Прощайте, сенатор Кресченций, надеюсь, в лагере Гизульфа найдется священник, который даст вам виатикум. Я же не испытываю никакого желания услышать вашу исповедь, о ваших грехах мне уже сообщили достаточно. О, моя несравненная нонна, уверен, ты слышишь меня! Ликуй же, я выполнил твой наказ!
Как пешка на шахматной доске порою проходит в ферзи, как бедному оруженосцу во время эпических битв иногда удается пленить короля, так и маленьким городам выпадает минутка славы, когда возле их невеликих стен и на глазах их неискушенных обитателей вершатся судьбы империй. Кто бы знал в мире сем о существовании голландской деревушки Ватерлоо, если бы подле нее великий Наполеон не разбил бы окончательно в прах всю свою блистательную карьеру? Кто еще, кроме их собственных жителей и ближайших соседей, слышал бы сейчас об английском Гастингсе, немецких Лютцене и Прейсиш-Эйлау, австрийском Аустерлице, русском Клушино, турецком Синопе, если бы не великие битвы, обессмертившие эти селения и многие из них превратившие в нарицательные имена грандиозного триумфа или тягчайшего позора?
Маленький городок Террачина весной 956 года несколько дней позволил себе грезить подобной же славой. Пусть у его древних стен Синта Силлана и скалы Писко не произошло эпической баталии, тем не менее внимание всех итальянских сеньоров сейчас было приковано к городу, где нашел свою смерть святой Цезарий . Пожалуй, со времен казни святого город не претерпевал подобных страстей, как сейчас, когда в его ветхом и не единожды разграбленном дворце, построенном еще Теодорихом Великим, обосновались благородные повелители государств Греческой Лангобардии и сам Верховный иерарх Вселенской Церкви, между прочим, де-юре светский хозяин города. В 872 году Террачина была любезно подарена папе Иоанну Восьмому византийцами, но за все прошедшее с тех пор время город только дважды имел счастье лицезреть своего сеньора. Первым город в 916 году посетил Иоанн Десятый, спешивший мечом и молитвой выжечь сарацинов из Гарильяно. Сорок лет спустя в Террачину пожаловал Иоанн Двенадцатый, и всякий житель города и окрестностей, в ком была хоть капля христианской веры, и/или любознательности, и/или корысти, посчитал долгом непременно запечатлеть в памяти своей лицо понтифика, на котором отчетливо виделось всем благословение Небес, а из уст слышалось проистечение Слова Господня.
Именно Слово Создателя не допустило пролития христианской крови и смягчило сердце лангобардским князьям, остановившим свои дружины на подступах к Террачине и явившимся на поклон к Викарию Христа. Этой версии придерживались все, и это было единственным, что немного разбавляло и смягчало тревогу в сердце самого папы. Иоанн лихорадочно искал выход из тяжелой ситуации, в которую угодил ради устранения своего самого опасного соперника в Риме. Папа рисковал страшно, а помощи ждать было решительно не от кого, даже сполетцев ему пришлось отвести к мысу Цирцеи, уступая напору оппонентов. Но теперь ему предстояло отразить атаку иного рода. Алчность южных князей в те времена вошла уже в легенды, и теперь эти князья требовали от папы как возмещения затрат на военные хлопоты, так и вознаграждения себе как победителям.
Их намерения были озвучены, едва сеньоры Капуи, Беневента, Неаполя, Салерно и Гаэты переступили порог древнего храма Юпитера Анксурского . Именно здесь Иоанн-Октавиан назначил им аудиенцию, что не могло не вызвать удивления у всей папской свиты, предполагавшей, что папа примет строптивцев в храме Святого Цезария, что было бы логично, либо, на худой конец, во дворце Теодориха.
Задолго до прибытия в храм договаривающихся сторон склоны горы Сант-Анджело заполнил многочисленный люд. Крики восхищения и умиления раздались при виде миловидного папы Иоанна, ловко взбиравшегося на белоснежном коне к старым аркам языческого храма. Следом за ним толпа приветствовала и лангобардских князей, впервые всем скопом пожаловавших в Террачину. Их имена все эти годы были на слуху постоянно, но у жителей окрестных земель упоминания о них всегда были связаны с какими-то беспокойными событиями, разворачивавшимися совсем рядом, но их напрямую, слава Богу, не трогавшими. Теперь же представлялась уникальная возможность увидеть их вместе и воочию убедиться в мужественности одних, щедрости вторых, уме третьих. Самые отчаянные оптимисты даже проводили аналогии между появлением столь многочисленных блестящих персонажей с легендой, которую сложили в этих краях сто лет тому назад. Тогда от разгула природной стихии укрылись под древним акведуком одновременно араб Абдалла, еврей Элинус, грек Понт и латинянин Салерн, основавшие впоследствии медицинскую школу в Салерно, первый, по сути, университет в Западной Европе, просуществовавший ни много ни мало тысячу лет. Теперь же от столь могущественных и не менее разношерстных сеньоров можно было ожидать похожих великих свершений. Так рассуждал собравшийся люд, очень близко к этим прогнозам были ожидания сполетской и римской знати, а посему папа Иоанн Двенадцатый в каменном зале храма оказался чуть ли не единственным, кто не выказал удивления, когда гости заговорили с позиции силы.
Услышав требования князей, удивленно зашушукалось римско-сполетское окружение папы. Самые рассудительные немедленно сопоставили наглость гостей с исчезновением сенатора Кресченция, пропавшего накануне, и поспешили донести свои опасения до уха папы. Того выручил Теобальд Сполетский, отвлекший внимание всего собрания на себя. С лицом цвета перезревшего томата он запальчиво выкрикнул южанам:
— Что я слышу? Сполето пришло сюда брать, а не отдавать!
Ответом ему были змеиные улыбки, синхронно высветившиеся на лицах гостей. Папа жестом остановил разгорячившегося герцога Тео и поинтересовался:
— Благородные мессеры, у вас есть готовые предложения?
Те незамедлительно подозвали к себе асикритов, державших заготовленные заранее пергаменты, сверили цифры и по очереди огласили финансовые притязания. Набежало в общей сложности около ста тысяч солидов.
— А вы? — обратился папа к Ландульфу Капуанскому, который до сего момента не озвучил собственные требования.
— Капуя и Беневент требуют Террачину, — заявил герцог.
Папа ушел в размышления. На сей раз он даже не одернул и не обратил внимания на новый взрыв ярости Теобальда Сполетского, пока тот, видя непонятную аморфность властителя Рима, не пообещал южанам, что будет в одиночку противостоять им, но не заплатит ни одного денария.
— Вы поняли, мессер Тео, что вы будете противостоять им всем? Ни Салерно, ни Неаполь не являются нашими союзниками? — спросил Иоанн.
— Конечно понял! — вскричал Тео. — Грязные иуды! Греческие еретики!
— Мессер Теобальд! — дружно вскинулись все южные князья, а квадратноголовый Пандульф звонко обнажил меч.
— Меч в ножны, мессер Пандульф! Вы разговариваете с преемником Апостола, не забывайтесь! — грозно прикрикнул Иоанн, и Пандульф немедленно убрал оружие. — Простите, благородные мессеры, горячность юного Теобальда Сполетского, его отвага неизмеримо выше опыта переговоров, подобных сегодняшним. Мессер герцог, успокойтесь, доверьте мне эти дни вести дела Рима и Сполето сообща. Обещаю, что вы не прогадаете.
В конце фразы папа поймал на себе внимательный взгляд Амедея, посланника Беренгария Иврейского, днем ранее спешно прибывшего в Террачину, чтобы обозначить присутствие на переговорах представителя итальянского короля. Папа нервно передернул плечами, он испытал сейчас такие же чувства, которые испытывает подопытная мышь, вдруг обнаружившая, что за ней наблюдают.
Видимо, чувства папы стали понятны королевскому послу, и тот поспешил сгладить неприятное впечатление. Подойдя к герцогу Тео, вассалу итальянской короны, он сказал тому на ухо несколько слов, и герцог изобразил неловкий поклон.
— Целиком полагаюсь на мудрость преемника Апостола, — сказал Теобальд. — Приношу извинения всем, кого мои слова оскорбили.
Суровые морщины на лицах южных князей нехотя разгладились, и их взоры вновь устремились на папу.
— Среди властителей Греческой Лангобардии здесь нет графа Мастала, префекта города Амальфи. Думаю, будет правильным, чтобы граф принял участие в нашем собрании, — сказал Иоанн.
— Зачем? Какое отношение ко всему здесь имеет граф Амальфи? Что за прихоть? Не хватало только его с амальфитанскими ректорами! Давайте еще иудеев-комбиаториев позовем! Разве он на чьей-то стороне? — в один момент понеслись раздраженные и малопочтительные голоса со стороны гостей.
— Граф Амальфи ни на чьей стороне, мессеры, — выждав, когда возмущенный гул южан утихнет, отвечал папа, — но он имеет отношения с каждым из вас. И с Римом в том числе.
— Ну и что из того? — удивился за всех молодой Пандульф.
— То, что переговоры по всем вашим требованиям я продолжу только в присутствии графа Амальфи. Мессер Иоанн, — обратился папа к герцогу Неаполя, — прошу вас отрядить гонца, который доставит мое письмо Масталу Фузулусу с приглашением срочно прибыть сюда.
* * * * *
Весть о готовящемся в Террачине мировом соглашении между Римом и Греческой Лангобардией застала Мастала Фузулуса, второго префекта Амальфи, во время утренней трапезы. Потеряв всякий аппетит, мессер Мастал начал метаться по балюстраде великолепного амальфитанского дворца, будучи обуреваем корыстью и нетерпением с одной стороны и одергивающей предосторожностью с другой.
Новость, принесенная гонцом Иоанна Неаполитанского, сама по себе уже не доставила положительных эмоций амальфитанскому владыке. Расчетливый и дальновидный граф еще с зимы радостно потирал руки, наблюдая за раздувающимися углями новой войны. Просители не заставили себя долго ждать, с обеих противоборствующих сторон вскоре последовали просьбы о займах, в которых Амальфи никому не отказало. Да и как можно было отказать молодым сеньорам в удовольствии побренчать мечами? Воюйте на здоровье, молодые люди, рубите чужих и своих холопов, только помилосердствуйте в отношении друг друга, пусть ваша война длится хоть целую вечность, но не до полного истребления и чьей-то окончательной победы, чтобы — упаси Боже! — не сократился внезапно список амальфитанских заемщиков.
Отсюда понятна досада, охватившая мессера Фузулуса, при вести о скором окончании конфликта. Граф Мастал кусал губы, вздыхая при взгляде на Небо, и сетовал, что вот уже более десяти лет в Греческой Лангобардии не случалось серьезных заварушек, и потому столько напрасных, как сейчас оказалось, надежд возлагалось им на обманчивую весну этого года! Ну что же, видно, такова Воля Божья, не пожелавшего на сей раз пролития христианской крови. Задача же Амальфи теперь состоит в подведении итогов и извлечении максимальной прибыли от этой, так толком и не состоявшейся, войны.
Спасибо молодому папе Иоанну, что в письме своем обозначил финансовые претензии амальфитанских соседей. Сопоставив их с кредитами, выданными Амальфи, граф Мастал легко обнаружил, что лангобарды пытаются, что называется, хорошенько нагреть Святой престол: их претензии вдвое превышали суммы амальфитанских кредитов, а собственные ресурсы у южан всегда были, как водится у благородных сеньоров, серьезно ограничены.
— А вы не промах, Ваше Святейшество! — ухмыльнулся граф Мастал, увидев в письме папы намерение вывести своих оппонентов на чистую воду.
— «В Террачине собрались все интересующие вас особы»! — прочитал еще раз окончание папского письма граф Мастал. — Да, такой случай упускать просто грех! Мне ли не знать повадки этих людей? В компании себе подобных они, пыжась от пустой гордости и бахвалясь мнимым великодушием, будут более сговорчивыми, чем если встречаться с ними порознь. Ну а Его Святейшество большой хитрец, как я погляжу, он намекает, что готов проплатить Амальфи напрямую в счет погашения долгов, но не давать деньги Рима на руки сеньорам, которые их немедленно спустят на всякие благоглупости! А ведь за теми еще долги прошлых лет… Нет, надо ехать, срочно ехать в Террачину!
Однако оставался нерешенным вопрос личной безопасности. С герцогом Салерно проблем возникнуть не должно, молодой герцог помнит, что именно Амальфи десять лет назад спасло его бенефиции от хищных лап Ландульфа и герцога Гаэты. Вот этих двух точно стоит опасаться, а ведь именно по их землям пройдет завершающая часть его пути в Террачину. Конечно, можно было бы послать своего апокрисиария, но разве сможет тот выбить деньги у этих заносчивых сеньоров?! Нет, надо ехать самому, и чем скорее, тем лучше, папа не зря говорит, что капуанцы и прочие торопятся и не желают видеть Амальфи на переговорах. Жаль, однако, что не получится собрать большую дружину, для этого потребуется время, но взять с собой человек тридцать он обязан!
Если не брать с собой лишнего, в Террачину можно прибыть еще до заката солнца. Обратный же путь можно будет проделать в приятной компании герцога Неаполя, которому граф Мастал за предстоящие труды уже мысленно пообещал либо скидку, либо новую рассрочку. Итак, в путь! Едва дотерпев до конца дневной мессы, граф Мастал, префект Амальфи, галопом устремился на север в окружении трех десятков телохранителей.
* * * * *
Сознание человека быстро привыкает к смене обстановке и ритму дел. Даже бешеный галоп, на который пустился граф Мастал Фузулус, не помешал мыслям последнего вскоре обратиться к привычной и приятной теме созерцания достигнутых Амальфи успехов. К середине Десятого века небольшой город на берегу Тирренского моря стал самым оживленным портом Италии, превзойдя по обороту торговли даже тосканскую Пизу, которой после смерти Адальберта Богатого не слишком везло с правителями. Даже греческие Бари и Бриндизи сейчас были не чета Амальфи, чьи купцы теперь торгуют по всему периметру Средиземного моря, от Леванта до мавританской Испании, от Каира до Массалии. Сам базилевс принимает теперь послов с тирренского побережья, поручает им заказы и завидует слухам о красоте садов Равелло, сам Святой престол отныне числится в амальфитанских должниках! И всего этого, подумать только, город достиг под управлением их семьи, семьи графов Масталов, Первого и Второго, отца и сына.
Не скоро еще Венеция и Генуя достигнут и превзойдут успехи маленького Амальфи. Следующие двести лет город будет оставаться самым богатым портом Европы, венцом которого станет разработанное местными нотариями первое в мире морское право , пока однажды черная зависть конкурентов из Пизы и мечи норманнских завоевателей не отправят город в тысячелетний летаргический сон, в котором Амальфи будет по-прежнему видеть себя в ореоле славы, а для всех остальных утонет в безвозратной трясине Истории.
Из сладкого плена составления хвалебных гимнов самому себе и своему отцу графа Мастала отвлек громкий крик слуги, вытянувшего руку в направлении каких-то предметов, лежащих неподалеку от высокой осоки озера Фонди. До Террачины уже было рукой подать, и, по всей видимости, амальфитанская дружина прибудет туда, как и ожидалось, засветло.
— Что там, Ставрос? — спросил граф у слуги. Вся дружина графа придержала лошадей, в то время как Ставрос продолжил ход, но скоро также остановился и начал вглядываться в окрестности озера.
Глава 8 - Эпизод 8. 1710-й год с даты основания Рима, 43-й (а фактически 12-й) год правления базилевса Константина Седьмого Порфирогенета (апрель 956 года от Рождества Христова).
Как пешка на шахматной доске порою проходит в ферзи, как бедному оруженосцу во время эпических битв иногда удается пленить короля, так и маленьким городам выпадает минутка славы, когда возле их невеликих стен и на глазах их неискушенных обитателей вершатся судьбы империй. Кто бы знал в мире сем о существовании голландской деревушки Ватерлоо, если бы подле нее великий Наполеон не разбил бы окончательно в прах всю свою блистательную карьеру? Кто еще, кроме их собственных жителей и ближайших соседей, слышал бы сейчас об английском Гастингсе, немецких Лютцене и Прейсиш-Эйлау, австрийском Аустерлице, русском Клушино, турецком Синопе, если бы не великие битвы, обессмертившие эти селения и многие из них превратившие в нарицательные имена грандиозного триумфа или тягчайшего позора?
Маленький городок Террачина весной 956 года несколько дней позволил себе грезить подобной же славой. Пусть у его древних стен Синта Силлана и скалы Писко не произошло эпической баталии, тем не менее внимание всех итальянских сеньоров сейчас было приковано к городу, где нашел свою смерть святой Цезарий . Пожалуй, со времен казни святого город не претерпевал подобных страстей, как сейчас, когда в его ветхом и не единожды разграбленном дворце, построенном еще Теодорихом Великим, обосновались благородные повелители государств Греческой Лангобардии и сам Верховный иерарх Вселенской Церкви, между прочим, де-юре светский хозяин города. В 872 году Террачина была любезно подарена папе Иоанну Восьмому византийцами, но за все прошедшее с тех пор время город только дважды имел счастье лицезреть своего сеньора. Первым город в 916 году посетил Иоанн Десятый, спешивший мечом и молитвой выжечь сарацинов из Гарильяно. Сорок лет спустя в Террачину пожаловал Иоанн Двенадцатый, и всякий житель города и окрестностей, в ком была хоть капля христианской веры, и/или любознательности, и/или корысти, посчитал долгом непременно запечатлеть в памяти своей лицо понтифика, на котором отчетливо виделось всем благословение Небес, а из уст слышалось проистечение Слова Господня.
Именно Слово Создателя не допустило пролития христианской крови и смягчило сердце лангобардским князьям, остановившим свои дружины на подступах к Террачине и явившимся на поклон к Викарию Христа. Этой версии придерживались все, и это было единственным, что немного разбавляло и смягчало тревогу в сердце самого папы. Иоанн лихорадочно искал выход из тяжелой ситуации, в которую угодил ради устранения своего самого опасного соперника в Риме. Папа рисковал страшно, а помощи ждать было решительно не от кого, даже сполетцев ему пришлось отвести к мысу Цирцеи, уступая напору оппонентов. Но теперь ему предстояло отразить атаку иного рода. Алчность южных князей в те времена вошла уже в легенды, и теперь эти князья требовали от папы как возмещения затрат на военные хлопоты, так и вознаграждения себе как победителям.
Их намерения были озвучены, едва сеньоры Капуи, Беневента, Неаполя, Салерно и Гаэты переступили порог древнего храма Юпитера Анксурского . Именно здесь Иоанн-Октавиан назначил им аудиенцию, что не могло не вызвать удивления у всей папской свиты, предполагавшей, что папа примет строптивцев в храме Святого Цезария, что было бы логично, либо, на худой конец, во дворце Теодориха.
Задолго до прибытия в храм договаривающихся сторон склоны горы Сант-Анджело заполнил многочисленный люд. Крики восхищения и умиления раздались при виде миловидного папы Иоанна, ловко взбиравшегося на белоснежном коне к старым аркам языческого храма. Следом за ним толпа приветствовала и лангобардских князей, впервые всем скопом пожаловавших в Террачину. Их имена все эти годы были на слуху постоянно, но у жителей окрестных земель упоминания о них всегда были связаны с какими-то беспокойными событиями, разворачивавшимися совсем рядом, но их напрямую, слава Богу, не трогавшими. Теперь же представлялась уникальная возможность увидеть их вместе и воочию убедиться в мужественности одних, щедрости вторых, уме третьих. Самые отчаянные оптимисты даже проводили аналогии между появлением столь многочисленных блестящих персонажей с легендой, которую сложили в этих краях сто лет тому назад. Тогда от разгула природной стихии укрылись под древним акведуком одновременно араб Абдалла, еврей Элинус, грек Понт и латинянин Салерн, основавшие впоследствии медицинскую школу в Салерно, первый, по сути, университет в Западной Европе, просуществовавший ни много ни мало тысячу лет. Теперь же от столь могущественных и не менее разношерстных сеньоров можно было ожидать похожих великих свершений. Так рассуждал собравшийся люд, очень близко к этим прогнозам были ожидания сполетской и римской знати, а посему папа Иоанн Двенадцатый в каменном зале храма оказался чуть ли не единственным, кто не выказал удивления, когда гости заговорили с позиции силы.
Услышав требования князей, удивленно зашушукалось римско-сполетское окружение папы. Самые рассудительные немедленно сопоставили наглость гостей с исчезновением сенатора Кресченция, пропавшего накануне, и поспешили донести свои опасения до уха папы. Того выручил Теобальд Сполетский, отвлекший внимание всего собрания на себя. С лицом цвета перезревшего томата он запальчиво выкрикнул южанам:
— Что я слышу? Сполето пришло сюда брать, а не отдавать!
Ответом ему были змеиные улыбки, синхронно высветившиеся на лицах гостей. Папа жестом остановил разгорячившегося герцога Тео и поинтересовался:
— Благородные мессеры, у вас есть готовые предложения?
Те незамедлительно подозвали к себе асикритов, державших заготовленные заранее пергаменты, сверили цифры и по очереди огласили финансовые притязания. Набежало в общей сложности около ста тысяч солидов.
— А вы? — обратился папа к Ландульфу Капуанскому, который до сего момента не озвучил собственные требования.
— Капуя и Беневент требуют Террачину, — заявил герцог.
Папа ушел в размышления. На сей раз он даже не одернул и не обратил внимания на новый взрыв ярости Теобальда Сполетского, пока тот, видя непонятную аморфность властителя Рима, не пообещал южанам, что будет в одиночку противостоять им, но не заплатит ни одного денария.
— Вы поняли, мессер Тео, что вы будете противостоять им всем? Ни Салерно, ни Неаполь не являются нашими союзниками? — спросил Иоанн.
— Конечно понял! — вскричал Тео. — Грязные иуды! Греческие еретики!
— Мессер Теобальд! — дружно вскинулись все южные князья, а квадратноголовый Пандульф звонко обнажил меч.
— Меч в ножны, мессер Пандульф! Вы разговариваете с преемником Апостола, не забывайтесь! — грозно прикрикнул Иоанн, и Пандульф немедленно убрал оружие. — Простите, благородные мессеры, горячность юного Теобальда Сполетского, его отвага неизмеримо выше опыта переговоров, подобных сегодняшним. Мессер герцог, успокойтесь, доверьте мне эти дни вести дела Рима и Сполето сообща. Обещаю, что вы не прогадаете.
В конце фразы папа поймал на себе внимательный взгляд Амедея, посланника Беренгария Иврейского, днем ранее спешно прибывшего в Террачину, чтобы обозначить присутствие на переговорах представителя итальянского короля. Папа нервно передернул плечами, он испытал сейчас такие же чувства, которые испытывает подопытная мышь, вдруг обнаружившая, что за ней наблюдают.
Видимо, чувства папы стали понятны королевскому послу, и тот поспешил сгладить неприятное впечатление. Подойдя к герцогу Тео, вассалу итальянской короны, он сказал тому на ухо несколько слов, и герцог изобразил неловкий поклон.
— Целиком полагаюсь на мудрость преемника Апостола, — сказал Теобальд. — Приношу извинения всем, кого мои слова оскорбили.
Суровые морщины на лицах южных князей нехотя разгладились, и их взоры вновь устремились на папу.
— Среди властителей Греческой Лангобардии здесь нет графа Мастала, префекта города Амальфи. Думаю, будет правильным, чтобы граф принял участие в нашем собрании, — сказал Иоанн.
— Зачем? Какое отношение ко всему здесь имеет граф Амальфи? Что за прихоть? Не хватало только его с амальфитанскими ректорами! Давайте еще иудеев-комбиаториев позовем! Разве он на чьей-то стороне? — в один момент понеслись раздраженные и малопочтительные голоса со стороны гостей.
— Граф Амальфи ни на чьей стороне, мессеры, — выждав, когда возмущенный гул южан утихнет, отвечал папа, — но он имеет отношения с каждым из вас. И с Римом в том числе.
— Ну и что из того? — удивился за всех молодой Пандульф.
— То, что переговоры по всем вашим требованиям я продолжу только в присутствии графа Амальфи. Мессер Иоанн, — обратился папа к герцогу Неаполя, — прошу вас отрядить гонца, который доставит мое письмо Масталу Фузулусу с приглашением срочно прибыть сюда.
* * * * *
Весть о готовящемся в Террачине мировом соглашении между Римом и Греческой Лангобардией застала Мастала Фузулуса, второго префекта Амальфи, во время утренней трапезы. Потеряв всякий аппетит, мессер Мастал начал метаться по балюстраде великолепного амальфитанского дворца, будучи обуреваем корыстью и нетерпением с одной стороны и одергивающей предосторожностью с другой.
Новость, принесенная гонцом Иоанна Неаполитанского, сама по себе уже не доставила положительных эмоций амальфитанскому владыке. Расчетливый и дальновидный граф еще с зимы радостно потирал руки, наблюдая за раздувающимися углями новой войны. Просители не заставили себя долго ждать, с обеих противоборствующих сторон вскоре последовали просьбы о займах, в которых Амальфи никому не отказало. Да и как можно было отказать молодым сеньорам в удовольствии побренчать мечами? Воюйте на здоровье, молодые люди, рубите чужих и своих холопов, только помилосердствуйте в отношении друг друга, пусть ваша война длится хоть целую вечность, но не до полного истребления и чьей-то окончательной победы, чтобы — упаси Боже! — не сократился внезапно список амальфитанских заемщиков.
Отсюда понятна досада, охватившая мессера Фузулуса, при вести о скором окончании конфликта. Граф Мастал кусал губы, вздыхая при взгляде на Небо, и сетовал, что вот уже более десяти лет в Греческой Лангобардии не случалось серьезных заварушек, и потому столько напрасных, как сейчас оказалось, надежд возлагалось им на обманчивую весну этого года! Ну что же, видно, такова Воля Божья, не пожелавшего на сей раз пролития христианской крови. Задача же Амальфи теперь состоит в подведении итогов и извлечении максимальной прибыли от этой, так толком и не состоявшейся, войны.
Спасибо молодому папе Иоанну, что в письме своем обозначил финансовые претензии амальфитанских соседей. Сопоставив их с кредитами, выданными Амальфи, граф Мастал легко обнаружил, что лангобарды пытаются, что называется, хорошенько нагреть Святой престол: их претензии вдвое превышали суммы амальфитанских кредитов, а собственные ресурсы у южан всегда были, как водится у благородных сеньоров, серьезно ограничены.
— А вы не промах, Ваше Святейшество! — ухмыльнулся граф Мастал, увидев в письме папы намерение вывести своих оппонентов на чистую воду.
— «В Террачине собрались все интересующие вас особы»! — прочитал еще раз окончание папского письма граф Мастал. — Да, такой случай упускать просто грех! Мне ли не знать повадки этих людей? В компании себе подобных они, пыжась от пустой гордости и бахвалясь мнимым великодушием, будут более сговорчивыми, чем если встречаться с ними порознь. Ну а Его Святейшество большой хитрец, как я погляжу, он намекает, что готов проплатить Амальфи напрямую в счет погашения долгов, но не давать деньги Рима на руки сеньорам, которые их немедленно спустят на всякие благоглупости! А ведь за теми еще долги прошлых лет… Нет, надо ехать, срочно ехать в Террачину!
Однако оставался нерешенным вопрос личной безопасности. С герцогом Салерно проблем возникнуть не должно, молодой герцог помнит, что именно Амальфи десять лет назад спасло его бенефиции от хищных лап Ландульфа и герцога Гаэты. Вот этих двух точно стоит опасаться, а ведь именно по их землям пройдет завершающая часть его пути в Террачину. Конечно, можно было бы послать своего апокрисиария, но разве сможет тот выбить деньги у этих заносчивых сеньоров?! Нет, надо ехать самому, и чем скорее, тем лучше, папа не зря говорит, что капуанцы и прочие торопятся и не желают видеть Амальфи на переговорах. Жаль, однако, что не получится собрать большую дружину, для этого потребуется время, но взять с собой человек тридцать он обязан!
Если не брать с собой лишнего, в Террачину можно прибыть еще до заката солнца. Обратный же путь можно будет проделать в приятной компании герцога Неаполя, которому граф Мастал за предстоящие труды уже мысленно пообещал либо скидку, либо новую рассрочку. Итак, в путь! Едва дотерпев до конца дневной мессы, граф Мастал, префект Амальфи, галопом устремился на север в окружении трех десятков телохранителей.
* * * * *
Сознание человека быстро привыкает к смене обстановке и ритму дел. Даже бешеный галоп, на который пустился граф Мастал Фузулус, не помешал мыслям последнего вскоре обратиться к привычной и приятной теме созерцания достигнутых Амальфи успехов. К середине Десятого века небольшой город на берегу Тирренского моря стал самым оживленным портом Италии, превзойдя по обороту торговли даже тосканскую Пизу, которой после смерти Адальберта Богатого не слишком везло с правителями. Даже греческие Бари и Бриндизи сейчас были не чета Амальфи, чьи купцы теперь торгуют по всему периметру Средиземного моря, от Леванта до мавританской Испании, от Каира до Массалии. Сам базилевс принимает теперь послов с тирренского побережья, поручает им заказы и завидует слухам о красоте садов Равелло, сам Святой престол отныне числится в амальфитанских должниках! И всего этого, подумать только, город достиг под управлением их семьи, семьи графов Масталов, Первого и Второго, отца и сына.
Не скоро еще Венеция и Генуя достигнут и превзойдут успехи маленького Амальфи. Следующие двести лет город будет оставаться самым богатым портом Европы, венцом которого станет разработанное местными нотариями первое в мире морское право , пока однажды черная зависть конкурентов из Пизы и мечи норманнских завоевателей не отправят город в тысячелетний летаргический сон, в котором Амальфи будет по-прежнему видеть себя в ореоле славы, а для всех остальных утонет в безвозратной трясине Истории.
Из сладкого плена составления хвалебных гимнов самому себе и своему отцу графа Мастала отвлек громкий крик слуги, вытянувшего руку в направлении каких-то предметов, лежащих неподалеку от высокой осоки озера Фонди. До Террачины уже было рукой подать, и, по всей видимости, амальфитанская дружина прибудет туда, как и ожидалось, засветло.
— Что там, Ставрос? — спросил граф у слуги. Вся дружина графа придержала лошадей, в то время как Ставрос продолжил ход, но скоро также остановился и начал вглядываться в окрестности озера.
