Алоара звонко рассмеялась. Во время смеха она так притягательно показывала розовый язык и запрокидывала назад золотые кудри, что Пандульф немедленно скрутил ее волосы в пучок на своей руке и наградил ее губы долгим сочным поцелуем.
— Ты готов еще? — зазывно улыбаясь, прошептала она.
Но тот отпустил ее гриву на волю.
— У твоего первого мужа была дочь, у второго четверо сыновей, но все эти дети были не от тебя. Как ты можешь объяснить это?
Алоара переменилась в лице, ее зеленые глаза заметали нехорошие молнии.
— У первого мужа было не много времени обрюхатить меня, у второго, по-видимому, уже не было сил. Не переживайте, благородный князь, я не бесплодна, мой астролог предсказал мне аж пятерых детей.
— Будем верить, — поспешил примириться Пандульф, — у меня тоже до сих пор нет детей, тогда как у моего младшего брата уже двое очаровательных мальчишек.
— Вы любите своих племянников? — спросила Алоара, пытаясь скрыть и в голосе, и в выражении лица признаки темпераментной ревности.
— Да, их зовут так же, как и нас с братом. Это наша старая семейная традиция.
— Дети родных братьев или сестер рано или поздно становятся врагами наших детей.
— Вы перекладываете традиции Сполето на традиции лангобардских земель. У нас так не принято.
Ничего, рыжая лиса, которую вы запустите в ваш капуанско-беневентский птичник, поправит это дело. И дядя Железная Голова расправится с некогда любимыми племянниками, повинуясь беспощадному приказанию сполетской герцогини, которая ради власти не побоится даже страшного пророчества, открытого ей святым Нилом Россанским. Но преступления Алоары не останутся без наказания в этом мире, пророчество исполнится, и никто из пятерых детей, которых произведет на свет ее чрево, не станет правителем ни Капуи, ни Беневента, ни Сполето. А самой рыжей фурии доведется пережить смерть большинства ее потомства.
В утехах и разговорах любовники провели весь оставшийся день, время от времени вызывая к себе мажордома и требуя угощений. Долгожданный для всех главных обитателей замка звук рога раздался посреди глухой ночи. Мажордом Донато, всю ночь проведший у дверей господской спальни, со всех ног кинулся отдавать распоряжения заспанным слугам приготовиться к встрече грозного хозяина. Любовники также спешно начали одеваться.
— Не рано ли? Ты говорила, что ждешь их на рассвете, — с тревогой в голосе спросил Пандульф.
Алоара пожала плечами, и Пандульф посчитал нужным надеть поверх рубахи кольчугу. Одевшись, они бросились к окну, из которого открывался вид во внутренний двор замка. Когда-то из этого окна смотрела, давясь слезами, герцогиня Агельтруда, ожидавшая ареста за убийство римского папы.
— Ты смотри, Донато открыл ворота, даже не оповестив меня и не дождавшись моего разрешения! — сердито прошипела Алоара, глядя, как двор заполняется неизвестными людьми.
— Мне кажется, ваш мажордом сделал неправильный выбор. В корне неправильный.
— Он нам может быть опасен. Он может свидетельствовать против нас. О нашем грехе.
— Тогда, душа моя, когда вы спуститесь вниз, скажите ему, что вы забыли… ну хотя бы вашу корону. Попросите его вернуться сюда, принести вам эту корону. А я его тут подожду.
— Только, ради Бога, не вздумай это сделать в спальне!
— Что ты, мне самому будет потом неприятно.
Снова раздался звук рога, требуя от хозяев выйти к гостям. Алоара и Пандульф начали спускаться по винтовой лестнице. На полпути Пандульф остановил герцогиню и ободряюще крепко обнял ее.
— Ничего не бойся, душа моя, — сказал он, и герцогиня на недолгое время уняла дрожь, заметно колотившую все ее тело. Пандульф же, поцеловав Алоару, сию же минуту заспешил обратно, на ходу вынимая кинжал.
Когда герцогиня вышла во двор, все всадники, кроме одного, уже спешились. Оставшийся на коне всадник в одной руке держал баннер с черным орлом, а в другой веревку, которая была надета на шею грузному мужчине, стоявшему на коленях с опущенной головой и одетому в одно лишь исподнее.
— Почет и процветание могущественному августу и королю нашему! — вскричал кто-то из германской свиты, и все во дворе подхватили этот клич и повторили его еще дважды.
— Приветствую своего сюзерена в озаренном милостью Божьей Сполето, преклоняюсь перед сюзереном своим и могуществом его и передаю во владение его все вверенное мне герцогство! — прозвенела голоском Алоара и постаралась взглянуть на грозного императора тем взглядом, каким весь день награждала Пандульфа.
Оттон широко улыбнулся, благо в его ночном походе не приняла участие Аделаида, спешился и взял за обе руки герцогиню.
— Не знаю, будете ли вы рады мне, очаровательная Алоара, ведь я пришел сюда в столь странное время, чтобы наказать изменника и защитить имущество, на которое покушаются.
— Ваши слова ввергают мое сердце в глубокую печаль, ибо охрана здешнего имущества является обязанностью моей и моего супруга.
— К вам, прелестная Алоара, у меня претензий нет, но вот ваш муж… — с этими словами Оттон сделал знак слугам, и те подняли Тразимунда с колен. — Ваш муж этой ночью поднял оружие против сюзерена своего и тем подтвердил страшные обвинения в измене.
— Ах! — Алоара была бы неплохой актрисой. — Как возможно такое?! Любого другого я обвинила бы в клевете, но я слышу это из уст господина моего!
— Да, все так, неподалеку от Треви ваш муж напал на меня, и стычка стоила жизни пяти моим верным слугам.
— Я спешил в Сполето, господин мой, чтобы покарать прелюбодеев, занявших постель мою в этом замке. Я не узнал ваших людей, кир, — срывающимся от волнения голосом проговорил Тразимунд.
— Вот как! Кто был сегодня ночью в постели герцога? — громко вопросил Оттон.
— Только я одна, мой господин, — кокетливо улыбаясь, сказала Алоара.
— Пусть поклянется на Святом Писании! — крикнул Тразимунд.
— Мы еще успеем потревожить Господа, когда будем рассматривать дело о вашем предательстве, — ответил Оттон, — но сначала я хотел бы спросить у слуг этого замка. Видел ли, слышал ли кто-нибудь или подозревал хоть кто-либо из вас неверность госпожи вашей мужу своему?
Поскольку во двор к присутствующим парой минут ранее вышел князь Капуи с лицом человека, только что успешно провернувшего скользкое дело, толпа ответила императору недоуменным молчанием. При других обстоятельствах, возможно, слово мог бы взять сын мажордома, однако ночная стычка закончилась плачевно для всех без исключения слуг Тразимунда, взявшихся сопровождать его.
Между тем Оттон, не дождавшись ответа, вновь обратился к Тразимунду и обвинил того в предательстве.
— Правдивость слов моих я готов отстаивать на Божьем поединке! — воскликнул Тразимунд.
— Надеюсь, вы не собираетесь сразиться с собственной супругой?
— С любым, кто осмелится заявить о предательстве моем. Пусть выйдет и еще раз при всех слугах Божьих обвинит меня.
Настало время Пандульфу выступить вперед.
— Я, раб Божий Пандульф, волею Господа и милостью августа и короля нашего властитель Капуи и Беневента, обвиняю тебя, негодный раб, в предательских встречах с изменниками Беренгаром и Адальбертом, в нарушении приказов господина своего, присутствующего здесь и благословляющего всех нас императора Оттона, из-за чего предатель Беренгар получил свободу для действий, направленных во вред господину нашему и в оскорбление Спасителя нашего.
Поскольку Тразимунд был славным воякой, но никак не юристом, мимо его уха и внимания укрылись довольно изящные формулировки Железной Головы.
— Я, раб Божий Тразимунд, герцог Сполето и Камерино, вызываю тебя, гнусный Пандульф, слуга Люциферов, на суд Божий. Я вызываю на поединок тебя, грязного прелюбодея и клеветника, ибо именно ты, и никто иной, провел эту ночь в стенах замка моего, в объятиях жены моей, на горе и позор мне. И если в тебе осталась хоть капля достоинства, прими мой вызов и покорись Высшей воле.
— Я вижу, вы все не угомонитесь, мессер Тразимунд? — недовольным тоном спросил Оттон. — Мессер Пандульф был направлен в замок сполетских герцогов по моему поручению, и мне оскорбительно слышать, что вы связываете дрязги в вашем доме с моим именем.
Тразимунду пришлось срочно извиняться перед Оттоном. Тот использовал промах герцога по полной.
— Я знаю, что вы оба, мессеры, отличные воины, и поединок между вами неизбежно закончится смертью одного из вас. Но я не хочу, чтобы мое появление в этом замке люди, собравшиеся подле, впоследствии связывали с убийством, а посему приказываю обоим спорящим пройти испытание огнем. Пусть спорящие пройдут по «огненной дороге», и мы увидим Суд Божий. Напоминаю, что спорящий признается виновным, если тело его явит на себе следы воздействия огня, даже если саму боль испытующий пройдет без стенаний!
Таковы были правила этой разновидности средневековой ордалии. Оба участника спора поклонились императору.
— Уложить «огненную дорогу»! — приказал Оттон.
Слуги быстро принесли угли из тлеющих костров, служивших для нагревания пищи или для утепления покоев господ, и вывалили угли на землю двора так, что они образовали узкую дымящуюся тропинку длиной не более десяти метров.
— Кому вы прикажете пройти испытание первым, великий король? — спросил у Оттона присутствовавший подле него епископ Ландвард Минденский.
— Я думаю, что здесь не должна решать воля смертного. Предлагаю воспользоваться известным обычаем наших предков. Пусть спорящие выберут лук и стрелу и, стоя спиной друг к другу, одновременно выпустят стрелы вверх. Тот, чью стрелу Господь первым уронит на землю, и начнет испытание.
После этих слов участникам ордалии были предложены два десятка различных луков, подаренных Оттону из различных земель. Среди них особой конструкцией выделялся греческий соленарий , которому еще не скоро предстояло войти в моду. Тразимунд, которому Оттон милостиво позволил первому выбрать оружие, долго не мог решиться, по десятку раз пробуя натянуть тетиву у каждого лука. Среди зрителей, как водится, немедленно нашлись видные эксперты, которые поспешили поделиться своими знаниями с остальными, и их комментарии заполнили двор замка негромким гулом. Оттон через оруженосца фон Левена приказал толпе замолчать. Наконец Тразимунд сделал выбор, отдав предпочтение самому большому и тугому луку, прадеду знаменитых впоследствии лонгбоу.
— Понимаю ваш выбор, мессер Тразимунд. Это лук из британских земель, подаренный мне его высокопреподобием отцом Дунстаном, гостившим у меня три года тому назад. Заранее скажу, что натянуть его тетиву непросто, и если ваш палец сорвется ранее, чем я отдам команду, вам останется пенять лишь на самого себя. Мессер Пандульф, теперь дело за вами!
Пандульф был смущен. Он тоже успел положить глаз на английский лук и теперь не мог выбрать из оставшихся.
— Вы придаете большое значение силе оружия, а не силе Божьей истины, мессер Пандульф, — иронично заметил Оттон. — Я облегчу вам выбор, я сам выберу для вас оружие. Вот лук, с которым вы выступите на Суде Божьем!
Он протянул Пандульфу лук, который тот чуть ли не первым среди предложенных вариантов исключил из рассмотрения. Этот лук был заметно меньше остальных и отличался изогнутостью конструкции как в месте расположения стрелы, так и в местах соединений с тетивой. От зрителей не укрылось то, с каким скепсисом капуанский князь воспринял выбор Оттона.
— Этот лук был подарен мне совсем недавно посольством от Хельги, королевы русов. Таким оружием пользуются кочевники, что живут к северу от Понтийского моря.
— Такие луки, говорят, имеются и у ромеев, — раздались голоса комментаторов.
— Не знаю, как ромеи, но сарацины уже давно пользуются такими, — послышались ответные реплики.
— Выбор сделан, мессеры, — закончил все прения Оттон.
Гастальды протрубили в трубы и зачитали коротко о предстоящем споре и титулах спорящих. Толпа возбужденно загудела, таких развлечений никто этой ночью не обещал и это стало для большинства приятным сюрпризом. Понятно, что германская свита в симпатиях своих была на стороне Пандульфа, тогда как местная челядь, пусть боязливо, но все же заметно, сочувствовала Тразимунду.
Спорящие встали друг к другу спиной, взвели луки вверх и замерли в ожидании команды императора. Тот не торопился с сигналом, с усмешкой наблюдая, как с каждым мгновением все отчетливей трясутся от напряжения пальцы Тразимунда, с трудом удерживающие тетиву.
— Да рассудит вас Бог! — воскликнул Оттон и махнул белым платком.
Стрелы взмыли ввысь, и все присутствующие дружно подняли головы, громко оценивая шансы сторон и нисколько не страшась того, что сами могут стать случайными жертвами господского спора. Прошло всего несколько секунд, но всем показалось, что стрелы в предрассветном небе исчезли на час, не меньше. Часть зрителей воскликнула от радости, а другая часть от разочарования, когда первые зоркие увидели возвращающуюся к земле стрелу. Она была заметно длиннее соперничающей. Вторая стрела показалась в поле зрения еще через пару мгновений и воткнулась в землю рядом с первой, но явно позже нее.
— Вам предстоит начать испытание, мессер Тразимунд, — подвел черту под жребием Оттон.
Тразимунд изменился в лице и шумно задышал, все лицо его покрылось крупными каплями пота. Какое-то время он посверлил умоляющим взглядом императора, наконец-то уразумев, что стал жертвой давно задуманного спектакля. Он уже ни капли не сомневался, что Оттон и его свита специально подстроили ему ловушку, в которую он легкомысленно угодил, даже трюк с луком представлялся ему теперь заранее спланированным, и он находил мало удовольствия в том, что именно ему пришлось стать непосредственным свидетелем триумфального успеха оружия древних скифов, непритязательного на вид, но непревзойденного по дальнобойности. Однако выбраться из этой ловушки не представлялось возможным, Оттон сохранял спокойствие сфинкса, а к Тразимунду уже направлялись несколько дюжих слуг, готовых потащить его к огненной дороге.
— Нет! — прошептал он, когда его подхватили под локти и начали грубо подталкивать в спину.
— Нет! — вдруг пронзительно крикнул он. — Я признаю часть вины своей, великий август! Да, я встречался с Беренгарием и Адальбертом, но, видит Бог, не принял их посулы! Я признаю, что мог клеветать на мессера Пандульфа, поскольку действовал по навету слуг моих и только собирался установить истину! О, Боже мой! Прости и пощади меня, много грехов на душе моей, но нет в сердце моем измены сюзерену.
— Сила духа покинула вас, мессер Тразимунд, но было бы неверным прекращать ордалию из-за одного малодушия вашего, — заметил Оттон.
— Господи! Не боюсь гнева Твоего за грехи дня сегодняшнего, ибо о них поведал я и раскаиваюсь! Страшусь гнева Твоего за грехи старые и грехи смертные! Подожди же, Господи, с судом Твоим, рассуди нас по грехам последним, по клевете и измене только этого дня и ничего более! — Тразимунд бормотал словно в бреду, быстро-быстро, а слуги тем временем подвели его к огненной тропе и освободили от обуви. Четверо самых крепких стражников положили себе на плечи шест, к которому привязали руки герцога, а еще двое стражников в плотных сапогах повисли на ногах Тразимунда в тот самый миг, когда того занесли над огненной тропой. Крики Тразимунда в последующие мгновения услышали далеко за пределами Сполето. Толпа,
— Ты готов еще? — зазывно улыбаясь, прошептала она.
Но тот отпустил ее гриву на волю.
— У твоего первого мужа была дочь, у второго четверо сыновей, но все эти дети были не от тебя. Как ты можешь объяснить это?
Алоара переменилась в лице, ее зеленые глаза заметали нехорошие молнии.
— У первого мужа было не много времени обрюхатить меня, у второго, по-видимому, уже не было сил. Не переживайте, благородный князь, я не бесплодна, мой астролог предсказал мне аж пятерых детей.
— Будем верить, — поспешил примириться Пандульф, — у меня тоже до сих пор нет детей, тогда как у моего младшего брата уже двое очаровательных мальчишек.
— Вы любите своих племянников? — спросила Алоара, пытаясь скрыть и в голосе, и в выражении лица признаки темпераментной ревности.
— Да, их зовут так же, как и нас с братом. Это наша старая семейная традиция.
— Дети родных братьев или сестер рано или поздно становятся врагами наших детей.
— Вы перекладываете традиции Сполето на традиции лангобардских земель. У нас так не принято.
Ничего, рыжая лиса, которую вы запустите в ваш капуанско-беневентский птичник, поправит это дело. И дядя Железная Голова расправится с некогда любимыми племянниками, повинуясь беспощадному приказанию сполетской герцогини, которая ради власти не побоится даже страшного пророчества, открытого ей святым Нилом Россанским. Но преступления Алоары не останутся без наказания в этом мире, пророчество исполнится, и никто из пятерых детей, которых произведет на свет ее чрево, не станет правителем ни Капуи, ни Беневента, ни Сполето. А самой рыжей фурии доведется пережить смерть большинства ее потомства.
В утехах и разговорах любовники провели весь оставшийся день, время от времени вызывая к себе мажордома и требуя угощений. Долгожданный для всех главных обитателей замка звук рога раздался посреди глухой ночи. Мажордом Донато, всю ночь проведший у дверей господской спальни, со всех ног кинулся отдавать распоряжения заспанным слугам приготовиться к встрече грозного хозяина. Любовники также спешно начали одеваться.
— Не рано ли? Ты говорила, что ждешь их на рассвете, — с тревогой в голосе спросил Пандульф.
Алоара пожала плечами, и Пандульф посчитал нужным надеть поверх рубахи кольчугу. Одевшись, они бросились к окну, из которого открывался вид во внутренний двор замка. Когда-то из этого окна смотрела, давясь слезами, герцогиня Агельтруда, ожидавшая ареста за убийство римского папы.
— Ты смотри, Донато открыл ворота, даже не оповестив меня и не дождавшись моего разрешения! — сердито прошипела Алоара, глядя, как двор заполняется неизвестными людьми.
— Мне кажется, ваш мажордом сделал неправильный выбор. В корне неправильный.
— Он нам может быть опасен. Он может свидетельствовать против нас. О нашем грехе.
— Тогда, душа моя, когда вы спуститесь вниз, скажите ему, что вы забыли… ну хотя бы вашу корону. Попросите его вернуться сюда, принести вам эту корону. А я его тут подожду.
— Только, ради Бога, не вздумай это сделать в спальне!
— Что ты, мне самому будет потом неприятно.
Снова раздался звук рога, требуя от хозяев выйти к гостям. Алоара и Пандульф начали спускаться по винтовой лестнице. На полпути Пандульф остановил герцогиню и ободряюще крепко обнял ее.
— Ничего не бойся, душа моя, — сказал он, и герцогиня на недолгое время уняла дрожь, заметно колотившую все ее тело. Пандульф же, поцеловав Алоару, сию же минуту заспешил обратно, на ходу вынимая кинжал.
Когда герцогиня вышла во двор, все всадники, кроме одного, уже спешились. Оставшийся на коне всадник в одной руке держал баннер с черным орлом, а в другой веревку, которая была надета на шею грузному мужчине, стоявшему на коленях с опущенной головой и одетому в одно лишь исподнее.
— Почет и процветание могущественному августу и королю нашему! — вскричал кто-то из германской свиты, и все во дворе подхватили этот клич и повторили его еще дважды.
— Приветствую своего сюзерена в озаренном милостью Божьей Сполето, преклоняюсь перед сюзереном своим и могуществом его и передаю во владение его все вверенное мне герцогство! — прозвенела голоском Алоара и постаралась взглянуть на грозного императора тем взглядом, каким весь день награждала Пандульфа.
Оттон широко улыбнулся, благо в его ночном походе не приняла участие Аделаида, спешился и взял за обе руки герцогиню.
— Не знаю, будете ли вы рады мне, очаровательная Алоара, ведь я пришел сюда в столь странное время, чтобы наказать изменника и защитить имущество, на которое покушаются.
— Ваши слова ввергают мое сердце в глубокую печаль, ибо охрана здешнего имущества является обязанностью моей и моего супруга.
— К вам, прелестная Алоара, у меня претензий нет, но вот ваш муж… — с этими словами Оттон сделал знак слугам, и те подняли Тразимунда с колен. — Ваш муж этой ночью поднял оружие против сюзерена своего и тем подтвердил страшные обвинения в измене.
— Ах! — Алоара была бы неплохой актрисой. — Как возможно такое?! Любого другого я обвинила бы в клевете, но я слышу это из уст господина моего!
— Да, все так, неподалеку от Треви ваш муж напал на меня, и стычка стоила жизни пяти моим верным слугам.
— Я спешил в Сполето, господин мой, чтобы покарать прелюбодеев, занявших постель мою в этом замке. Я не узнал ваших людей, кир, — срывающимся от волнения голосом проговорил Тразимунд.
— Вот как! Кто был сегодня ночью в постели герцога? — громко вопросил Оттон.
— Только я одна, мой господин, — кокетливо улыбаясь, сказала Алоара.
— Пусть поклянется на Святом Писании! — крикнул Тразимунд.
— Мы еще успеем потревожить Господа, когда будем рассматривать дело о вашем предательстве, — ответил Оттон, — но сначала я хотел бы спросить у слуг этого замка. Видел ли, слышал ли кто-нибудь или подозревал хоть кто-либо из вас неверность госпожи вашей мужу своему?
Поскольку во двор к присутствующим парой минут ранее вышел князь Капуи с лицом человека, только что успешно провернувшего скользкое дело, толпа ответила императору недоуменным молчанием. При других обстоятельствах, возможно, слово мог бы взять сын мажордома, однако ночная стычка закончилась плачевно для всех без исключения слуг Тразимунда, взявшихся сопровождать его.
Между тем Оттон, не дождавшись ответа, вновь обратился к Тразимунду и обвинил того в предательстве.
— Правдивость слов моих я готов отстаивать на Божьем поединке! — воскликнул Тразимунд.
— Надеюсь, вы не собираетесь сразиться с собственной супругой?
— С любым, кто осмелится заявить о предательстве моем. Пусть выйдет и еще раз при всех слугах Божьих обвинит меня.
Настало время Пандульфу выступить вперед.
— Я, раб Божий Пандульф, волею Господа и милостью августа и короля нашего властитель Капуи и Беневента, обвиняю тебя, негодный раб, в предательских встречах с изменниками Беренгаром и Адальбертом, в нарушении приказов господина своего, присутствующего здесь и благословляющего всех нас императора Оттона, из-за чего предатель Беренгар получил свободу для действий, направленных во вред господину нашему и в оскорбление Спасителя нашего.
Поскольку Тразимунд был славным воякой, но никак не юристом, мимо его уха и внимания укрылись довольно изящные формулировки Железной Головы.
— Я, раб Божий Тразимунд, герцог Сполето и Камерино, вызываю тебя, гнусный Пандульф, слуга Люциферов, на суд Божий. Я вызываю на поединок тебя, грязного прелюбодея и клеветника, ибо именно ты, и никто иной, провел эту ночь в стенах замка моего, в объятиях жены моей, на горе и позор мне. И если в тебе осталась хоть капля достоинства, прими мой вызов и покорись Высшей воле.
— Я вижу, вы все не угомонитесь, мессер Тразимунд? — недовольным тоном спросил Оттон. — Мессер Пандульф был направлен в замок сполетских герцогов по моему поручению, и мне оскорбительно слышать, что вы связываете дрязги в вашем доме с моим именем.
Тразимунду пришлось срочно извиняться перед Оттоном. Тот использовал промах герцога по полной.
— Я знаю, что вы оба, мессеры, отличные воины, и поединок между вами неизбежно закончится смертью одного из вас. Но я не хочу, чтобы мое появление в этом замке люди, собравшиеся подле, впоследствии связывали с убийством, а посему приказываю обоим спорящим пройти испытание огнем. Пусть спорящие пройдут по «огненной дороге», и мы увидим Суд Божий. Напоминаю, что спорящий признается виновным, если тело его явит на себе следы воздействия огня, даже если саму боль испытующий пройдет без стенаний!
Таковы были правила этой разновидности средневековой ордалии. Оба участника спора поклонились императору.
— Уложить «огненную дорогу»! — приказал Оттон.
Слуги быстро принесли угли из тлеющих костров, служивших для нагревания пищи или для утепления покоев господ, и вывалили угли на землю двора так, что они образовали узкую дымящуюся тропинку длиной не более десяти метров.
— Кому вы прикажете пройти испытание первым, великий король? — спросил у Оттона присутствовавший подле него епископ Ландвард Минденский.
— Я думаю, что здесь не должна решать воля смертного. Предлагаю воспользоваться известным обычаем наших предков. Пусть спорящие выберут лук и стрелу и, стоя спиной друг к другу, одновременно выпустят стрелы вверх. Тот, чью стрелу Господь первым уронит на землю, и начнет испытание.
После этих слов участникам ордалии были предложены два десятка различных луков, подаренных Оттону из различных земель. Среди них особой конструкцией выделялся греческий соленарий , которому еще не скоро предстояло войти в моду. Тразимунд, которому Оттон милостиво позволил первому выбрать оружие, долго не мог решиться, по десятку раз пробуя натянуть тетиву у каждого лука. Среди зрителей, как водится, немедленно нашлись видные эксперты, которые поспешили поделиться своими знаниями с остальными, и их комментарии заполнили двор замка негромким гулом. Оттон через оруженосца фон Левена приказал толпе замолчать. Наконец Тразимунд сделал выбор, отдав предпочтение самому большому и тугому луку, прадеду знаменитых впоследствии лонгбоу.
— Понимаю ваш выбор, мессер Тразимунд. Это лук из британских земель, подаренный мне его высокопреподобием отцом Дунстаном, гостившим у меня три года тому назад. Заранее скажу, что натянуть его тетиву непросто, и если ваш палец сорвется ранее, чем я отдам команду, вам останется пенять лишь на самого себя. Мессер Пандульф, теперь дело за вами!
Пандульф был смущен. Он тоже успел положить глаз на английский лук и теперь не мог выбрать из оставшихся.
— Вы придаете большое значение силе оружия, а не силе Божьей истины, мессер Пандульф, — иронично заметил Оттон. — Я облегчу вам выбор, я сам выберу для вас оружие. Вот лук, с которым вы выступите на Суде Божьем!
Он протянул Пандульфу лук, который тот чуть ли не первым среди предложенных вариантов исключил из рассмотрения. Этот лук был заметно меньше остальных и отличался изогнутостью конструкции как в месте расположения стрелы, так и в местах соединений с тетивой. От зрителей не укрылось то, с каким скепсисом капуанский князь воспринял выбор Оттона.
— Этот лук был подарен мне совсем недавно посольством от Хельги, королевы русов. Таким оружием пользуются кочевники, что живут к северу от Понтийского моря.
— Такие луки, говорят, имеются и у ромеев, — раздались голоса комментаторов.
— Не знаю, как ромеи, но сарацины уже давно пользуются такими, — послышались ответные реплики.
— Выбор сделан, мессеры, — закончил все прения Оттон.
Гастальды протрубили в трубы и зачитали коротко о предстоящем споре и титулах спорящих. Толпа возбужденно загудела, таких развлечений никто этой ночью не обещал и это стало для большинства приятным сюрпризом. Понятно, что германская свита в симпатиях своих была на стороне Пандульфа, тогда как местная челядь, пусть боязливо, но все же заметно, сочувствовала Тразимунду.
Спорящие встали друг к другу спиной, взвели луки вверх и замерли в ожидании команды императора. Тот не торопился с сигналом, с усмешкой наблюдая, как с каждым мгновением все отчетливей трясутся от напряжения пальцы Тразимунда, с трудом удерживающие тетиву.
— Да рассудит вас Бог! — воскликнул Оттон и махнул белым платком.
Стрелы взмыли ввысь, и все присутствующие дружно подняли головы, громко оценивая шансы сторон и нисколько не страшась того, что сами могут стать случайными жертвами господского спора. Прошло всего несколько секунд, но всем показалось, что стрелы в предрассветном небе исчезли на час, не меньше. Часть зрителей воскликнула от радости, а другая часть от разочарования, когда первые зоркие увидели возвращающуюся к земле стрелу. Она была заметно длиннее соперничающей. Вторая стрела показалась в поле зрения еще через пару мгновений и воткнулась в землю рядом с первой, но явно позже нее.
— Вам предстоит начать испытание, мессер Тразимунд, — подвел черту под жребием Оттон.
Тразимунд изменился в лице и шумно задышал, все лицо его покрылось крупными каплями пота. Какое-то время он посверлил умоляющим взглядом императора, наконец-то уразумев, что стал жертвой давно задуманного спектакля. Он уже ни капли не сомневался, что Оттон и его свита специально подстроили ему ловушку, в которую он легкомысленно угодил, даже трюк с луком представлялся ему теперь заранее спланированным, и он находил мало удовольствия в том, что именно ему пришлось стать непосредственным свидетелем триумфального успеха оружия древних скифов, непритязательного на вид, но непревзойденного по дальнобойности. Однако выбраться из этой ловушки не представлялось возможным, Оттон сохранял спокойствие сфинкса, а к Тразимунду уже направлялись несколько дюжих слуг, готовых потащить его к огненной дороге.
— Нет! — прошептал он, когда его подхватили под локти и начали грубо подталкивать в спину.
— Нет! — вдруг пронзительно крикнул он. — Я признаю часть вины своей, великий август! Да, я встречался с Беренгарием и Адальбертом, но, видит Бог, не принял их посулы! Я признаю, что мог клеветать на мессера Пандульфа, поскольку действовал по навету слуг моих и только собирался установить истину! О, Боже мой! Прости и пощади меня, много грехов на душе моей, но нет в сердце моем измены сюзерену.
— Сила духа покинула вас, мессер Тразимунд, но было бы неверным прекращать ордалию из-за одного малодушия вашего, — заметил Оттон.
— Господи! Не боюсь гнева Твоего за грехи дня сегодняшнего, ибо о них поведал я и раскаиваюсь! Страшусь гнева Твоего за грехи старые и грехи смертные! Подожди же, Господи, с судом Твоим, рассуди нас по грехам последним, по клевете и измене только этого дня и ничего более! — Тразимунд бормотал словно в бреду, быстро-быстро, а слуги тем временем подвели его к огненной тропе и освободили от обуви. Четверо самых крепких стражников положили себе на плечи шест, к которому привязали руки герцога, а еще двое стражников в плотных сапогах повисли на ногах Тразимунда в тот самый миг, когда того занесли над огненной тропой. Крики Тразимунда в последующие мгновения услышали далеко за пределами Сполето. Толпа,
