Впрочем, такой человек тоже нашелся. Мароция, не говоря ни слова, взяла его за руку, вывела во двор и повела к капелле. Братья последовали за ними. Деодат оглянулся на окно Стефании, там все так же мерно горела одинокая свеча, а из кельи не доносилось ни звука.
— Почему мы идем в капеллу, а не в базилику? — спросил Деодат.
— Чтобы пройти в базилику, нам пришлось бы выйти за пределы монастыря, а затем возвращаться обратно. Это же неудобно, — ответил епископ.
— Возможно ли венчание вне мессы? — уже перед самим входом спросил Деодат.
— Возможно, если такое разрешение даст епископ. Он перед вами, — спокойно ответил младший Кресченций. — Есть также другие условности при совершении таинства, но опять же они преодолимы силой епископского сана.
— Даже такие, что я и Мароция… Я и Мароция…
— Близкая родня? Не стесняйтесь, мессер Деодат, конечно же мы все знаем. Но во-первых, вы же не родные брат с сестрой, хотя последнего мужа вашей матери даже это когда-то не останавливало, я имею в виду Гуго Арльского. А во-вторых, вы же не будете кричать об этом на всех улицах Рима?
— Его Святейшество знает, что я хочу взять в жены вашу Мароцию, — нашел в себе силы признаться Деодат. — Он знает только о моих желаниях, ничего более, но он заранее сказал, что оспорит обряд.
— С ним сегодня договорятся и по этому вопросу, — улыбнулся епископ, — прошу вас, входите!
В капелле кроме них никого не было. У алтаря стояла ветхая икона Мадонны Арачели. Руки Божьей Матери были раскрыты, но Святого Младенца на руках не было, взгляд Мадонны был растерянно пуглив, как будто Младенца у нее только что украли.
— Эта икона написана самим евангелистом Лукой и подарена нам патриархом Константинополя, — с благоговением в голосе пояснил Деодату епископ. Деодат и Кресченции, возможно, были одними из последних, кто видел эту икону в первозданном виде. Скоро Святой престол поручит сделать список с обветшавшей иконы, и уже этот список доживет до наших дней, не единожды защищая Рим от чумы, за что город и Церковь отблагодарят его золотой короной. Первообраз же потеряется навеки.
Епископ по традиции начал с Литургии слова. Он неторопливо вел речь, чем несказанно удивил Деодата, полагавшего, что обряд будет проведен наспех и ему вряд ли будет уделено столько же внимания, сколько итогу свидания сенатрисы с Его Святейшеством. Рядом с венчающимися неотлучно присутствовал старший Кресченций, что сильно успокаивало Деодата. Но полностью его тревоги улеглись, когда он встретился глазами с Мароцией и был ослеплен светом любви, излучаемым ею с энергией молодой звезды.
— Возлюбленные Деодат и Мароция, вы слушали слово Божие, напомнившее вам о значении человеческой любви и супружества. Теперь от имени Святой церкви я желаю испытать ваши намерения.
— Да! Да! — горячо отвечали те на вопросы, является ли их решение добровольным и искренним.
— Имеете ли вы намерение хранить верность друг другу в здравии и болезни, в счастии и в несчастии, до конца своей жизни?
— Да! Да!
— Имеете ли вы намерение с любовью принимать детей, которых пошлет вам Бог, и воспитывать их в христианской вере?
— Да! Да!
В минуту наибольшего ликования Деодат вдруг увидел, что старший Кресченций подошел к окну и внимательно вглядывается в темноту монастырского двора. Ну надо же было так все испортить! В душу Деодата немедленно ворвались прежние страхи, однако Кресченций, постояв немного у окна, затем вновь вернулся к ним.
— Все в порядке, — успокоил он всех, окинув каждого добродушным взглядом.
— Они закончили? — спросил Деодат.
— Нет, мне просто показалось, что во дворе кто-то есть. Но я ошибся. Ваше преподобие, простите нас, грешных, продолжайте.
Влюбленные, связав заранее руки столой, произнесли клятвы верности, и епископ Нарни подытожил обряд сакраментальным:
— Что Бог сочетал, того человек да не разлучает. И заключенный вами супружеский союз я подтверждаю и благословляю властью Вселенской церкви во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.
Свершилось! И Деодат с Мароцией зашлись в столь долгом поцелуе, что его преподобие снисходительно усмехнулся, а старшему Кресченцию пришлось даже потрясти Деодата за плечо, чтобы тот наконец оставил в покое губы новоиспеченной супруги.
— Мессер Деодат, нас ждет еще одно дело, — напомнил он.
* * * * *
Дверь в келью аббатисы легко поддалась, и Иоанн переступил порог. В отличие от соседнего помещения эта келья состояла из двух комнат. В первой, проходной, никого не было, здесь располагались лишь узкая кровать и стол. Во второй комнате горел слабый свет, Иоанн подошел к ней и увидел молельню, на полу которой лежали в беспорядке какие-то рукописи, а в дальнем углу стояло деревянное Распятие высотой с человеческий рост. Перед Распятием на коленях стояла Стефания и мыслями обращалась к Богу. Она услышала шаги за спиной, но не прервала молитву, только плечи ее заметно согнулись и напряглись.
Иоанн обошел Стефанию и встал между ней и Распятием. Стефания молилась, закрыв глаза, и ее губы не перестали беззвучно шевелиться даже тогда, когда Иоанн провел ей ладонью по щеке.
— Невероятная выдержка, — сказал Иоанн, — такое ощущение, что ты ждала меня.
Стефания открыла глаза.
— Долго же я охотился за тобой. Какое восхитительное на тебе платье! Как тебя в таком наряде терпят в монастыре, ведь оно не закрывает шею и руки по локоть? Может быть, здесь все монашки носят такие платья?
На Стефании было платье кроваво-красного цвета, однако Кресченции просчитались, полагая, что платье пробудит у Его Святейшества нужные ассоциации. Он не знал, что такое платье любила носить его бабка.
— Где твои братья и твой муж? Мы можем заключить сделку. Ты сохранишь свою честь, если скажешь мне, где они.
Стефания не отвечала.
— Молчишь? Ну, значит, ты сделала выбор, — Иоанн начал скидывать с себя рубахи и спустил штаны. — Ты предпочитаешь, чтобы я взял тебя здесь или все же оттащил к клинии?
— Лучше, если ты попробуешь это сделать на клинии, — ответила Стефания, и Иоанн обомлел как от самого ее голоса, так и от слов.
Он ожидал совсем другой реакции. Он был готов, что Стефания начнет кричать, звать на помощь, не исключал, что на груди ее или за поясом мог быть спрятан кинжал. Также его ничуть бы не удивили ее мольбы или упреки к его священническому сану. Но кроткая покорность совершенно обезоружила папу, пришедшего мстить и наслаждаться местью.
Стефания поднялась с колен, погасила в молельне свечу и спокойно прошла в первую комнату. Если бы она захотела в этот момент позвать на помощь, Иоанн не смог бы ей помешать, он замешкался в молельне, а входная дверь не запиралась. Но Стефания села на кровать и взглянула на Иоанна ледяными с презринкой глазами.
— Ну что же ты оробел, Октавиан? Куда девалось все твое торжество победителя? Или я не возбуждаю тебя? Я для тебя слишком молода?
Иоанн рывком подошел к ней и отвесил пощечину. Она с достоинством снесла ее, не закрыла лицо руками, только взгляд ее стал по-звериному жестким.
— Ну, Деодат, держись, я прикажу завтра скормить твой язык собакам, — в гневе пообещал папа.
— Вы только изувечите верного слугу, но избавитесь ли вы от наваждения, в плену которого пребываете уже десять лет? Говорят, вы были вполне умным и добродетельным юношей, пока не навестили ведьму на острове Искья. Что такого сотворила она с вами, превратив вас в слугу Ада?
— Кто захочет узнать это, в ту же минуту умрет. Готовы ли вы заплатить жизнью за мой секрет?
— Нет. Живите с ним и продолжайте им губить душу.
— Невозможно загубить то, что уже загублено без возврата.
— Бог милостив, Ваше Святейшество.
Иоанн решил подобраться к жертве с другого фланга.
— Расскажите мне о вашем муже, Стефания. Вы спешно повенчались с ним, чтобы не достаться мне. Каково же это, избежать разового поругания, но всю жизнь затем отдаваться мужчине, которого не любишь?
— Мессер Орсини благородный человек и заслуживает уважения. Да, вы правы, я не любила его, когда соглашалась обвенчаться с ним, но с тех самых пор мое мнение о нем только улучшается. Представьте, у нас по сию пору не было с ним близости. Я не желала, а он не настаивал.
Не найдя что сказать, Иоанн сел рядом с ней и вздохнул. Во взгляде на него у Стефании на сей раз промелькнуло нечто вроде сочувствия.
— Несчастный, — сказала она, — сколько бед ты натворил своей страстью, сколько добрых дочерей Евы от тебя пострадало.
— Если бы только это, — печально усмехнулся папа. — На моей душе есть грехи потяжелее прелюбодейства.
— Я догадывалась.
— Навряд ли ты догадывалась, что это касается обоих твоих родителей.
Стефания вздрогнула.
— Да, знай, я виновен в смерти твоей матери. Я нашел ее в одном из тосканских монастырей. Я не хотел ее убивать, это вышло случайно, но мы поссорились, я в гневе толкнул ее, и она разбила голову о распятие наподобие того, что стоит у тебя в молельне. Я виновен также в гибели твоего отца, ведь именно я подстроил ему западню во время похода в Южную Лангобардию.
— Зачем? Что такого мои родители сделали тебе?
— Не мне. Ей.
— Святое Небо!
— Во время встречи на острове Искья она рассказала мне, что еще ваш дед взял ее насильно и мой отец явился плодом этого преступления.
— Этого не может быть!
— Мой отец перед смертью подтвердил это. Далее уже твои родители, когда моя нонна лишилась власти в Риме и была сослана на остров, хотели убить ее, но боялись гнева моего отца. Тогда они подослали людей, которые изнасиловали ее, и у нее родился мальчик, которому дали имя Деодат. Скажи, ты все еще считаешь, что у нее не было повода ненавидеть вас?
— Ну хорошо, допустим, действительно имела. Но ведь ты рассчитался с ее непосредственными оскорбителями, хотя и поступил как корсиканский рыбак, а не глава Святой Церкви. Чего ты хочешь уже от нас, почему пришел этой ночью, чем именно я провинилась перед тобой?
— Постой, но разве не твои братья поддержали Оттона? Разве не они приветствовали узурпатора Льва?
— А как они могли относиться к тебе, когда ты отобрал их тускулумский замок и сослал в Террачину?
— У тебя на все, гляжу, есть ответ.
— Просто когда между фамилиями существует давняя неприязнь, то, как правило, очень скоро забываются ее первоистоки, и наличие вины одних перед другими обуславливается лишь принадлежностью к враждебной фамилии.
— Интересно, что на такие слова отвечали тебе братья?
— До сего дня примерно то, что и Ваше Святейшество. Но ведь кто-то же должен сделать шаг навстречу. Может, этот шаг сделаем сегодня мы?
Иоанн до боли сжал себе пальцами виски.
— Тупик какой-то, — сказал он, — необъяснимый тупик, в который мы подчас загоняем себя сами. Почему мы не смогли объясниться с тобой ранее? Не смогли найти слова, которые слышим сейчас?
— Наши родители были мудрее нас. Твой отец, великий принцепс, несмотря ни на что смог жить в дружбе с моими родителями. И заметь, это были лучшие годы для Рима. А что теперь?
— Да, теперь враг у ворот нашего города, и только чудо спасет нас, — вздохнул папа.
— Хорошо, что ты это понимаешь. Но, говоря так, ты печешься больше о городе или о себе, Октавиан? Скажи честно!
— Я буду честен, я пекусь о себе. Но ведь любому свойственен страх за свою жизнь, неважно, клоп ли ты постельный или же епископ Рима.
— А если тебе предложат жизнь и достаток в обмен на согласие отречься от сана, ты примешь такое предложение? Я говорю сейчас абсолютно серьезно.
— Ну, для начала скажу тебе, что случаев добровольного отречения от сана в истории Римской церкви еще не было.
— Но такая возможность предусмотрена законом.
Говоря это, правы были оба. Первый случай отречения состоится только три с лишним века спустя, и сам факт отречения станет прямым следствием того неожиданного выбора, на который сподобится римский конклав. Будучи не в состоянии выбрать папу в течение двух лет, кардиналы остановят свой выбор на монахе-аскете Пьетро ди Морроне. Тот от такого подарка судьбы даже попытается сбежать, но все же согласится принять тиару под именем Целестина Пятого и во время недолгого понтификата придет в ужас от нравов, царящих в высших сферах римского духовенства. Очень скоро папа Целестин в собственной спальне начнет слышать чей-то проникновенный голос, идущий из каминной трубы и настойчиво требующий от него отречься от сана. Впоследствии выяснится, что голос этот принадлежал его будущему преемнику на Святом престоле , но не в меру впечатлительному Целестину этого окажется достаточным, чтобы подписать буллу об отречении менее чем через полгода после интронизации. Текст буллы составил тот самый изобретательный шептун, который даже после своего избрания не оставил в покое экс-папу, а заточил пользовавшегося народной любовью Целестина в тюрьму и, не исключено, приказал для верности удавить.
Следующий случай добровольного отречения произойдет уже с папой Григорием Двенадцатым , когда понадобится пресечь спонтанное размножение Их Святейшеств по всей Европе, в результате чего, на момент отречения Григория, в мире будут существовать сразу три человека, претендующих на то чтобы именоваться Викарием Иисуса Христа. И наконец, третий случай отречения заимеет место уже в наши дни, когда папские регалии по состоянию здоровья сложит с себя Бенедикт Шестнадцатый . Отметим, что при всей искренней добровольности его жеста в который раз не обойдется без мистики. В день, когда Бенедикт заявит об отречении, молния ударит в собор Святого Петра .
Пока мы углублялись в исторический экскурс, в келье аббатисы собеседники не проронили ни слова. Косвенно это свидетельствовало, что Иоанн серьезно отнесся к предложению Стефании, ибо, как он сам подметил только что, перспективы предстоящей борьбы с Оттоном вырисовывались не слишком радужными.
— Нет, милая Стефания, — прервав тишину, вздохнул папа, — все уже зашло слишком далеко. Любой, даже самый сильный в мире сем может попасть в положение, в котором от него уже мало что зависит. Ему только на первых порах кажется, что это он ведет хитрую политику и движет судьбами, но наступает час, и уже эта политика начинает им вертеть словно куклой. Это как осмелиться вступить в горную реку. Решение о том, сделать шаг в воду или не сделать, вроде бы полностью за подобным смельчаком, но далее уже река начинает управлять им, и чем дальше смельчак погружается в нее, тем стремительнее он теряет контроль над собственными действиями, и наконец наступает миг, когда он уже полностью во власти реки. Вот и я сейчас чувствую, что попал в какой-то водоворот, из которого не вырваться, что уже эта стихия воды управляет мной и заставляет делать то, что я не хочу, и я ясно вижу приближение решающего часа. Я бодрюсь на людях, но уже вторую неделю не могу нормально спать, я просыпаюсь среди ночи от внезапной боли в органах, как будто кто-то невидимый наносит мне удар за ударом, в лицо, в живот, в пах. Подчас я зажигаю свечи и шарю по углам, пытаясь найти своего врага, но никогда никого не нахожу.
— Это ли не знак вам принять решение?! Отрекитесь же от сана и положитесь на милость Божью. Вы не пропащий человек.
— Благодарю вас, милая Стефания, очаровательный мой враг и обольститель.
— Я не враг тебе, Октавиан. Еще днем была тебе врагом, но не сейчас.
— Не враг? Это правда? Могу ли я просить тебя тогда о поцелуе? Единственном поцелуе от тебя?
— Почему мы идем в капеллу, а не в базилику? — спросил Деодат.
— Чтобы пройти в базилику, нам пришлось бы выйти за пределы монастыря, а затем возвращаться обратно. Это же неудобно, — ответил епископ.
— Возможно ли венчание вне мессы? — уже перед самим входом спросил Деодат.
— Возможно, если такое разрешение даст епископ. Он перед вами, — спокойно ответил младший Кресченций. — Есть также другие условности при совершении таинства, но опять же они преодолимы силой епископского сана.
— Даже такие, что я и Мароция… Я и Мароция…
— Близкая родня? Не стесняйтесь, мессер Деодат, конечно же мы все знаем. Но во-первых, вы же не родные брат с сестрой, хотя последнего мужа вашей матери даже это когда-то не останавливало, я имею в виду Гуго Арльского. А во-вторых, вы же не будете кричать об этом на всех улицах Рима?
— Его Святейшество знает, что я хочу взять в жены вашу Мароцию, — нашел в себе силы признаться Деодат. — Он знает только о моих желаниях, ничего более, но он заранее сказал, что оспорит обряд.
— С ним сегодня договорятся и по этому вопросу, — улыбнулся епископ, — прошу вас, входите!
В капелле кроме них никого не было. У алтаря стояла ветхая икона Мадонны Арачели. Руки Божьей Матери были раскрыты, но Святого Младенца на руках не было, взгляд Мадонны был растерянно пуглив, как будто Младенца у нее только что украли.
— Эта икона написана самим евангелистом Лукой и подарена нам патриархом Константинополя, — с благоговением в голосе пояснил Деодату епископ. Деодат и Кресченции, возможно, были одними из последних, кто видел эту икону в первозданном виде. Скоро Святой престол поручит сделать список с обветшавшей иконы, и уже этот список доживет до наших дней, не единожды защищая Рим от чумы, за что город и Церковь отблагодарят его золотой короной. Первообраз же потеряется навеки.
Епископ по традиции начал с Литургии слова. Он неторопливо вел речь, чем несказанно удивил Деодата, полагавшего, что обряд будет проведен наспех и ему вряд ли будет уделено столько же внимания, сколько итогу свидания сенатрисы с Его Святейшеством. Рядом с венчающимися неотлучно присутствовал старший Кресченций, что сильно успокаивало Деодата. Но полностью его тревоги улеглись, когда он встретился глазами с Мароцией и был ослеплен светом любви, излучаемым ею с энергией молодой звезды.
— Возлюбленные Деодат и Мароция, вы слушали слово Божие, напомнившее вам о значении человеческой любви и супружества. Теперь от имени Святой церкви я желаю испытать ваши намерения.
— Да! Да! — горячо отвечали те на вопросы, является ли их решение добровольным и искренним.
— Имеете ли вы намерение хранить верность друг другу в здравии и болезни, в счастии и в несчастии, до конца своей жизни?
— Да! Да!
— Имеете ли вы намерение с любовью принимать детей, которых пошлет вам Бог, и воспитывать их в христианской вере?
— Да! Да!
В минуту наибольшего ликования Деодат вдруг увидел, что старший Кресченций подошел к окну и внимательно вглядывается в темноту монастырского двора. Ну надо же было так все испортить! В душу Деодата немедленно ворвались прежние страхи, однако Кресченций, постояв немного у окна, затем вновь вернулся к ним.
— Все в порядке, — успокоил он всех, окинув каждого добродушным взглядом.
— Они закончили? — спросил Деодат.
— Нет, мне просто показалось, что во дворе кто-то есть. Но я ошибся. Ваше преподобие, простите нас, грешных, продолжайте.
Влюбленные, связав заранее руки столой, произнесли клятвы верности, и епископ Нарни подытожил обряд сакраментальным:
— Что Бог сочетал, того человек да не разлучает. И заключенный вами супружеский союз я подтверждаю и благословляю властью Вселенской церкви во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.
Свершилось! И Деодат с Мароцией зашлись в столь долгом поцелуе, что его преподобие снисходительно усмехнулся, а старшему Кресченцию пришлось даже потрясти Деодата за плечо, чтобы тот наконец оставил в покое губы новоиспеченной супруги.
— Мессер Деодат, нас ждет еще одно дело, — напомнил он.
* * * * *
Дверь в келью аббатисы легко поддалась, и Иоанн переступил порог. В отличие от соседнего помещения эта келья состояла из двух комнат. В первой, проходной, никого не было, здесь располагались лишь узкая кровать и стол. Во второй комнате горел слабый свет, Иоанн подошел к ней и увидел молельню, на полу которой лежали в беспорядке какие-то рукописи, а в дальнем углу стояло деревянное Распятие высотой с человеческий рост. Перед Распятием на коленях стояла Стефания и мыслями обращалась к Богу. Она услышала шаги за спиной, но не прервала молитву, только плечи ее заметно согнулись и напряглись.
Иоанн обошел Стефанию и встал между ней и Распятием. Стефания молилась, закрыв глаза, и ее губы не перестали беззвучно шевелиться даже тогда, когда Иоанн провел ей ладонью по щеке.
— Невероятная выдержка, — сказал Иоанн, — такое ощущение, что ты ждала меня.
Стефания открыла глаза.
— Долго же я охотился за тобой. Какое восхитительное на тебе платье! Как тебя в таком наряде терпят в монастыре, ведь оно не закрывает шею и руки по локоть? Может быть, здесь все монашки носят такие платья?
На Стефании было платье кроваво-красного цвета, однако Кресченции просчитались, полагая, что платье пробудит у Его Святейшества нужные ассоциации. Он не знал, что такое платье любила носить его бабка.
— Где твои братья и твой муж? Мы можем заключить сделку. Ты сохранишь свою честь, если скажешь мне, где они.
Стефания не отвечала.
— Молчишь? Ну, значит, ты сделала выбор, — Иоанн начал скидывать с себя рубахи и спустил штаны. — Ты предпочитаешь, чтобы я взял тебя здесь или все же оттащил к клинии?
— Лучше, если ты попробуешь это сделать на клинии, — ответила Стефания, и Иоанн обомлел как от самого ее голоса, так и от слов.
Он ожидал совсем другой реакции. Он был готов, что Стефания начнет кричать, звать на помощь, не исключал, что на груди ее или за поясом мог быть спрятан кинжал. Также его ничуть бы не удивили ее мольбы или упреки к его священническому сану. Но кроткая покорность совершенно обезоружила папу, пришедшего мстить и наслаждаться местью.
Стефания поднялась с колен, погасила в молельне свечу и спокойно прошла в первую комнату. Если бы она захотела в этот момент позвать на помощь, Иоанн не смог бы ей помешать, он замешкался в молельне, а входная дверь не запиралась. Но Стефания села на кровать и взглянула на Иоанна ледяными с презринкой глазами.
— Ну что же ты оробел, Октавиан? Куда девалось все твое торжество победителя? Или я не возбуждаю тебя? Я для тебя слишком молода?
Иоанн рывком подошел к ней и отвесил пощечину. Она с достоинством снесла ее, не закрыла лицо руками, только взгляд ее стал по-звериному жестким.
— Ну, Деодат, держись, я прикажу завтра скормить твой язык собакам, — в гневе пообещал папа.
— Вы только изувечите верного слугу, но избавитесь ли вы от наваждения, в плену которого пребываете уже десять лет? Говорят, вы были вполне умным и добродетельным юношей, пока не навестили ведьму на острове Искья. Что такого сотворила она с вами, превратив вас в слугу Ада?
— Кто захочет узнать это, в ту же минуту умрет. Готовы ли вы заплатить жизнью за мой секрет?
— Нет. Живите с ним и продолжайте им губить душу.
— Невозможно загубить то, что уже загублено без возврата.
— Бог милостив, Ваше Святейшество.
Иоанн решил подобраться к жертве с другого фланга.
— Расскажите мне о вашем муже, Стефания. Вы спешно повенчались с ним, чтобы не достаться мне. Каково же это, избежать разового поругания, но всю жизнь затем отдаваться мужчине, которого не любишь?
— Мессер Орсини благородный человек и заслуживает уважения. Да, вы правы, я не любила его, когда соглашалась обвенчаться с ним, но с тех самых пор мое мнение о нем только улучшается. Представьте, у нас по сию пору не было с ним близости. Я не желала, а он не настаивал.
Не найдя что сказать, Иоанн сел рядом с ней и вздохнул. Во взгляде на него у Стефании на сей раз промелькнуло нечто вроде сочувствия.
— Несчастный, — сказала она, — сколько бед ты натворил своей страстью, сколько добрых дочерей Евы от тебя пострадало.
— Если бы только это, — печально усмехнулся папа. — На моей душе есть грехи потяжелее прелюбодейства.
— Я догадывалась.
— Навряд ли ты догадывалась, что это касается обоих твоих родителей.
Стефания вздрогнула.
— Да, знай, я виновен в смерти твоей матери. Я нашел ее в одном из тосканских монастырей. Я не хотел ее убивать, это вышло случайно, но мы поссорились, я в гневе толкнул ее, и она разбила голову о распятие наподобие того, что стоит у тебя в молельне. Я виновен также в гибели твоего отца, ведь именно я подстроил ему западню во время похода в Южную Лангобардию.
— Зачем? Что такого мои родители сделали тебе?
— Не мне. Ей.
— Святое Небо!
— Во время встречи на острове Искья она рассказала мне, что еще ваш дед взял ее насильно и мой отец явился плодом этого преступления.
— Этого не может быть!
— Мой отец перед смертью подтвердил это. Далее уже твои родители, когда моя нонна лишилась власти в Риме и была сослана на остров, хотели убить ее, но боялись гнева моего отца. Тогда они подослали людей, которые изнасиловали ее, и у нее родился мальчик, которому дали имя Деодат. Скажи, ты все еще считаешь, что у нее не было повода ненавидеть вас?
— Ну хорошо, допустим, действительно имела. Но ведь ты рассчитался с ее непосредственными оскорбителями, хотя и поступил как корсиканский рыбак, а не глава Святой Церкви. Чего ты хочешь уже от нас, почему пришел этой ночью, чем именно я провинилась перед тобой?
— Постой, но разве не твои братья поддержали Оттона? Разве не они приветствовали узурпатора Льва?
— А как они могли относиться к тебе, когда ты отобрал их тускулумский замок и сослал в Террачину?
— У тебя на все, гляжу, есть ответ.
— Просто когда между фамилиями существует давняя неприязнь, то, как правило, очень скоро забываются ее первоистоки, и наличие вины одних перед другими обуславливается лишь принадлежностью к враждебной фамилии.
— Интересно, что на такие слова отвечали тебе братья?
— До сего дня примерно то, что и Ваше Святейшество. Но ведь кто-то же должен сделать шаг навстречу. Может, этот шаг сделаем сегодня мы?
Иоанн до боли сжал себе пальцами виски.
— Тупик какой-то, — сказал он, — необъяснимый тупик, в который мы подчас загоняем себя сами. Почему мы не смогли объясниться с тобой ранее? Не смогли найти слова, которые слышим сейчас?
— Наши родители были мудрее нас. Твой отец, великий принцепс, несмотря ни на что смог жить в дружбе с моими родителями. И заметь, это были лучшие годы для Рима. А что теперь?
— Да, теперь враг у ворот нашего города, и только чудо спасет нас, — вздохнул папа.
— Хорошо, что ты это понимаешь. Но, говоря так, ты печешься больше о городе или о себе, Октавиан? Скажи честно!
— Я буду честен, я пекусь о себе. Но ведь любому свойственен страх за свою жизнь, неважно, клоп ли ты постельный или же епископ Рима.
— А если тебе предложат жизнь и достаток в обмен на согласие отречься от сана, ты примешь такое предложение? Я говорю сейчас абсолютно серьезно.
— Ну, для начала скажу тебе, что случаев добровольного отречения от сана в истории Римской церкви еще не было.
— Но такая возможность предусмотрена законом.
Говоря это, правы были оба. Первый случай отречения состоится только три с лишним века спустя, и сам факт отречения станет прямым следствием того неожиданного выбора, на который сподобится римский конклав. Будучи не в состоянии выбрать папу в течение двух лет, кардиналы остановят свой выбор на монахе-аскете Пьетро ди Морроне. Тот от такого подарка судьбы даже попытается сбежать, но все же согласится принять тиару под именем Целестина Пятого и во время недолгого понтификата придет в ужас от нравов, царящих в высших сферах римского духовенства. Очень скоро папа Целестин в собственной спальне начнет слышать чей-то проникновенный голос, идущий из каминной трубы и настойчиво требующий от него отречься от сана. Впоследствии выяснится, что голос этот принадлежал его будущему преемнику на Святом престоле , но не в меру впечатлительному Целестину этого окажется достаточным, чтобы подписать буллу об отречении менее чем через полгода после интронизации. Текст буллы составил тот самый изобретательный шептун, который даже после своего избрания не оставил в покое экс-папу, а заточил пользовавшегося народной любовью Целестина в тюрьму и, не исключено, приказал для верности удавить.
Следующий случай добровольного отречения произойдет уже с папой Григорием Двенадцатым , когда понадобится пресечь спонтанное размножение Их Святейшеств по всей Европе, в результате чего, на момент отречения Григория, в мире будут существовать сразу три человека, претендующих на то чтобы именоваться Викарием Иисуса Христа. И наконец, третий случай отречения заимеет место уже в наши дни, когда папские регалии по состоянию здоровья сложит с себя Бенедикт Шестнадцатый . Отметим, что при всей искренней добровольности его жеста в который раз не обойдется без мистики. В день, когда Бенедикт заявит об отречении, молния ударит в собор Святого Петра .
Пока мы углублялись в исторический экскурс, в келье аббатисы собеседники не проронили ни слова. Косвенно это свидетельствовало, что Иоанн серьезно отнесся к предложению Стефании, ибо, как он сам подметил только что, перспективы предстоящей борьбы с Оттоном вырисовывались не слишком радужными.
— Нет, милая Стефания, — прервав тишину, вздохнул папа, — все уже зашло слишком далеко. Любой, даже самый сильный в мире сем может попасть в положение, в котором от него уже мало что зависит. Ему только на первых порах кажется, что это он ведет хитрую политику и движет судьбами, но наступает час, и уже эта политика начинает им вертеть словно куклой. Это как осмелиться вступить в горную реку. Решение о том, сделать шаг в воду или не сделать, вроде бы полностью за подобным смельчаком, но далее уже река начинает управлять им, и чем дальше смельчак погружается в нее, тем стремительнее он теряет контроль над собственными действиями, и наконец наступает миг, когда он уже полностью во власти реки. Вот и я сейчас чувствую, что попал в какой-то водоворот, из которого не вырваться, что уже эта стихия воды управляет мной и заставляет делать то, что я не хочу, и я ясно вижу приближение решающего часа. Я бодрюсь на людях, но уже вторую неделю не могу нормально спать, я просыпаюсь среди ночи от внезапной боли в органах, как будто кто-то невидимый наносит мне удар за ударом, в лицо, в живот, в пах. Подчас я зажигаю свечи и шарю по углам, пытаясь найти своего врага, но никогда никого не нахожу.
— Это ли не знак вам принять решение?! Отрекитесь же от сана и положитесь на милость Божью. Вы не пропащий человек.
— Благодарю вас, милая Стефания, очаровательный мой враг и обольститель.
— Я не враг тебе, Октавиан. Еще днем была тебе врагом, но не сейчас.
— Не враг? Это правда? Могу ли я просить тебя тогда о поцелуе? Единственном поцелуе от тебя?
