Впрочем… Была еще одна причина, заставившая Оттона 4 января 964 года с торопливостью нашкодившего труса покинуть окровавленный Рим. В тот самый злополучный день, когда он топил Вечный город в крови, император получил сведения о том, что Тразимунд Сполетский за его спиной вступил в переговоры с королем Беренгарием, а в самом Сполето видели беглого Адальберта. Медлить было нельзя: мышеловка, на мгновение приоткрытая им, начала закрываться обратно.
* * * * *
Скрежет металла и хор голосов, раздавшийся у подножия горы Соракта, заставил отшельника прервать очередную покаянную молитву. Он покинул пещеру, служившую ему и храмом, и домом, и Голгофой. Перед его глазами предстала почти та же самая картина, что он видел чуть более двух месяцев тому назад, с той только разницей, что железная лента теперь отползала от Рима. Отползала, как насытившаяся пиявка, как объевшийся удав, оставляя за собой длинный кровавый след, который святой старец отчетливо видел на Фламиниевой дороге. Отшельник долго смотрел вслед этой ленте, сотрясаясь от душивших его слез. Почувствовав в себе неподобающие гнев и жажду мщения, он бросился к своей пещере и стал истово просить Бога о возмездии, а затем, опомнившись и устыдившись, о прощении, но пробудившиеся бесы никак не успокаивались. Тогда он схватил старый пергамент и, второпях ломая стилус, излил всю свою ярость и горе на клочке телячьей кожи. Только после этого бесы отпустили отшельника, и он забылся тяжелым сном, в пелене которого он увидел все, что только что испытал Рим.
«Горе тебе, Рим! Сколько народов угнетает и топчет тебя. Король саксов также покорил тебя; меч поразил твой народ, и твоя сила уничтожена. Их мешки наполнены твоим золотом и твоим серебром. Прежде ты был матерью, теперь ты стал дочерью. То, чем ты владел, утрачено; ты лишен своей первой юности; при папе Льве ты был попран первым Юлием. На вершине своего могущества ты торжествовал над народами, поверг мир в прах и раздавил земных царей. В своих руках ты держал скипетр и великую власть. Теперь тебя совершенно ограбил и разорил король саксов. То же, что говорится о некоторых мудрецах, будет написано и о тебе: некогда ты покорил чужеземные народы и овладел всем миром от севера и до юга. Теперь ты под властью народа галлов; ты был слишком прекрасен. Все твои стены с башнями и зубцами останутся такими, какими они были: у тебя были 381 башня, 46 замков, 6800 зубцов и 15 ворот. Горе тебе, Город Льва, уже давно ты взят, но теперь король саксов осудил тебя на забвение».
Вот уж действительно никогда не стоит зарекаться от чего-либо. Мы вроде бы уже давно простились с грозным сполетским замком, который частенько навещали в прошлом. Но течение событий вновь гонит нас от Рима на север, в Умбрийскую долину, мимо древнего аббатства Меж Виноградников, в город Сполето, а там вправо и круто вверх, на самую вершину холма Элиа, где с незапамятных времен селились местные правители. Вот уже семь лет хозяева тут старый воин Тразимунд и неотразимая рыжеволосая красавица Алоара, но сегодня дома лишь хозяйка, супруг весь последний год куда больше времени проводил возле замка Сан-Леон, променяв, против собственного желания, широкое ложе сполетских герцогов на продуваемый всеми ветрами воинский шатер и малоперспективную роль сторожа итальянского короля.
Час тому назад в замок прибыли гости, кавалькада из двух десятков всадников, среди которых выделялся одеянием, статью и массивной головой рыцарь лет тридцати. Гость оставил свиту во дворе, проследовал в сопровождении мажордома в приемную залу, где его, блестя изумрудными глазами, с поклоном встретила герцогиня и, ничуть не смущаясь, с ходу пригласила в личный кабинет, приказав подать туда необходимые угощения. Едва только приказ Алоары был исполнен, герцогиня лично захлопнула перед мажордомом двери, и верный слуга услышал, как заскрипел старый засов, — хозяйка и гость позаботились о том, чтобы их встрече никто не помешал.
Мажордом Донато получил эту высокую должность с воцарением в Сполето Алоары. Вот уже несколько поколений его предков служили в замке, а деду Донато полвека тому назад, во времена грозного Альбериха Первого, также довелось побыть некоторое время управляющим двором, или препозитом, как тогда на греческий манер называли мажордома. Увы, с уменьшением греческого влияния, таянием подвластных базилевсу территорий на Апеннинах, неумолимо отмирали и старые византийские термины и разговорные обороты, так что теперь препозитом продолжали называть лишь управляющего папского двора. Но, как ни называй сейчас должность Донато, перечень основных требований, предъявляемых господином к первому среди слуг, ничуть не изменился, и главным среди них являлась верность. И потому верный слуга остался подле запертой двери, волей-неволей прислушиваясь к звукам, исходящим из кабинета, и чем дальше, тем больше сердце его наполнялось самыми дурными подозрениями. Кабинет герцогини был, как это часто устраивали в то время, преддверием спальни, и это давало лишний повод к фантазиям. К тому же время, прошедшее с момента уединения господ, уже давно исчерпало регламентные рамки делового визита, если, конечно, там за дверью хозяйка и ее гость не задались целью прочесть от корки до корки Новый Завет.
Сколько ни ждал Донато момента, когда откроется дверь, он вздрогнул, услышав вновь скрип засова. В проеме двери показалась Алоара, и наблюдательный глаз Донато тут же выхватил и растрепанность ее рыжих волос, и нездоровый румянец на щеках, и не до конца, наспех застегнутую рубаху. Хозяйка приказала подать обед себе и гостю в кабинет.
— Будут ли распоряжения, синьора, относительно размещения слуг вашего гостя?
— Да, найдите им места для ночлега и проследите за их лошадьми.
— Прикажете подготовить покои и для синьора?
— Нет! — отрезала Алоара и захлопнула дверь, оставив Донато с раскрытым от изумления ртом.
Ну что тут будешь делать? С одной стороны, крайне опасно соваться в личные отношения между господ, разотрут они твою судьбу, как пшеничное зерно два мельничных жернова, разотрут и не заметят. Тем более что хозяин далеко, а хозяйка-то вот она, рядом, и лишиться должности за длинный язык он может по одному мановению ее конопатой ручки. Да и не станет ли это черной неблагодарностью той, что однажды приметила его среди всей дворни и возвысила над всеми? Его ли, мажордома, дело, что госпожа герцогиня потеряла всякую совесть и открыто наставляет рога мужу, ныне зябнущему подле замка Сан-Леон? Но с другой-то стороны, кому как не главному и верному слуге оповестить господина о беде, пришедшей в его дом? Разве не так должен поступать добросовестный раб, призванный оберегать имущество хозяина, а ведь жена, почитай, то же имущество? Ведь если бы у герцога, к примеру, заболел его любимый конь, не было бы возмутительной халатностью мажордома не оповестить хозяина об этом? И, наконец, он, Донато, не единственный слуга в доме, кто видит явный блуд, совершающийся на глазах у всех. Что, если кто-нибудь из слуг опередит его и поспешит поставить в известность старого герцога? А ведь так и будет, как пить дать будет! Что тогда верный Донато ответит разъяренному мессеру Тразимунду? Почему молчал?
Последний аргумент, приведенный Донато самому себе, стал решающим. Он поспешил во двор замка, уже холодея от мысли, что какой-нибудь ретивый слуга, видя нерешительность мажордома, на свой страх и риск мог ради такого перспективного дела покинуть без разрешения замок и отправиться к герцогу с великой выгодой для себя и позорным известием для господина. И первым делом мажордом кинулся к стражникам ворот с вопросом, не выезжал ли кто из замка за последние два часа.
А в спальне сполетских герцогов, в тех самых покоях, где старая Агельтруда строила козни всей Италии, а Мароция Римская познала сначала самое горькое унижение, а затем самую великую страсть в своей жизни, изголодавшаяся по ласкам Алоара неутомимо терзала распростертое тело Пандульфа Капуанского по прозвищу Железная Голова. Время от времени в приступе очередного пароксизма от жесткой любовной игры Пандульф перехватывал инициативу, и тогда Алоаре приходилось тяжко, но она не сдавалась.
— Еще! Еще! — требовала она. — Возьми меня, как шлюху!
— Ты и есть шлюха, — ревел Пандульф, награждая герцогиню хлесткими пощечинами и сдавливая ей горло до клекота.
Первым сдался Пандульф. Он упал навзничь и уже не сопротивлялся герцогине, только охая и урча в ответ на ее маневры. Наконец обессилела и Алоара, и она распласталась рядом с капуанцем, влюбленно и признательно глядя ему в глаза.
— Кто знает, чем для нас закончится этот день! — сказала она.
— Минуту назад ты ни о чем не жалела.
— Я и сейчас не жалею. Либо — либо, пусть! Либо Тразимунд снесет мне голову, либо Сполето сегодня безраздельно станет моим!
— «Безраздельно»?
— Прости, мой милый, конечно же на пару с тобой. И земли Сполето и Капуи навек объединятся. И это сделаем мы с тобой, мы осуществим давнюю мечту властителей наших земель. Они веками лили столько крови!
— А надо было пролить лишь немного семени, — засмеялся Пандульф.
— Увы, не все даже сегодня зависит от нас. — Алоара села на постель, подогнув колени и обняв их руками. — Ты уверен, что твой германец не выкинет с нами злой шутки?
— А какой ему смысл? Он хочет наказать Тразимунда за измену, но не знает как, ведь сполетская дружина вкупе с дружиной Беренгария составляет теперь сильное войско, и даже если германец сокрушит их, его собственное войско ослабнет настолько, что власть Оттона в Италии повсеместно рухнет. Мы же предлагаем ему простой и легкий способ избавиться от изменника и поставить над Сполето верного ему человека.
— То есть тебя. А что будет со мной?
— Я предвидел твои сомнения, моя хитрая лисичка, и потому уговорил Оттона оставить тебя наместницей Сполето до заключения между нами брака. Не бойся, тебя никто не обманет. Ты даже не представляешь, насколько этот саксонец предусмотрителен. Ты сама сможешь убедиться в этом, если сегодня дело дойдет до ордалии.
— Интересно, а что говорит по нашему поводу его бледная ханжа Аделаида?
— Да не все ли равно, что она говорит? Тем более если она ханжа? Пусть охает и закатывает глазки, главное, что сам Оттон понимает, сколь выгодно ему наше предложение. И я не сомневаюсь, что он поспешит сюда и перехватит Тразимунда по дороге. Главное, чтобы твой муж не почувствовал подвоха.
— Ему сообщит о моей измене верный ему человек. Думаю, что таковым будет сын моего мажордома. За ним с самого утра следят мои люди.
— Почему ты думаешь, что это будет сын мажордома?
— Потому что столь щекотливую весть не поручишь абы кому. Потому что некому написать письмо моему мужу, ибо наш славный Донато не обучен грамоте. А местные монахи еще уговаривали меня обучить слуг письму и чтению! Нет уж, темный слуга более надежен!
— Не окажется ли Тразимунд в Сполето раньше германца?
— Надеюсь, что нет. Дорога в Витербо, где остановился Оттон, вдвое короче, чем до замка Сан-Леон.
— Когда Тразимунд окажется в Сполето?
— Думаю, что на рассвете, в надежде застать нас заспанными и обессиленными.
— Его надеждам я постараюсь угодить.
— Да уж, постарайся, я все еще не наигралась.
Едва возобновившуюся игру прервал стук в дверь. Алоара накинула на себя рубаху и вышла в кабинет. Спустя пару минут она вернулась в спальню с сияющим видом.
— Ну? Кто из нас умница? Мой слуга доложил мне, что Донато только что отправил своего сына якобы в Терни, якобы за вином для господ.
— Прекрасно! Ты так светишься от счастья, что мне даже становится жутковато. Ведь ты делила ложе с Тразимундом более семи лет!
— Ну, из этих семи лет выкинь последние полтора года, что он отсутствовал на ложе. Из оставшегося выкинь еще не менее половины, ибо Тразимунд более храбр на поле битвы, нежели в постели. Но я была бы слишком глупа, если бы ставила в вину ему только его плотскую слабость.
— А что же еще?
— Как только Тразимунд, с моей помощью и помощью плута Амедея, получил титул герцога Сполетского, в него словно вселилась та самая ханжа Аделаида. Он вдруг проникся такой заботой о своих детях от первого брака, что начал им раздавать налево и направо сполетские поместья. А сыновей у него, между прочим, четверо. Помимо этого, он не забыл об их матери, унылой Сихельгарде, и также подарил ей земли южнее Перуджи. Но даже этого ему показалось мало. Движимый, вероятно, чувством какой-то, одной ему понятной, вины, он разыскал Ричильду, первую жену моего первого мужа Теобальда, и тоже поделился с ней землями моего герцогства.
— А имел ли он право так распоряжаться сполетскими владениями?
— Разумеется нет. На такие сделки должно было быть разрешение короля Беренгария, ведь Сполето не является феодом. Но кто сейчас слушается короля?
— В таком случае, как же он сейчас договорился о союзе с Беренгарием?
— Ну, самому Беренгарию сейчас явно не до сделок со сполетскими землями. Продай Тразимунд Сполето хоть полностью — со мной, слугами, со всеми потрохами какому-нибудь сарацинскому князю — Беренгарий все равно бы согласился, лишь бы этот князь примкнул к нему в его борьбе против Оттона. Ну а самому Тразимунду спустя полтора года наконец надоело бесплатно стеречь Беренгария в расчете только на то, что Оттон оставит за ним герцогство.
— Саксонец, надо сказать, неплохо запугал вашего мужа.
— Да, и неизвестно, сколько бы такой шантаж продлился, если бы не я. Как в Византии подливают неугодному яд в его кубок, капля за каплей, за каждой трапезой, так и я медленно и терпеливо капала ему на мозги, что его используют, что его водят за нос, и вот наконец это подействовало. Я даже уговорила его встретиться в Сполето с Адальбертом, сыном короля, причем не здесь, в замке, а в церкви Сан-Сальваторе, где их проще было бы заметить случайному глазу.
— И такой глаз оказался у местного капеллана.
— Которого Адальберт к тому же за какую-то провинность приказал высечь плетьми. Себе на беду.
— После такого пропадает сон от ободранной кожи на спине и желания отомстить. Зато улучшается зрение и слух.
— И распускается язык. Ходят разговоры, что после свидания с моим лопоухим мужем оба короля, отец и сын, вновь призвали присоединиться к их союзу Умберто Тосканского. Если эти слухи верны, против Оттона впервые поднимется великая сила.
— Не всем слухам можно верить. И в слухи верит тот, кому хочется верить.
— Ты о чем?
— Весть о том, что Тразимунд вступил в переговоры с Беренгарием, верна только наполовину.
— Неужто? На какую половину?
— Переговоры действительно были. И после переговоров Беренгарий тайком выбирался в Равенну и Венецию, где пытался склонить на свою сторону обоих Пьетро, епископа и дожа. Другое дело, что король ни с кем ни о чем не договорился. В том числе и с вашим мужем.
— Откуда же взялись обвинения в измене?
— Я же говорил, что человек верит тому, чему хочется верить. Даже если этот человек император. Мои люди известили Оттона о встречах Беренгария и о появлении Адальберта в Сполето. Оттон проверил слухи, убедился в их правдивости, а в результатах переговоров он уже убедил себя сам.
* * * * *
Скрежет металла и хор голосов, раздавшийся у подножия горы Соракта, заставил отшельника прервать очередную покаянную молитву. Он покинул пещеру, служившую ему и храмом, и домом, и Голгофой. Перед его глазами предстала почти та же самая картина, что он видел чуть более двух месяцев тому назад, с той только разницей, что железная лента теперь отползала от Рима. Отползала, как насытившаяся пиявка, как объевшийся удав, оставляя за собой длинный кровавый след, который святой старец отчетливо видел на Фламиниевой дороге. Отшельник долго смотрел вслед этой ленте, сотрясаясь от душивших его слез. Почувствовав в себе неподобающие гнев и жажду мщения, он бросился к своей пещере и стал истово просить Бога о возмездии, а затем, опомнившись и устыдившись, о прощении, но пробудившиеся бесы никак не успокаивались. Тогда он схватил старый пергамент и, второпях ломая стилус, излил всю свою ярость и горе на клочке телячьей кожи. Только после этого бесы отпустили отшельника, и он забылся тяжелым сном, в пелене которого он увидел все, что только что испытал Рим.
«Горе тебе, Рим! Сколько народов угнетает и топчет тебя. Король саксов также покорил тебя; меч поразил твой народ, и твоя сила уничтожена. Их мешки наполнены твоим золотом и твоим серебром. Прежде ты был матерью, теперь ты стал дочерью. То, чем ты владел, утрачено; ты лишен своей первой юности; при папе Льве ты был попран первым Юлием. На вершине своего могущества ты торжествовал над народами, поверг мир в прах и раздавил земных царей. В своих руках ты держал скипетр и великую власть. Теперь тебя совершенно ограбил и разорил король саксов. То же, что говорится о некоторых мудрецах, будет написано и о тебе: некогда ты покорил чужеземные народы и овладел всем миром от севера и до юга. Теперь ты под властью народа галлов; ты был слишком прекрасен. Все твои стены с башнями и зубцами останутся такими, какими они были: у тебя были 381 башня, 46 замков, 6800 зубцов и 15 ворот. Горе тебе, Город Льва, уже давно ты взят, но теперь король саксов осудил тебя на забвение».
Глава 35 - Эпизод 35. 1717-й год с даты основания Рима, 2-й год правления императора Запада Оттона Первого, 1-й год правления базилевса Никифора Второго Фоки (10 января 964 года от Рождества Христова).
Вот уж действительно никогда не стоит зарекаться от чего-либо. Мы вроде бы уже давно простились с грозным сполетским замком, который частенько навещали в прошлом. Но течение событий вновь гонит нас от Рима на север, в Умбрийскую долину, мимо древнего аббатства Меж Виноградников, в город Сполето, а там вправо и круто вверх, на самую вершину холма Элиа, где с незапамятных времен селились местные правители. Вот уже семь лет хозяева тут старый воин Тразимунд и неотразимая рыжеволосая красавица Алоара, но сегодня дома лишь хозяйка, супруг весь последний год куда больше времени проводил возле замка Сан-Леон, променяв, против собственного желания, широкое ложе сполетских герцогов на продуваемый всеми ветрами воинский шатер и малоперспективную роль сторожа итальянского короля.
Час тому назад в замок прибыли гости, кавалькада из двух десятков всадников, среди которых выделялся одеянием, статью и массивной головой рыцарь лет тридцати. Гость оставил свиту во дворе, проследовал в сопровождении мажордома в приемную залу, где его, блестя изумрудными глазами, с поклоном встретила герцогиня и, ничуть не смущаясь, с ходу пригласила в личный кабинет, приказав подать туда необходимые угощения. Едва только приказ Алоары был исполнен, герцогиня лично захлопнула перед мажордомом двери, и верный слуга услышал, как заскрипел старый засов, — хозяйка и гость позаботились о том, чтобы их встрече никто не помешал.
Мажордом Донато получил эту высокую должность с воцарением в Сполето Алоары. Вот уже несколько поколений его предков служили в замке, а деду Донато полвека тому назад, во времена грозного Альбериха Первого, также довелось побыть некоторое время управляющим двором, или препозитом, как тогда на греческий манер называли мажордома. Увы, с уменьшением греческого влияния, таянием подвластных базилевсу территорий на Апеннинах, неумолимо отмирали и старые византийские термины и разговорные обороты, так что теперь препозитом продолжали называть лишь управляющего папского двора. Но, как ни называй сейчас должность Донато, перечень основных требований, предъявляемых господином к первому среди слуг, ничуть не изменился, и главным среди них являлась верность. И потому верный слуга остался подле запертой двери, волей-неволей прислушиваясь к звукам, исходящим из кабинета, и чем дальше, тем больше сердце его наполнялось самыми дурными подозрениями. Кабинет герцогини был, как это часто устраивали в то время, преддверием спальни, и это давало лишний повод к фантазиям. К тому же время, прошедшее с момента уединения господ, уже давно исчерпало регламентные рамки делового визита, если, конечно, там за дверью хозяйка и ее гость не задались целью прочесть от корки до корки Новый Завет.
Сколько ни ждал Донато момента, когда откроется дверь, он вздрогнул, услышав вновь скрип засова. В проеме двери показалась Алоара, и наблюдательный глаз Донато тут же выхватил и растрепанность ее рыжих волос, и нездоровый румянец на щеках, и не до конца, наспех застегнутую рубаху. Хозяйка приказала подать обед себе и гостю в кабинет.
— Будут ли распоряжения, синьора, относительно размещения слуг вашего гостя?
— Да, найдите им места для ночлега и проследите за их лошадьми.
— Прикажете подготовить покои и для синьора?
— Нет! — отрезала Алоара и захлопнула дверь, оставив Донато с раскрытым от изумления ртом.
Ну что тут будешь делать? С одной стороны, крайне опасно соваться в личные отношения между господ, разотрут они твою судьбу, как пшеничное зерно два мельничных жернова, разотрут и не заметят. Тем более что хозяин далеко, а хозяйка-то вот она, рядом, и лишиться должности за длинный язык он может по одному мановению ее конопатой ручки. Да и не станет ли это черной неблагодарностью той, что однажды приметила его среди всей дворни и возвысила над всеми? Его ли, мажордома, дело, что госпожа герцогиня потеряла всякую совесть и открыто наставляет рога мужу, ныне зябнущему подле замка Сан-Леон? Но с другой-то стороны, кому как не главному и верному слуге оповестить господина о беде, пришедшей в его дом? Разве не так должен поступать добросовестный раб, призванный оберегать имущество хозяина, а ведь жена, почитай, то же имущество? Ведь если бы у герцога, к примеру, заболел его любимый конь, не было бы возмутительной халатностью мажордома не оповестить хозяина об этом? И, наконец, он, Донато, не единственный слуга в доме, кто видит явный блуд, совершающийся на глазах у всех. Что, если кто-нибудь из слуг опередит его и поспешит поставить в известность старого герцога? А ведь так и будет, как пить дать будет! Что тогда верный Донато ответит разъяренному мессеру Тразимунду? Почему молчал?
Последний аргумент, приведенный Донато самому себе, стал решающим. Он поспешил во двор замка, уже холодея от мысли, что какой-нибудь ретивый слуга, видя нерешительность мажордома, на свой страх и риск мог ради такого перспективного дела покинуть без разрешения замок и отправиться к герцогу с великой выгодой для себя и позорным известием для господина. И первым делом мажордом кинулся к стражникам ворот с вопросом, не выезжал ли кто из замка за последние два часа.
А в спальне сполетских герцогов, в тех самых покоях, где старая Агельтруда строила козни всей Италии, а Мароция Римская познала сначала самое горькое унижение, а затем самую великую страсть в своей жизни, изголодавшаяся по ласкам Алоара неутомимо терзала распростертое тело Пандульфа Капуанского по прозвищу Железная Голова. Время от времени в приступе очередного пароксизма от жесткой любовной игры Пандульф перехватывал инициативу, и тогда Алоаре приходилось тяжко, но она не сдавалась.
— Еще! Еще! — требовала она. — Возьми меня, как шлюху!
— Ты и есть шлюха, — ревел Пандульф, награждая герцогиню хлесткими пощечинами и сдавливая ей горло до клекота.
Первым сдался Пандульф. Он упал навзничь и уже не сопротивлялся герцогине, только охая и урча в ответ на ее маневры. Наконец обессилела и Алоара, и она распласталась рядом с капуанцем, влюбленно и признательно глядя ему в глаза.
— Кто знает, чем для нас закончится этот день! — сказала она.
— Минуту назад ты ни о чем не жалела.
— Я и сейчас не жалею. Либо — либо, пусть! Либо Тразимунд снесет мне голову, либо Сполето сегодня безраздельно станет моим!
— «Безраздельно»?
— Прости, мой милый, конечно же на пару с тобой. И земли Сполето и Капуи навек объединятся. И это сделаем мы с тобой, мы осуществим давнюю мечту властителей наших земель. Они веками лили столько крови!
— А надо было пролить лишь немного семени, — засмеялся Пандульф.
— Увы, не все даже сегодня зависит от нас. — Алоара села на постель, подогнув колени и обняв их руками. — Ты уверен, что твой германец не выкинет с нами злой шутки?
— А какой ему смысл? Он хочет наказать Тразимунда за измену, но не знает как, ведь сполетская дружина вкупе с дружиной Беренгария составляет теперь сильное войско, и даже если германец сокрушит их, его собственное войско ослабнет настолько, что власть Оттона в Италии повсеместно рухнет. Мы же предлагаем ему простой и легкий способ избавиться от изменника и поставить над Сполето верного ему человека.
— То есть тебя. А что будет со мной?
— Я предвидел твои сомнения, моя хитрая лисичка, и потому уговорил Оттона оставить тебя наместницей Сполето до заключения между нами брака. Не бойся, тебя никто не обманет. Ты даже не представляешь, насколько этот саксонец предусмотрителен. Ты сама сможешь убедиться в этом, если сегодня дело дойдет до ордалии.
— Интересно, а что говорит по нашему поводу его бледная ханжа Аделаида?
— Да не все ли равно, что она говорит? Тем более если она ханжа? Пусть охает и закатывает глазки, главное, что сам Оттон понимает, сколь выгодно ему наше предложение. И я не сомневаюсь, что он поспешит сюда и перехватит Тразимунда по дороге. Главное, чтобы твой муж не почувствовал подвоха.
— Ему сообщит о моей измене верный ему человек. Думаю, что таковым будет сын моего мажордома. За ним с самого утра следят мои люди.
— Почему ты думаешь, что это будет сын мажордома?
— Потому что столь щекотливую весть не поручишь абы кому. Потому что некому написать письмо моему мужу, ибо наш славный Донато не обучен грамоте. А местные монахи еще уговаривали меня обучить слуг письму и чтению! Нет уж, темный слуга более надежен!
— Не окажется ли Тразимунд в Сполето раньше германца?
— Надеюсь, что нет. Дорога в Витербо, где остановился Оттон, вдвое короче, чем до замка Сан-Леон.
— Когда Тразимунд окажется в Сполето?
— Думаю, что на рассвете, в надежде застать нас заспанными и обессиленными.
— Его надеждам я постараюсь угодить.
— Да уж, постарайся, я все еще не наигралась.
Едва возобновившуюся игру прервал стук в дверь. Алоара накинула на себя рубаху и вышла в кабинет. Спустя пару минут она вернулась в спальню с сияющим видом.
— Ну? Кто из нас умница? Мой слуга доложил мне, что Донато только что отправил своего сына якобы в Терни, якобы за вином для господ.
— Прекрасно! Ты так светишься от счастья, что мне даже становится жутковато. Ведь ты делила ложе с Тразимундом более семи лет!
— Ну, из этих семи лет выкинь последние полтора года, что он отсутствовал на ложе. Из оставшегося выкинь еще не менее половины, ибо Тразимунд более храбр на поле битвы, нежели в постели. Но я была бы слишком глупа, если бы ставила в вину ему только его плотскую слабость.
— А что же еще?
— Как только Тразимунд, с моей помощью и помощью плута Амедея, получил титул герцога Сполетского, в него словно вселилась та самая ханжа Аделаида. Он вдруг проникся такой заботой о своих детях от первого брака, что начал им раздавать налево и направо сполетские поместья. А сыновей у него, между прочим, четверо. Помимо этого, он не забыл об их матери, унылой Сихельгарде, и также подарил ей земли южнее Перуджи. Но даже этого ему показалось мало. Движимый, вероятно, чувством какой-то, одной ему понятной, вины, он разыскал Ричильду, первую жену моего первого мужа Теобальда, и тоже поделился с ней землями моего герцогства.
— А имел ли он право так распоряжаться сполетскими владениями?
— Разумеется нет. На такие сделки должно было быть разрешение короля Беренгария, ведь Сполето не является феодом. Но кто сейчас слушается короля?
— В таком случае, как же он сейчас договорился о союзе с Беренгарием?
— Ну, самому Беренгарию сейчас явно не до сделок со сполетскими землями. Продай Тразимунд Сполето хоть полностью — со мной, слугами, со всеми потрохами какому-нибудь сарацинскому князю — Беренгарий все равно бы согласился, лишь бы этот князь примкнул к нему в его борьбе против Оттона. Ну а самому Тразимунду спустя полтора года наконец надоело бесплатно стеречь Беренгария в расчете только на то, что Оттон оставит за ним герцогство.
— Саксонец, надо сказать, неплохо запугал вашего мужа.
— Да, и неизвестно, сколько бы такой шантаж продлился, если бы не я. Как в Византии подливают неугодному яд в его кубок, капля за каплей, за каждой трапезой, так и я медленно и терпеливо капала ему на мозги, что его используют, что его водят за нос, и вот наконец это подействовало. Я даже уговорила его встретиться в Сполето с Адальбертом, сыном короля, причем не здесь, в замке, а в церкви Сан-Сальваторе, где их проще было бы заметить случайному глазу.
— И такой глаз оказался у местного капеллана.
— Которого Адальберт к тому же за какую-то провинность приказал высечь плетьми. Себе на беду.
— После такого пропадает сон от ободранной кожи на спине и желания отомстить. Зато улучшается зрение и слух.
— И распускается язык. Ходят разговоры, что после свидания с моим лопоухим мужем оба короля, отец и сын, вновь призвали присоединиться к их союзу Умберто Тосканского. Если эти слухи верны, против Оттона впервые поднимется великая сила.
— Не всем слухам можно верить. И в слухи верит тот, кому хочется верить.
— Ты о чем?
— Весть о том, что Тразимунд вступил в переговоры с Беренгарием, верна только наполовину.
— Неужто? На какую половину?
— Переговоры действительно были. И после переговоров Беренгарий тайком выбирался в Равенну и Венецию, где пытался склонить на свою сторону обоих Пьетро, епископа и дожа. Другое дело, что король ни с кем ни о чем не договорился. В том числе и с вашим мужем.
— Откуда же взялись обвинения в измене?
— Я же говорил, что человек верит тому, чему хочется верить. Даже если этот человек император. Мои люди известили Оттона о встречах Беренгария и о появлении Адальберта в Сполето. Оттон проверил слухи, убедился в их правдивости, а в результатах переговоров он уже убедил себя сам.
