объясняли этим свое нежелание платить, предпочитая, по крайней мере на словах, сэкономленные таким образом деньги направить на пожертвования святым заступникам.
Решение аббатисы Пелагии запретить своим подопечным выход в город на время пребывания чужеземных гостей стало настоящим шоком для Мелины. Неизвестно, какие опасения сподвигли аббатису на столь бесчеловечный поступок, тем более что обычно сестры монастыря в таких случаях были весьма востребованы Святым престолом, участвуя во всех церковных процессиях и своими соловьиными голосками смягчая самые черствые сердца диких варваров. Теперь же все планы Мелины оказались под угрозой срыва, иных вариантов для пополнения своего бюджета, кроме как ночных рискованных вылазок, не оставалось, но рентабельность подобных прогулок была существенно ниже, так как приходилось делиться барышом с алчными церберами монастырского режима.
Грусть Мелины разделяли все прочие обитатели монастыря. Каждая послушница и монахиня рассчитывала, что свадьба принцепса этим летом хоть как-то разнообразит унылое и монотонное мелькание дней. Но никто не осмелился открыто роптать против решения аббатисы, потому что, во-первых, это было бесполезно, аббатиса никогда не меняла своих решений, и во-вторых, в случае возмущения можно было легко нарваться на разного рода эпитимьи, дефицита которых у матушки Пелагии никогда не наблюдалось.
Существовала слабая надежда на вызов из стен Города Льва. Но вот уже итальянский король оказался подле Рима, вот уже накануне в церкви монастыря Святой Агнессы — везет же некоторым! — состоялось венчание принцепса Рима и принцессы Хильды, а понтифик так и не вспомнил о своих любимых хористках. Неужели в неведении обо всех талантах сестер монастыря останутся и чужеземные северные гости? Этого Мелина допустить никак не могла, и следующей ночью, ощущая личную ответственность за общее реноме римлянок, она решилась на еще один смелый рейд по ночным улицам Вечного города.
Охрана ворот у задворок монастыря — два кряжистых и неопрятных лангобарда — с готовностью приняла денарии из рук предприимчивой монахини, напутствовав ее в дорогу несколькими грязными пожеланиями. Мелина похихикала им в ответ, несмотря на то, что эти пошлости слышала от них уже в сто первый раз, и мысленно пожелала страже подавиться при первой же трапезе. С собой монахиня не взяла ровным счетом никаких вещей, кроме кинжала, спрятанного ею под плащом. Не задумалась она и о смене своей одежды на нечто более светское, рассчитывая, что монашеское одеяние, с одной стороны, отпугнет не совсем еще пропащих для Господа охотников за чужими кошельками, а также, напротив, привлечет тех отчаянных, кому близость с монашкой доставляет острые и незабываемые впечатления, требующие оплаты по особому прейскуранту.
Дорога от монастыря Святой Марии до таверны «Невинная овечка», что возле самого Марсова поля, представлялась самой авантюрной частью ночной вылазки Мелины. Здесь приходилось опасаться любого встречного, будь то городской патруль, который запросто мог упечь ее в каталажку, а наутро известить о ее «подвигах» аббатису, будь то осмелевшие от вина попутные бражники, ну а хуже всего те, в чьих глазах жизнь человеческая не стоит пары медяков. От небольшого ли ума и неуемной извращенности рисковала так собой Мелина? Отнюдь, Мелина не была глупа, но, рано познав изнанку жизни и лицемерие господствующей морали, душа ее не могла не наполниться отвращением и презрением к так называемому целомудренному поведению. Вынужденное пребывание в монастыре и наблюдение за служителями церкви только дополнительно распаляло ее обиды на несовершенный свет. Она видела, с каким алчным огнем в глазах пересчитывала монастырские богатства аббатиса, она не раз давала свое тело тем, кого впоследствии встречала проповедующим с амвона, и уже давно пришла к выводу, что миром сим управляет не крест, но золото, а ложь живучее, гибче и охотнее воспринимается, чем правда.
К тому же монашка была смела и деятельна, и ни одним стенам в мире не под силу было сдержать ее кипучую натуру. Всякий раз, бродя по ночному Риму и счастливо избегая опасных переделок, она испытывала чувства стократ сильнее и острее, чем во время любовных свиданий. Сегодня снова все обошлось благополучно, она подошла к дверям «Овечки», приземистому деревянному зданию, которое в темноте можно было легко принять за незаснувший вопреки времени пчелиный улей из-за непрекращающегося внутри его стен гудения, издаваемого отдыхающими.
Возле дверей таверны, как водится, шатался патруль милиции, успешно зарабатывающий на потребностях прибывающих посетителей и служивший неким предохранительным страховочным элементом на случай вышедших за дозволенные рамки страстей. Такой случай происходил почти каждый день, и хозяину таверны было жизненно необходимо, чтобы пьяные скандалы разнимались от лица властей не абы кем, а людьми проверенными и на сей счет «подмазанными». Поэтому Мелину этот патруль не смутил нисколечко, она обменялась с солдатами приветствиями, причем последние почти дословно повторили ей комплименты, которые она услышала полчаса назад от стражи монастыря. Еще шаг, и она оказалась в кругу тех, с кем можно было уже не притворяться.
«Невинная овечка» всегда была любима римлянами за свою жизнерадостность и свободу изъявления желаний, а потому пустовала только в дни великих постов, да и то не по собственной инициативе, а идя навстречу римским властям, которым волей-неволей приходилось реагировать на жалобы служителей церкви, чьим чувствам существование «Овечки» наносило непоправимый ущерб. Сегодня же день был вполне скоромным, а свадьба принцепса облегчала выбор досуга тем, кому для праздника непременно был нужен веский повод. С окончанием ночных служб таверна быстро наполнилась гостями под завязку, а к моменту прихода Мелины дым шел коромыслом практически от каждого стола заведения.
Появление монашки в своих потных и хмельных рядах «Овечка» встретила восторженным гоготом. Приглашения Мелине посыпались градом, одно заманчивее другого, однако монашка, иронически улыбаясь всем и никому в отдельности, протиснулась к стойке таверны, по пути претерпев пару оскорбительных прикосновений. Но даже на это Мелина не обратила внимания, ее настойчиво звал к себе хозяин таверны, начавший энергично махать ей руками, едва она только появилась на пороге.
— Тебя давно ждут.
Ждут? Прекрасно, такому повороту дел она была завсегда рада. Это означало, что ей не придется садиться за один из этих липких от пролитого вина и пива столов, приподнимать свои одежды и видеть, как текут слюни из гнилых ртов впервые появившихся здесь бражников, а самой жарко молить небо, чтобы новые клиенты оказались и щедрыми, и ласковыми. Ее сегодня ждет тот, кому однажды она уже приглянулась, а значит, этот, еще пока неведомый, благодетель готов будет заплатить лишнюю монету за новое свидание с ней.
Мелина пошла на второй этаж, где были устроены нехитрые номера для особо стеснительных. «Стеснительных» потому, что начиная с определенного момента многие гости таверны подзабывали о всяком сдерживающем начале, в связи с чем не считали нужным прятать от посторонних глаз внезапно пробудившуюся любовь к ближнему своему. Точнее, к ближней, поскольку «Овечка» все-таки считалась в Риме заведением приличным и знающим меру.
Мелина в таверне пользовалась особым расположением хозяина, вследствие чего у нее была даже собственная комната, очень редко одалживаемая прочим. Это дополнительно свидетельствовало о неоспоримых талантах монахини, которой удалось выделиться в условиях жесточайшей конкуренции. Хозяин, очевидно, знал толк в слабом поле, в стенах его заведения всегда работало порядка трех десятков девиц из разных уголков Средиземноморья, на любой вкус и потребность. Здесь привечали и терпких красавиц Испании, и конопатых смешливых саксонок, и даже загадочных мавританок. Очарованные гости, подогретые вином, увлеченно предавались сравнительному анализу, задирая подолы юбок сначала у худосочных безгрудых бургундок, а уж затем у аппетитных персонажей кустодиевского типа. Особо эстетствующим хозяин таверны завсегда готов был предложить угоститься как едва созревшими созданиями, так и вконец опустившимися женщинами, готовыми отдавать себя за выпивку.
Дверь в комнату Мелины была приоткрыта. Внутри плясал свет от свечи, а на дощатом ложе сидел мужчина, не рискнувший обнажиться раньше времени.
— Ты ждал меня, мой котик? — игриво начала Мелина, в ответ на что ее гость приблизил свечу к своему лицу.
— Как неожиданно! Я рада, — в голосе Мелины прозвучало некоторое разочарование и в то же время заметно улавливались язвительные нотки. — Ты пришел сюда ради моей подруги Берты или ты решил, что она не из тех, кто может доставить тебе настоящее наслаждение?
— Я пришел ради Берты, — сухо ответил Георгис, и Мелина вздохнула уже с нескрываемым разочарованием.
— Видишь ли, мальчик. Я хожу сюда не за острыми ощущениями и не для того, чтобы служить для влюбленных пересыльным их почты. Мне здесь платят деньги, и мое время, которое ты сейчас отнимаешь, дорого стоит.
— О деньгах не беспокойся. Вот три денария, наврядли ты за ночь имеешь здесь больше.
Мелина жадно схватила деньги. Что бы ни воспоследовало дальше, эту ночь уже можно было считать исключительно успешной.
— Следующей ночью я намерен забрать из монастыря Берту и ее младшую сестру. Я прошу тебя нам в этом помочь.
— Что? — Мелина не сразу уяснила смысл слов Георгиса, так как мысленно продолжала сводить баланс этой ночи. «Четверть денария хозяину, денарий страже, а ведь впереди еще целая ночь… Что? Что он сказал?»
Георгис повторил свои слова. Мелина шумно задышала и облизнулась, как рыбак, увидевший, что у него пошел жадный клев.
— Ты понимаешь, насколько это может быть опасно?
— Я не боюсь. Надеюсь, Берта тоже.
— Ты в самом деле намерен взять ее в жены?
— Да.
Мелина хмыкнула. Ревниво и с завистью.
— Ты не слишком торопишься? Что ты нашел в ней? То, что она тебе показала, есть у каждой, я могу тебе это доказать тотчас. В мире тьма девушек богаче, красивее и умелее твоей Берты. Чем она прельстила тебя?
— Итак, — понуждал грозным голосом Альберих.
— Господи, прости меня, я не знаю, добро или зло я творю сейчас!
— Господь терпелив, а вот я не могу похвастаться тем же!
Сергий громко всхлипнул.
— Я расскажу вам все, что знаю о заговоре против вас.
— Наконец-то! Наконец-то, скинув дырявое покрывало ложного стыда и лицемерных переживаний о двойном предательстве, вы начинаете искупать свою вину перед тем, благодаря которому вам до сего момента так благоволила фортуна и покорялись самые смелые мечты!
— Прежде всего знайте, брат мой, что заговор задуман королем Гуго, дочь которого вы собираетесь ныне взять в жены.
— Отлично, поздравляю, первый шаг на пути исправления вами сделан, — сказал принцепс, а лицо Сергия вытянулось от удивления.
— В заговоре, помимо нас с Константином, участвуют сенаторы Бенедикт и Марий, а также… — Сергий вновь запнулся.
— Смелее, братец! Ну! А также Его Святейшество папа Стефан, правда ведь?
— Откуда вы это знаете, брат мой?
— Не важно. Продолжайте. Меня интересуют не общие слова, а подробности.
— В один из дней, когда королю будет позволено войти в Рим, он попросит разрешения посетить ряд папских базилик. В этом случае предполагалось, что вы непременно отрядите ему в сопровождение мессера Кресченция. Таким образом, вы на какое-то время будете разлучены с вашим верным другом. Во второй половине этого дня Его Святейшество пригласит вас на обед в свой дворец, придумав вескую причину, которая, возможно, будет связана с его гостем, епископом Манассией. Во время обеда ваша охрана останется за дверьми, а по условленному сигналу в триклиний войдут люди, верные главе милиции.
— Через подземный ход от замка Ангела?
— Д-да.
— Кто должен открыть им дверь подземного хода?
Поскольку Сергий немедленно не ответил, Альберих повторил свой вопрос, который постигла та же участь.
— Ясно, это должны будете сделать вы.
Сергий опустил голову.
— Что должно случиться далее?
— Вам будет предложено подписать указ об отречении и своем желании покинуть суетный мир.
— В пользу кого?
— В пользу нашей матушки, мой брат, — Сергий впервые осмелился поднять на принцепса глаза, — которую вы насильно держите в заключении.
Альберих невесело хмыкнул.
— Отчего же вы, падре, не сказали мне, что вами, в числе прочих чувств, движет сыновняя любовь и стремление к торжеству справедливости? Ведь вы тогда предстаете не грязным предателем своего брата-благодетеля, а любящим сыном и ниспровергателем узурпатора? Что же вы вновь молчите, брат мой? Не потому ли, что сами не верите в то, что говорите?
— Так говорил мне наш брат Константин.
— Который одновременно с этим выторговывал у короля Сполетское герцогство.
— Каждый, идя на риск, рассчитывает на достойное вознаграждение.
— И не сомневайтесь, Сергий, что каждый его получит. Отныне, если хотите, чтобы во всей этой истории я продолжал считать вас обманутым Рувимом, вы будете делать только то, что я вам прикажу, и не будет такого секрета в мире, о котором бы знали вы и Константин, а я бы не знал.
— Клянусь бессмертной душой моей! — воскликнул Сергий. — Но я прошу, нет, умоляю вас об одном: пощадите его! Что вы собираетесь с ним сделать?
— Разумеется, наш брат будет наказан. Так же как и вы, не сомневайтесь в этом. Но, в отличие от вашего господина, каковым вы посчитали короля Гуго, я не имею ни малейшего желания попасть в римские летописи как тиран-братоубийца. В том сейчас даю вам слово мое. Мне же от вас сейчас потребуется вдобавок клятва, что наш разговор не откроется никому в этом мире до того момента, пока заговорщики не будут изобличены.
Утром следующего дня Альберих пригласил к себе главу городской милиции и попросил того отправить гонца с письмом в королевский лагерь. Принцепс более не играл в секретность: Констатин первым, еще до короля Гуго, узнал о предложении Альбериха провести обряд освящения брака послезавтра, в церкви монастыря Святой Агнессы. Королю и его людям с этого дня также будет позволено войти в Рим на оговоренных ранее условиях.
Глава 39 - Эпизод 39. 1695-й год с даты основания Рима, 21-й год правления базилевса Романа Лакапина (26 июня 941 года от Рождества Христова)
У сестры Мелины, монахини римского монастыря Святой Марии, на это лето имелись большие планы. Будучи женщиной дальновидной и любознательной, впитывающей жадно все слухи и сплетни, стелющиеся по извилистым римским переулкам, она не могла не понимать, какие выгоды ей сулит предстоящее посещение Рима итальянским королем. Наведя справки об особенностях предыдущего пребывания людей Гуго Арльского в городе, состоявшегося девять лет назад, она составила себе впечатление о будущих гостях как о людях раскованных и умеющих находить компромисс между трепетным чувством христианина и потребностями немощной плоти. Коллеги по цеху рекомендовали ей иметь дело прежде всего с павийцами или миланцами, более охотно раскрывающими свои кошельки по сравнению с бургундцами. В то же время все вышеперечисленные в рейтинге предпочтений котировались много выше греков, которые под конец свиданий частенько предавались терзаниям совести от содеянного в стенах святого города и, осознавая, что пали духом под чарами нечестивого, объясняли этим свое нежелание платить, предпочитая, по крайней мере на словах, сэкономленные таким образом деньги направить на пожертвования святым заступникам.
Решение аббатисы Пелагии запретить своим подопечным выход в город на время пребывания чужеземных гостей стало настоящим шоком для Мелины. Неизвестно, какие опасения сподвигли аббатису на столь бесчеловечный поступок, тем более что обычно сестры монастыря в таких случаях были весьма востребованы Святым престолом, участвуя во всех церковных процессиях и своими соловьиными голосками смягчая самые черствые сердца диких варваров. Теперь же все планы Мелины оказались под угрозой срыва, иных вариантов для пополнения своего бюджета, кроме как ночных рискованных вылазок, не оставалось, но рентабельность подобных прогулок была существенно ниже, так как приходилось делиться барышом с алчными церберами монастырского режима.
Грусть Мелины разделяли все прочие обитатели монастыря. Каждая послушница и монахиня рассчитывала, что свадьба принцепса этим летом хоть как-то разнообразит унылое и монотонное мелькание дней. Но никто не осмелился открыто роптать против решения аббатисы, потому что, во-первых, это было бесполезно, аббатиса никогда не меняла своих решений, и во-вторых, в случае возмущения можно было легко нарваться на разного рода эпитимьи, дефицита которых у матушки Пелагии никогда не наблюдалось.
Существовала слабая надежда на вызов из стен Города Льва. Но вот уже итальянский король оказался подле Рима, вот уже накануне в церкви монастыря Святой Агнессы — везет же некоторым! — состоялось венчание принцепса Рима и принцессы Хильды, а понтифик так и не вспомнил о своих любимых хористках. Неужели в неведении обо всех талантах сестер монастыря останутся и чужеземные северные гости? Этого Мелина допустить никак не могла, и следующей ночью, ощущая личную ответственность за общее реноме римлянок, она решилась на еще один смелый рейд по ночным улицам Вечного города.
Охрана ворот у задворок монастыря — два кряжистых и неопрятных лангобарда — с готовностью приняла денарии из рук предприимчивой монахини, напутствовав ее в дорогу несколькими грязными пожеланиями. Мелина похихикала им в ответ, несмотря на то, что эти пошлости слышала от них уже в сто первый раз, и мысленно пожелала страже подавиться при первой же трапезе. С собой монахиня не взяла ровным счетом никаких вещей, кроме кинжала, спрятанного ею под плащом. Не задумалась она и о смене своей одежды на нечто более светское, рассчитывая, что монашеское одеяние, с одной стороны, отпугнет не совсем еще пропащих для Господа охотников за чужими кошельками, а также, напротив, привлечет тех отчаянных, кому близость с монашкой доставляет острые и незабываемые впечатления, требующие оплаты по особому прейскуранту.
Дорога от монастыря Святой Марии до таверны «Невинная овечка», что возле самого Марсова поля, представлялась самой авантюрной частью ночной вылазки Мелины. Здесь приходилось опасаться любого встречного, будь то городской патруль, который запросто мог упечь ее в каталажку, а наутро известить о ее «подвигах» аббатису, будь то осмелевшие от вина попутные бражники, ну а хуже всего те, в чьих глазах жизнь человеческая не стоит пары медяков. От небольшого ли ума и неуемной извращенности рисковала так собой Мелина? Отнюдь, Мелина не была глупа, но, рано познав изнанку жизни и лицемерие господствующей морали, душа ее не могла не наполниться отвращением и презрением к так называемому целомудренному поведению. Вынужденное пребывание в монастыре и наблюдение за служителями церкви только дополнительно распаляло ее обиды на несовершенный свет. Она видела, с каким алчным огнем в глазах пересчитывала монастырские богатства аббатиса, она не раз давала свое тело тем, кого впоследствии встречала проповедующим с амвона, и уже давно пришла к выводу, что миром сим управляет не крест, но золото, а ложь живучее, гибче и охотнее воспринимается, чем правда.
К тому же монашка была смела и деятельна, и ни одним стенам в мире не под силу было сдержать ее кипучую натуру. Всякий раз, бродя по ночному Риму и счастливо избегая опасных переделок, она испытывала чувства стократ сильнее и острее, чем во время любовных свиданий. Сегодня снова все обошлось благополучно, она подошла к дверям «Овечки», приземистому деревянному зданию, которое в темноте можно было легко принять за незаснувший вопреки времени пчелиный улей из-за непрекращающегося внутри его стен гудения, издаваемого отдыхающими.
Возле дверей таверны, как водится, шатался патруль милиции, успешно зарабатывающий на потребностях прибывающих посетителей и служивший неким предохранительным страховочным элементом на случай вышедших за дозволенные рамки страстей. Такой случай происходил почти каждый день, и хозяину таверны было жизненно необходимо, чтобы пьяные скандалы разнимались от лица властей не абы кем, а людьми проверенными и на сей счет «подмазанными». Поэтому Мелину этот патруль не смутил нисколечко, она обменялась с солдатами приветствиями, причем последние почти дословно повторили ей комплименты, которые она услышала полчаса назад от стражи монастыря. Еще шаг, и она оказалась в кругу тех, с кем можно было уже не притворяться.
«Невинная овечка» всегда была любима римлянами за свою жизнерадостность и свободу изъявления желаний, а потому пустовала только в дни великих постов, да и то не по собственной инициативе, а идя навстречу римским властям, которым волей-неволей приходилось реагировать на жалобы служителей церкви, чьим чувствам существование «Овечки» наносило непоправимый ущерб. Сегодня же день был вполне скоромным, а свадьба принцепса облегчала выбор досуга тем, кому для праздника непременно был нужен веский повод. С окончанием ночных служб таверна быстро наполнилась гостями под завязку, а к моменту прихода Мелины дым шел коромыслом практически от каждого стола заведения.
Появление монашки в своих потных и хмельных рядах «Овечка» встретила восторженным гоготом. Приглашения Мелине посыпались градом, одно заманчивее другого, однако монашка, иронически улыбаясь всем и никому в отдельности, протиснулась к стойке таверны, по пути претерпев пару оскорбительных прикосновений. Но даже на это Мелина не обратила внимания, ее настойчиво звал к себе хозяин таверны, начавший энергично махать ей руками, едва она только появилась на пороге.
— Тебя давно ждут.
Ждут? Прекрасно, такому повороту дел она была завсегда рада. Это означало, что ей не придется садиться за один из этих липких от пролитого вина и пива столов, приподнимать свои одежды и видеть, как текут слюни из гнилых ртов впервые появившихся здесь бражников, а самой жарко молить небо, чтобы новые клиенты оказались и щедрыми, и ласковыми. Ее сегодня ждет тот, кому однажды она уже приглянулась, а значит, этот, еще пока неведомый, благодетель готов будет заплатить лишнюю монету за новое свидание с ней.
Мелина пошла на второй этаж, где были устроены нехитрые номера для особо стеснительных. «Стеснительных» потому, что начиная с определенного момента многие гости таверны подзабывали о всяком сдерживающем начале, в связи с чем не считали нужным прятать от посторонних глаз внезапно пробудившуюся любовь к ближнему своему. Точнее, к ближней, поскольку «Овечка» все-таки считалась в Риме заведением приличным и знающим меру.
Мелина в таверне пользовалась особым расположением хозяина, вследствие чего у нее была даже собственная комната, очень редко одалживаемая прочим. Это дополнительно свидетельствовало о неоспоримых талантах монахини, которой удалось выделиться в условиях жесточайшей конкуренции. Хозяин, очевидно, знал толк в слабом поле, в стенах его заведения всегда работало порядка трех десятков девиц из разных уголков Средиземноморья, на любой вкус и потребность. Здесь привечали и терпких красавиц Испании, и конопатых смешливых саксонок, и даже загадочных мавританок. Очарованные гости, подогретые вином, увлеченно предавались сравнительному анализу, задирая подолы юбок сначала у худосочных безгрудых бургундок, а уж затем у аппетитных персонажей кустодиевского типа. Особо эстетствующим хозяин таверны завсегда готов был предложить угоститься как едва созревшими созданиями, так и вконец опустившимися женщинами, готовыми отдавать себя за выпивку.
Дверь в комнату Мелины была приоткрыта. Внутри плясал свет от свечи, а на дощатом ложе сидел мужчина, не рискнувший обнажиться раньше времени.
— Ты ждал меня, мой котик? — игриво начала Мелина, в ответ на что ее гость приблизил свечу к своему лицу.
— Как неожиданно! Я рада, — в голосе Мелины прозвучало некоторое разочарование и в то же время заметно улавливались язвительные нотки. — Ты пришел сюда ради моей подруги Берты или ты решил, что она не из тех, кто может доставить тебе настоящее наслаждение?
— Я пришел ради Берты, — сухо ответил Георгис, и Мелина вздохнула уже с нескрываемым разочарованием.
— Видишь ли, мальчик. Я хожу сюда не за острыми ощущениями и не для того, чтобы служить для влюбленных пересыльным их почты. Мне здесь платят деньги, и мое время, которое ты сейчас отнимаешь, дорого стоит.
— О деньгах не беспокойся. Вот три денария, наврядли ты за ночь имеешь здесь больше.
Мелина жадно схватила деньги. Что бы ни воспоследовало дальше, эту ночь уже можно было считать исключительно успешной.
— Следующей ночью я намерен забрать из монастыря Берту и ее младшую сестру. Я прошу тебя нам в этом помочь.
— Что? — Мелина не сразу уяснила смысл слов Георгиса, так как мысленно продолжала сводить баланс этой ночи. «Четверть денария хозяину, денарий страже, а ведь впереди еще целая ночь… Что? Что он сказал?»
Георгис повторил свои слова. Мелина шумно задышала и облизнулась, как рыбак, увидевший, что у него пошел жадный клев.
— Ты понимаешь, насколько это может быть опасно?
— Я не боюсь. Надеюсь, Берта тоже.
— Ты в самом деле намерен взять ее в жены?
— Да.
Мелина хмыкнула. Ревниво и с завистью.
— Ты не слишком торопишься? Что ты нашел в ней? То, что она тебе показала, есть у каждой, я могу тебе это доказать тотчас. В мире тьма девушек богаче, красивее и умелее твоей Берты. Чем она прельстила тебя?
