А я был тем, кто когда-то первым общался с этой конторой, согласовывал договор и всё такое прочее. Теперь же эта контора почему-то начала морозиться, не отвечать на звонки и имейлы, и Регине были позарез нужны дополнительные контакты, по которым можно к ним обратиться. Я с удовольствием ей помог, скинул телефоны пары человек из той фирмы, с которыми был на связи. Регина сказала, что просто не знает, как меня благодарить, и я, к собственному удивлению, практически вынудил её согласиться сходить вместе в кафе в ближайшую субботу. Мы очень тепло распрощались.
Закончив этот разговор, я вдруг испытал два чувства. Мне было очень приятно, что я смог помочь Регине, и мысль о будущем свидании грела душу и необыкновенно вдохновляла. А второе чувство было каким-то болезненно-грустным. Я прислушался к нему и понял: как ни странно, я очень скучаю по своей прежней офисной жизни. Стоило на несколько минут вернуться к старым деловым вопросам, и я осознал, как мне этого не хватает. Может, это и не самая увлекательная работа в мире, но мне она нравилась, я неплохо с ней справлялся. И я по ней скучаю. И по работе, и по коллегам, и по дрянному кофе из офисной кофе-машины, под который мы так душевно сплетничали и подшучивали друг над другом. Я рад был бы увидеть сейчас даже Феликса, перекинуться с ним парой фраз!
Совершив это неожиданное открытие, я стал собираться в город. Мой взгляд упал на куртку, свёрнутую кулём и лежащую на письменном столе. В ней же до сих пор лежит барстучье золото! Я аккуратно развернул свёрток и пересыпал монеты в ящик письменного стола. Потом подумал, вытащил этот ящик и понёс его Конраду Ивановичу.
— Вы хотели посмотреть на клад, — напомнил я старику.
— Ага, ага, — потёр он руки. — Ну-ка, давайте взглянем на вашу добычу.
Конрад Иванович взял у меня ящик и стал перебирать монеты с детским увлечением, словно ребёнок, который разбирает на пляже ракушки, стёклышки, обточенные морем, и разноцветные камушки.
— Да, именно так я и полагал. Восемнадцатый век, скорее всего — первая половина. Но есть монетки и из семнадцатого. Немцы народ бережливый, накопления в семьях могли лежать десятилетиями…
— Я хотел с вами посоветоваться, — сказал я. — Как мне лучше предложить всё это дело антиквару? Оптом или в розницу — по одной, по две монетки.
Конрад Иванович посмотрел на меня, и было видно, что к финансовой стороне вопроса он совершенно равнодушен.
— Знаете, Кирилл… Я бы рекомендовал вам честно обсудить это с самим владельцем лавки. Он из наших, вы можете быть с ним вполне откровенны обо всём, в том числе и о происхождении этого клада. А вам для чего-то нужна сейчас крупная сумма денег? Вы планируете большую покупку?
Он задал эти вопросы с такой обезоруживающей наивностью, с такой простотой… Мне даже стало немного совестно, что я выгляжу каким-то корыстным барыгой.
— Нет, не планирую. Но… просто мне этот антиквариат не нужен. А вот для знатоков, для коллекционеров, это, наверное, что-то очень желанное…
— Обсудите это с сейтоном.
Именно так я и поступил. В тот же день я приехал в город, явился в уже знакомый магазин и рассказал антиквару о том, что у меня появилось. Заодно предъявил ему пяток монет, которые выбрал наугад из всей кучи. Он их тщательно рассмотрел в свою гигантскую лупу, оценил, каждую по-разному, и тут же расплатился со мной. Насчёт остальной части клада он сказал, что хотел бы увидеть всё сразу, провести тщательную экспертизу, а затем всё выкупить у меня — сразу или постепенно, в зависимости от общей стоимости. Я пообещал, что приеду на днях и привезу ему сразу всё.
Из магазина я вышел, став богаче почти на сто тысяч рублей. И это подтолкнуло меня сделать звонок, который я давно откладывал. Я набрал Наташку. Перед этим я пообещал себе, что буду спокоен, как удав под транквилизаторами, и никакие её подколки и наезды меня не достанут. В это трудно поверить, но именно так и прошёл наш разговор. Она, разумеется, первым делом поинтересовалась алиментами, а я удивил её, пообещав отдать всё наличкой уже завтра, когда приеду повидаться с Андрюхой. Потом я постарался узнать подробности ситуации с кредитом за машину, но она то ли не хотела, то ли не могла дать мне внятную информацию. Я сделал простой вывод: нужно ехать к приставам и узнавать всё у них. Закончили разговор мы на удивление мирно и вежливо, я остался крайне доволен собой. А вот в голосе Наташки читалось разочарование от того, что скандала не получилось.
Значит, надо ехать в службу судебных приставов. Для меня визиты в любые госучреждения всегда были разновидностью пытки. Поэтому я очень обрадовался, когда загуглил, где эти госколлекторы расположены, и узнал, что у них только два приёмных дня в неделю. Ближайший из них был понедельник, и я с чистой совестью отложил эту поездку.
Посмотрев на удивительно малооблачное ноябрьское небо, решил немного пройтись пешком, подышать прохладным осенним воздухом. Путь мой лежал с Северной горы в центр — вдоль улицы Горького. Это были родные места, где прошло моё детство. Проходя мимо маминого дома, я уже почти решил внезапно наведаться к маме в гости. Но в последний момент передумал: она больше испугается моего неожиданного визита, чем обрадуется ему. А потом начнёт у меня выпытывать: что с работой? Что с жильём? Как отношения с Наташкой? Нет, я сейчас не был готов к этому разговору. Всё равно мы увидимся с ней завтра: я приведу к ней Андрюху, как обычно. Поэтому я кинул последний взгляд на до боли знакомые стены из красно-бурого кирпича и прошёл мимо.
Я шагал тем же маршрутом, которым ходил в школу. И невольно сравнивал свои детские воспоминания с тем, что видел сегодня. Липы те же самые, а вот трамвайных рельсов больше нет, убрали. И высотки этой тогда ещё не было…
С таким горьковато-сладостным чувством ностальгии в душе я сам не заметил, как дошёл до Центрального рынка. В павильоне, где продавали сыры, у меня просто глаза разбежались — от разнообразия и от цен. Хотя ценники стыдливо называли стоимость за сто граммов, мне несложно было умножить число на десять и обалдеть от получившегося результата. Но с деньгами, вырученными за барстучье золото, мне было грех жадничать. Поэтому я накупил полдюжины сортов разных горгонзол и камамберов, ориентируясь исключительно на интенсивность запаха. Как ни настаивали продавцы, я так и не решился попробовать ни один из этих сыров.
После рынка я хотел сразу поехать к Конраду Ивановичу, но ноги почему-то сами понесли меня к бывшему офису. Я сам не заметил, как уже шёл по знакомой рябиновой аллее, в конце которой располагалось место моей бывшей работы. Взгляд зацепился за ту самую скамейку, на которой состоялась моя беседа с колдуном — странное событие, разделившее мою жизнь на до и после. Я подошёл к этой скамейке, которая, как обычно, пустовала, постоял пару минут, присел. Сунул руку в карман, и в неё уже привычно легли чётки. Это ощущение тёплых круглых бусин в пальцах как-то успокаивало меня, прогоняло мрачные мысли, помогало сосредоточиться.
Я думал о том, где и как мне искать похитителя моей удачи. Имени его я не знаю. Никаких его контактов у меня нет, фото нет. Вряд ли он живёт где-то рядом: слишком чужеродно он смотрелся в этом районе. Единственная зацепка, которая у меня есть, — его род занятий, так сказать. Он — буртан, или, если перевести на маглский, — колдун. Значит, он должен вращаться в кругах всех «бодрствующих», причастных к потаённой стороне жизни. Сам я пока не особо вхож в эти круги. Все, кого я знаю из таких людей, — это Конрад Иванович и Олеся. Ну, ещё, возможно, антиквар, у которого я опять забыл спросить имя-отчество. Значит — что? Значит, надо расширять круг знакомств в этой среде. Нужно попасть на какую-то тусовку, какое-то мероприятие, где они собираются в большом количестве. Должны ведь у них быть какие-то шабаши, или языческие мессы, или как это правильно называется? Надо напроситься туда, заняться, так сказать, мистическим нетворкингом.
Приняв такое решение, я уже собрался встать и уйти, но вдруг услышал, как кто-то подошёл сзади и встал у меня за спиной. Сердце радостно подпрыгнуло! Неужели мироздание услышало меня, и там стоит тот, о ком я только что думал? Мне на плечо легла лёгкая рука. Я повернулся, увидел, что она унизана серебряными кольцами, и испытал лёгкое разочарование. Мне сразу стало понятно, чья эта рука.
— Здравствуйте, Кирилл!
— Здравствуйте, Ядвига Брониславовна!
Она обошла скамейку и присела рядом.
— Надеюсь, вы не держите на меня зла? — спросила она, и по тону было понятно, что это не дежурная вежливость. Для неё это действительно было важно.
— За что мне на вас злиться? Я от вас видел только хорошее, — улыбнулся я, но, подозреваю, улыбка получилась не самая лучезарная.
— Я тоже так думаю, — саркастически согласилась Баба Яга. Но тут же снова перешла на задушевный тон:
— Вы мне всегда были симпатичны, Кирилл. Я пыталась отстоять вас перед Августом, но…
Она замолчала и посмотрела на меня с явным сочувствием.
— Но что?
— Понимаете, Кирилл… У меня сложилось такое впечатление, что он рассердился на вас не из-за презентации и не из-за вашей трудовой дисциплины…
— А из-за чего?
— Точно не знаю, — громким шёпотом ответила Баба Яга. — Но мне показалось — это что-то личное.
— Личное? Какое у него может быть ко мне «личное»? Где я — и где он!
— Не знаю, Кирилл, не знаю… Но я сделала для вас всё, что могла.
— Не сомневаюсь, Ядвига Брониславовна. И очень вам за это благодарен.
— Если бы не Август, я бы с радостью приняла вас обратно. Вы уже трудоустроились где-то?
В ответ я напустил туману, но заверил, что у меня всё благополучно и беспокоиться обо мне не стоит. На этом мы закончили разговор, и она отправилась в офис, а я — в сторону ближайшей автобусной остановки.
Когда я добрался до дома Конрада Ивановича, меня поджидал сюрприз. Около калитки стоял угрюмый чёрный джип, лакированный, похожий на гигантского жука-носорога. А когда я зашёл в дом, из зала на первом этаже вышла Олеся.
— Привет! — сказала она мне вполне дружелюбно.
— Привет. Какими судьбами здесь? — спросил я, вешая куртку на крючок.
Девушка была одета в обтягивающие серые джинсы и пушистый лавандовый свитер оверсайз. На ногах у неё были мягкие тапочки с пушистыми помпонами. Весь её вид создавал впечатление мягкости и уюта и совсем не был похож на ту колючую девочку-подростка, с которой я познакомился несколько дней назад. В перепачканных землёй руках Олеся держала цветочный горшок с каким-то очень странным экзотическим растением. Разлапистые красноватые листья у него имели сложную форму и ажурные внутренние вырезы.
— Дедушку заехала проведать, — ответила Олеся на мой вопрос.
— А чей это джип у калитки?
— Мой.
Видимо, глаза у меня настолько вылезли из орбит, что Олеся поспешила исправиться:
— В смысле, папин.
— Понятно. А то я уж подумал, что ты гаишникам показываешься в образе сорокалетней тётки.
Олеся хитро улыбнулась.
— В принципе, это было бы несложно. Но папа сказал, что до восемнадцати мне машины не видать, — она вздохнула.
— Ну потерпи уж несколько месяцев.
— Попробую, — хмыкнула она.
Со второго этажа донеслись голоса, которые явно общались на повышенных тонах. Слов было не разобрать, но тон был весьма раздражённый. Я поднял глаза к потолку, потом вопросительно посмотрел на Олесю. Она опять вздохнула.
— Папа с дедом ругаются.
— Семейные разборки?
— Не совсем. Скорее, деловые. Но не вникай, ты мимо всех этих дел.
Я и не собирался вникать, мне хватало собственных проблем с лихвой. Пока тут гремят эти семейные бури, я решил затаиться в своей комнате, а потом пойду подкупать каука пахучими подношениями. Но Олеся не позволила мне тихонько ускользнуть. Едва я ступил на лестницу, как она меня окликнула:
— Кирилл!
В голосе у неё была совсем непривычная для неё просительность, даже робость. Я обернулся.
— Дедушка говорил, что у тебя… что ты… в общем, ты привёл в дом барстука.
— Есть такое, — вздохнул я.
— А можно на него посмотреть? — очень по-детски спросила Олеся. — Я их никогда не видела.
— Да без проблем.
И она стала подниматься вместе со мной. Но до моей комнаты мы дойти не успели. Едва мы добрались до второго этажа, как вдруг резко распахнулась дверь и из спальни Конрада Ивановича вышел незнакомый мне мужчина. Выглядел он очень солидно: в дорогом костюме, при галстуке, с бородой, явно подстриженной в дорогом барбер-шопе. На красивом, хотя и немного хищном лице мужчины читалась крайняя степень раздражения.
— С-старый ос-с-ёл! — прошипел он, захлопнув за собой ни в чём не повинную дверь. А потом заметил меня, и его лицо сделалось ещё мрачнее.
Ты хочешь мёду, сын? — так жала не страшись;
Венца победы? — смело к бою!
Ты перлов жаждешь? — так спустись
На дно, где крокодил зияет под водою.
Батюшков
— Здрасьте, — попытался я быть вежливым. Но ответного приветствия не дождался. Мужчина обратился к Олесе и заговорил так, словно меня здесь нет.
— Так значит, это и есть тот новоиспечённый лигуссон?
Последнее слово мне было незнакомо, поэтому я не знал: обижаться на него или гордиться.
— Да, это он, — сказала она. — Его зовут Кирилл.
Потом она повернулась ко мне:
— А это — мой папа, Глеб Генрихович.
— Очень приятно, — на автомате пробормотал я. Глеб Генрихович смерил меня неприязненным взглядом, сухо кивнул и направился к лестнице.
— Я принесу дары Аушауту и уеду, — бросил он через плечо. — Ты со мной?
— Нет, я останусь поболтать с дедушкой. Потом приеду на автобусе.
— Как знаешь. У меня нет времени ждать.
И он быстро спустился по лестнице.
— Он всегда такой… суровый? — поинтересовался я.
— Не бери в голову. Просто из-за… болезни дедушки возникли некоторые сложности.
— Финансовые?
— Нет, — усмехнулась Олеся. — Скорее, скажем так, семейно-социальные.
— А кто такой Аушаут?
— М-м-м… Местный аналог Асклепия. Бог здоровья и медицины.
— А кем меня твой папа обозвал?
— Лигуссоном. Это жрец-предсказатель, толкователь воли богов. Так ты покажешь барстука, или так и будешь перед дверью топтаться?
Я сделал загадочное лицо и ответил.
— Показать-то я, конечно, могу… Только вот — за просмотр деньги платят!
Олеся удивлённо подняла свои беличьи брови.
— Да-да! А ты как думала? Но только в нашем случае платит не тот, кто смотрит, а кто показывает.
Я достал из кошелька пятитысячную купюру и протянул Олесе:
— Спасибо!
— Не поняла, — она не спешила забирать reg.he.
— Это ведь ты мне тогда в больнице деньги в карман подсунула.
— Меня дед попросил, — не стала отрицать Олеся.
— Спасибо большое! Они меня тогда здорово выручили. Но сейчас я возвращаю долг, — я притворно нахмурился. — Иначе барстука не покажу!
— Ла-адно! — Олеся выдернула у меня купюру и спрятала в карман. Я распахнул дверь и пропустил её вперёд.
— Глапп, не пугайся, это… — начал я говорить у неё из-за плеча, но осёкся, потому что увидел очень странную картину. Мой личный барстук висел вниз головой, от падения его удерживал край куртки, застрявший в ящике письменного стола. Глапп вяло подёргивался, пытаясь освободиться, но у него ничего не получалось.
— Это что за пердюмонокль? — громко удивился я и поспешил высвободить барстука из этой странной ловушки.
Закончив этот разговор, я вдруг испытал два чувства. Мне было очень приятно, что я смог помочь Регине, и мысль о будущем свидании грела душу и необыкновенно вдохновляла. А второе чувство было каким-то болезненно-грустным. Я прислушался к нему и понял: как ни странно, я очень скучаю по своей прежней офисной жизни. Стоило на несколько минут вернуться к старым деловым вопросам, и я осознал, как мне этого не хватает. Может, это и не самая увлекательная работа в мире, но мне она нравилась, я неплохо с ней справлялся. И я по ней скучаю. И по работе, и по коллегам, и по дрянному кофе из офисной кофе-машины, под который мы так душевно сплетничали и подшучивали друг над другом. Я рад был бы увидеть сейчас даже Феликса, перекинуться с ним парой фраз!
Совершив это неожиданное открытие, я стал собираться в город. Мой взгляд упал на куртку, свёрнутую кулём и лежащую на письменном столе. В ней же до сих пор лежит барстучье золото! Я аккуратно развернул свёрток и пересыпал монеты в ящик письменного стола. Потом подумал, вытащил этот ящик и понёс его Конраду Ивановичу.
— Вы хотели посмотреть на клад, — напомнил я старику.
— Ага, ага, — потёр он руки. — Ну-ка, давайте взглянем на вашу добычу.
Конрад Иванович взял у меня ящик и стал перебирать монеты с детским увлечением, словно ребёнок, который разбирает на пляже ракушки, стёклышки, обточенные морем, и разноцветные камушки.
— Да, именно так я и полагал. Восемнадцатый век, скорее всего — первая половина. Но есть монетки и из семнадцатого. Немцы народ бережливый, накопления в семьях могли лежать десятилетиями…
— Я хотел с вами посоветоваться, — сказал я. — Как мне лучше предложить всё это дело антиквару? Оптом или в розницу — по одной, по две монетки.
Конрад Иванович посмотрел на меня, и было видно, что к финансовой стороне вопроса он совершенно равнодушен.
— Знаете, Кирилл… Я бы рекомендовал вам честно обсудить это с самим владельцем лавки. Он из наших, вы можете быть с ним вполне откровенны обо всём, в том числе и о происхождении этого клада. А вам для чего-то нужна сейчас крупная сумма денег? Вы планируете большую покупку?
Он задал эти вопросы с такой обезоруживающей наивностью, с такой простотой… Мне даже стало немного совестно, что я выгляжу каким-то корыстным барыгой.
— Нет, не планирую. Но… просто мне этот антиквариат не нужен. А вот для знатоков, для коллекционеров, это, наверное, что-то очень желанное…
— Обсудите это с сейтоном.
Именно так я и поступил. В тот же день я приехал в город, явился в уже знакомый магазин и рассказал антиквару о том, что у меня появилось. Заодно предъявил ему пяток монет, которые выбрал наугад из всей кучи. Он их тщательно рассмотрел в свою гигантскую лупу, оценил, каждую по-разному, и тут же расплатился со мной. Насчёт остальной части клада он сказал, что хотел бы увидеть всё сразу, провести тщательную экспертизу, а затем всё выкупить у меня — сразу или постепенно, в зависимости от общей стоимости. Я пообещал, что приеду на днях и привезу ему сразу всё.
Из магазина я вышел, став богаче почти на сто тысяч рублей. И это подтолкнуло меня сделать звонок, который я давно откладывал. Я набрал Наташку. Перед этим я пообещал себе, что буду спокоен, как удав под транквилизаторами, и никакие её подколки и наезды меня не достанут. В это трудно поверить, но именно так и прошёл наш разговор. Она, разумеется, первым делом поинтересовалась алиментами, а я удивил её, пообещав отдать всё наличкой уже завтра, когда приеду повидаться с Андрюхой. Потом я постарался узнать подробности ситуации с кредитом за машину, но она то ли не хотела, то ли не могла дать мне внятную информацию. Я сделал простой вывод: нужно ехать к приставам и узнавать всё у них. Закончили разговор мы на удивление мирно и вежливо, я остался крайне доволен собой. А вот в голосе Наташки читалось разочарование от того, что скандала не получилось.
Значит, надо ехать в службу судебных приставов. Для меня визиты в любые госучреждения всегда были разновидностью пытки. Поэтому я очень обрадовался, когда загуглил, где эти госколлекторы расположены, и узнал, что у них только два приёмных дня в неделю. Ближайший из них был понедельник, и я с чистой совестью отложил эту поездку.
Посмотрев на удивительно малооблачное ноябрьское небо, решил немного пройтись пешком, подышать прохладным осенним воздухом. Путь мой лежал с Северной горы в центр — вдоль улицы Горького. Это были родные места, где прошло моё детство. Проходя мимо маминого дома, я уже почти решил внезапно наведаться к маме в гости. Но в последний момент передумал: она больше испугается моего неожиданного визита, чем обрадуется ему. А потом начнёт у меня выпытывать: что с работой? Что с жильём? Как отношения с Наташкой? Нет, я сейчас не был готов к этому разговору. Всё равно мы увидимся с ней завтра: я приведу к ней Андрюху, как обычно. Поэтому я кинул последний взгляд на до боли знакомые стены из красно-бурого кирпича и прошёл мимо.
Я шагал тем же маршрутом, которым ходил в школу. И невольно сравнивал свои детские воспоминания с тем, что видел сегодня. Липы те же самые, а вот трамвайных рельсов больше нет, убрали. И высотки этой тогда ещё не было…
С таким горьковато-сладостным чувством ностальгии в душе я сам не заметил, как дошёл до Центрального рынка. В павильоне, где продавали сыры, у меня просто глаза разбежались — от разнообразия и от цен. Хотя ценники стыдливо называли стоимость за сто граммов, мне несложно было умножить число на десять и обалдеть от получившегося результата. Но с деньгами, вырученными за барстучье золото, мне было грех жадничать. Поэтому я накупил полдюжины сортов разных горгонзол и камамберов, ориентируясь исключительно на интенсивность запаха. Как ни настаивали продавцы, я так и не решился попробовать ни один из этих сыров.
После рынка я хотел сразу поехать к Конраду Ивановичу, но ноги почему-то сами понесли меня к бывшему офису. Я сам не заметил, как уже шёл по знакомой рябиновой аллее, в конце которой располагалось место моей бывшей работы. Взгляд зацепился за ту самую скамейку, на которой состоялась моя беседа с колдуном — странное событие, разделившее мою жизнь на до и после. Я подошёл к этой скамейке, которая, как обычно, пустовала, постоял пару минут, присел. Сунул руку в карман, и в неё уже привычно легли чётки. Это ощущение тёплых круглых бусин в пальцах как-то успокаивало меня, прогоняло мрачные мысли, помогало сосредоточиться.
Я думал о том, где и как мне искать похитителя моей удачи. Имени его я не знаю. Никаких его контактов у меня нет, фото нет. Вряд ли он живёт где-то рядом: слишком чужеродно он смотрелся в этом районе. Единственная зацепка, которая у меня есть, — его род занятий, так сказать. Он — буртан, или, если перевести на маглский, — колдун. Значит, он должен вращаться в кругах всех «бодрствующих», причастных к потаённой стороне жизни. Сам я пока не особо вхож в эти круги. Все, кого я знаю из таких людей, — это Конрад Иванович и Олеся. Ну, ещё, возможно, антиквар, у которого я опять забыл спросить имя-отчество. Значит — что? Значит, надо расширять круг знакомств в этой среде. Нужно попасть на какую-то тусовку, какое-то мероприятие, где они собираются в большом количестве. Должны ведь у них быть какие-то шабаши, или языческие мессы, или как это правильно называется? Надо напроситься туда, заняться, так сказать, мистическим нетворкингом.
Приняв такое решение, я уже собрался встать и уйти, но вдруг услышал, как кто-то подошёл сзади и встал у меня за спиной. Сердце радостно подпрыгнуло! Неужели мироздание услышало меня, и там стоит тот, о ком я только что думал? Мне на плечо легла лёгкая рука. Я повернулся, увидел, что она унизана серебряными кольцами, и испытал лёгкое разочарование. Мне сразу стало понятно, чья эта рука.
— Здравствуйте, Кирилл!
— Здравствуйте, Ядвига Брониславовна!
Она обошла скамейку и присела рядом.
— Надеюсь, вы не держите на меня зла? — спросила она, и по тону было понятно, что это не дежурная вежливость. Для неё это действительно было важно.
— За что мне на вас злиться? Я от вас видел только хорошее, — улыбнулся я, но, подозреваю, улыбка получилась не самая лучезарная.
— Я тоже так думаю, — саркастически согласилась Баба Яга. Но тут же снова перешла на задушевный тон:
— Вы мне всегда были симпатичны, Кирилл. Я пыталась отстоять вас перед Августом, но…
Она замолчала и посмотрела на меня с явным сочувствием.
— Но что?
— Понимаете, Кирилл… У меня сложилось такое впечатление, что он рассердился на вас не из-за презентации и не из-за вашей трудовой дисциплины…
— А из-за чего?
— Точно не знаю, — громким шёпотом ответила Баба Яга. — Но мне показалось — это что-то личное.
— Личное? Какое у него может быть ко мне «личное»? Где я — и где он!
— Не знаю, Кирилл, не знаю… Но я сделала для вас всё, что могла.
— Не сомневаюсь, Ядвига Брониславовна. И очень вам за это благодарен.
— Если бы не Август, я бы с радостью приняла вас обратно. Вы уже трудоустроились где-то?
В ответ я напустил туману, но заверил, что у меня всё благополучно и беспокоиться обо мне не стоит. На этом мы закончили разговор, и она отправилась в офис, а я — в сторону ближайшей автобусной остановки.
Когда я добрался до дома Конрада Ивановича, меня поджидал сюрприз. Около калитки стоял угрюмый чёрный джип, лакированный, похожий на гигантского жука-носорога. А когда я зашёл в дом, из зала на первом этаже вышла Олеся.
— Привет! — сказала она мне вполне дружелюбно.
— Привет. Какими судьбами здесь? — спросил я, вешая куртку на крючок.
Девушка была одета в обтягивающие серые джинсы и пушистый лавандовый свитер оверсайз. На ногах у неё были мягкие тапочки с пушистыми помпонами. Весь её вид создавал впечатление мягкости и уюта и совсем не был похож на ту колючую девочку-подростка, с которой я познакомился несколько дней назад. В перепачканных землёй руках Олеся держала цветочный горшок с каким-то очень странным экзотическим растением. Разлапистые красноватые листья у него имели сложную форму и ажурные внутренние вырезы.
— Дедушку заехала проведать, — ответила Олеся на мой вопрос.
— А чей это джип у калитки?
— Мой.
Видимо, глаза у меня настолько вылезли из орбит, что Олеся поспешила исправиться:
— В смысле, папин.
— Понятно. А то я уж подумал, что ты гаишникам показываешься в образе сорокалетней тётки.
Олеся хитро улыбнулась.
— В принципе, это было бы несложно. Но папа сказал, что до восемнадцати мне машины не видать, — она вздохнула.
— Ну потерпи уж несколько месяцев.
— Попробую, — хмыкнула она.
Со второго этажа донеслись голоса, которые явно общались на повышенных тонах. Слов было не разобрать, но тон был весьма раздражённый. Я поднял глаза к потолку, потом вопросительно посмотрел на Олесю. Она опять вздохнула.
— Папа с дедом ругаются.
— Семейные разборки?
— Не совсем. Скорее, деловые. Но не вникай, ты мимо всех этих дел.
Я и не собирался вникать, мне хватало собственных проблем с лихвой. Пока тут гремят эти семейные бури, я решил затаиться в своей комнате, а потом пойду подкупать каука пахучими подношениями. Но Олеся не позволила мне тихонько ускользнуть. Едва я ступил на лестницу, как она меня окликнула:
— Кирилл!
В голосе у неё была совсем непривычная для неё просительность, даже робость. Я обернулся.
— Дедушка говорил, что у тебя… что ты… в общем, ты привёл в дом барстука.
— Есть такое, — вздохнул я.
— А можно на него посмотреть? — очень по-детски спросила Олеся. — Я их никогда не видела.
— Да без проблем.
И она стала подниматься вместе со мной. Но до моей комнаты мы дойти не успели. Едва мы добрались до второго этажа, как вдруг резко распахнулась дверь и из спальни Конрада Ивановича вышел незнакомый мне мужчина. Выглядел он очень солидно: в дорогом костюме, при галстуке, с бородой, явно подстриженной в дорогом барбер-шопе. На красивом, хотя и немного хищном лице мужчины читалась крайняя степень раздражения.
— С-старый ос-с-ёл! — прошипел он, захлопнув за собой ни в чём не повинную дверь. А потом заметил меня, и его лицо сделалось ещё мрачнее.
Глава 14. Женщины и дети
Ты хочешь мёду, сын? — так жала не страшись;
Венца победы? — смело к бою!
Ты перлов жаждешь? — так спустись
На дно, где крокодил зияет под водою.
Батюшков
— Здрасьте, — попытался я быть вежливым. Но ответного приветствия не дождался. Мужчина обратился к Олесе и заговорил так, словно меня здесь нет.
— Так значит, это и есть тот новоиспечённый лигуссон?
Последнее слово мне было незнакомо, поэтому я не знал: обижаться на него или гордиться.
— Да, это он, — сказала она. — Его зовут Кирилл.
Потом она повернулась ко мне:
— А это — мой папа, Глеб Генрихович.
— Очень приятно, — на автомате пробормотал я. Глеб Генрихович смерил меня неприязненным взглядом, сухо кивнул и направился к лестнице.
— Я принесу дары Аушауту и уеду, — бросил он через плечо. — Ты со мной?
— Нет, я останусь поболтать с дедушкой. Потом приеду на автобусе.
— Как знаешь. У меня нет времени ждать.
И он быстро спустился по лестнице.
— Он всегда такой… суровый? — поинтересовался я.
— Не бери в голову. Просто из-за… болезни дедушки возникли некоторые сложности.
— Финансовые?
— Нет, — усмехнулась Олеся. — Скорее, скажем так, семейно-социальные.
— А кто такой Аушаут?
— М-м-м… Местный аналог Асклепия. Бог здоровья и медицины.
— А кем меня твой папа обозвал?
— Лигуссоном. Это жрец-предсказатель, толкователь воли богов. Так ты покажешь барстука, или так и будешь перед дверью топтаться?
Я сделал загадочное лицо и ответил.
— Показать-то я, конечно, могу… Только вот — за просмотр деньги платят!
Олеся удивлённо подняла свои беличьи брови.
— Да-да! А ты как думала? Но только в нашем случае платит не тот, кто смотрит, а кто показывает.
Я достал из кошелька пятитысячную купюру и протянул Олесе:
— Спасибо!
— Не поняла, — она не спешила забирать reg.he.
— Это ведь ты мне тогда в больнице деньги в карман подсунула.
— Меня дед попросил, — не стала отрицать Олеся.
— Спасибо большое! Они меня тогда здорово выручили. Но сейчас я возвращаю долг, — я притворно нахмурился. — Иначе барстука не покажу!
— Ла-адно! — Олеся выдернула у меня купюру и спрятала в карман. Я распахнул дверь и пропустил её вперёд.
— Глапп, не пугайся, это… — начал я говорить у неё из-за плеча, но осёкся, потому что увидел очень странную картину. Мой личный барстук висел вниз головой, от падения его удерживал край куртки, застрявший в ящике письменного стола. Глапп вяло подёргивался, пытаясь освободиться, но у него ничего не получалось.
— Это что за пердюмонокль? — громко удивился я и поспешил высвободить барстука из этой странной ловушки.
