А справа — не кот, не собачонка, не гигантская крыса и не морская свинка. Справа плёлся юный барстук по имени Глапп, который теперь перешёл в мою личную собственность. И хотя у меня появился персональный крепостной, барином я себя не чувствовал. Наоборот, я ощущал себя последним лохом, которого развели и кинули, как наивного колхозника, впервые приехавшего в большой город и в первом же подземном переходе нарвавшегося на напёрсточников.
Когда мы поднялись на крыльцо, Глапп вдруг заробел и застыл на месте. Мы с Мауделом зашли, а он всё топтался, не решаясь перешагнуть порог.
— Ты чего застрял, троттель? — довольно грубо спросил его каук.
— Я… это… — барстук смог выдавить из себя только эти два слова и замолчал.
— Боишься в дом человека зайти?
Лицо Глаппа, на котором и до этого застыло испуганное выражение, исказила гримаса настоящего ужаса. И он едва слышным шёпотом выдохнул:
— Не человека… Зиггона!
— Вот же айнфальтспинзель подземный! — заворчал каук, а потом заговорил совсем другим голосом — громким, распевным, с театральными подвываниями. — Я, Маудел, каук дома сего, от имени своего хозяина, герра Ауттума, даю тебе, барстук Глапп, право входить в дом сей и пребывать под его крышей бессчётное время!
Только после этого Глапп осторожно перенёс через порог одну ногу, обутую в какой-то самодельный башмак, осторожно поставил, поднял вторую ногу, но, перенося её через порог, зацепился полуоторванной подмёткой, потерял равновесие и упал лицом вниз.
— Я жив! — пискнул он, вставая и отряхиваясь.
— Какая жалость! — ядовито заметил Маудел и направился вглубь дома, но я его окликнул.
— Ну? — недовольно спросил каук.
— Слушай, Маудел, а что мне с ним делать-то? — спросил я и показал глазами на Глаппа.
— А я почём знаю? Это ведь ты с барстуками договор заключил. Ты и разбирайся теперь.
— Э-э-э… — Я растерялся от такого резкого ответа. Я ведь надеялся, что удастся сбагрить барстучонка Мауделу, передать, как говорится, с рук на руки, отправить под опеку старшего товарища. Надо хотя бы попытаться.
— Маудел, послушай! Ты же сам говорил, что барстуки — твои родственники. Как ты называл? Кузены? Вот и Глапп, получается, тебе не совсем чужой…
— Не-не-не! — каук решительно замотал головой. — Я их кузенами называл только в переносном смысле. Они — творение Пушкайта, а нас создал его брат Драсус. Поэтому на деле — никакая он мне не родня. Сам с ним возись.
И каук, как всегда, моментально исчез. Только что был здесь — и нет его. Я оглянулся на Глаппа, который перешагнул (точнее — перелетел) порог, но всё ещё стоял в дверях и переминался с ноги на ногу. Выражение лица у него было одновременно испуганное, растерянное и потрясённое. Наверное, у меня было бы такое же, если бы меня вознесли на Олимп и я, стоя в уголке, наблюдал бы, как Зевс, Гера, Гефест и Афродита вкушают за общим столом нектар и амброзию.
— Глапп! — позвал я своего крепостного, и барстук вздрогнул. — Иди за мной. Пойдём в комнату, где я живу.
Я двинулся к лестнице, но остановился, услышав у себя за спиной тоненький дрожащий голосок:
— Господин! Можно, я где-нибудь в подполе поселюсь? Или в подвале?
Я обернулся.
— Нет. Я живу на втором этаже. И ты, видимо, пока будешь жить со мной.
— Хорошо, господин, — обречённо согласился Глапп.
— Не называй меня «господин», Глапп. Зови меня Кирилл.
— Хорошо, Кирилл, — сказал Глапп, но моё имя он произнёс так, словно это какой-то титул.
Ступеньки лестницы были крутоваты даже для меня. Я помнил, что барстучонок нетвёрдо стоит на ногах, и поэтому велел ему идти первому. Сделал я это не зря: Глапп, явно не привыкший к лестницам, оступился раза четыре, и если бы я его не ловил, он бы наверняка что-нибудь себе сломал. Но мы всё же сумели добраться до моей комнаты. Там я кинул куртку с монетами на стол, уселся на кровать, а барстук по моему приглашению вскарабкался на стул и сел напротив меня. У меня появилась возможность внимательно его осмотреть.
Был он довольно странным существом. Если тот же Маудел напоминал человека, только уменьшенного в четыре раза, то Глапп больше походил на ожившую детскую игрушку. Огромные, как у лемура, тёмные глаза, маленький нос пуговкой, ножки и ручки, больше похожие на верёвочки. Но лицо было живое, подвижное, по его выражению все чувства Глаппа читались, словно в книге. Одет он был примерно так же, как остальные барстуки — колпак, куртка, штаны, штиблеты. Только куртка ему была слишком велика, и при ходьбе он путался в её полах. Штаны, казалось, состояли из одних заплат. Штиблеты просили каши. Надо будет наведаться в «Детский мир» и обновить барстучонку гардероб.
— Ну, рассказывай, дружище Глапп, почему остальные барстуки так хотели от тебя избавиться?
Глапп шмыгнул носом, глаза у него подозрительно заблестели. Ещё не хватало, чтобы он тут разревелся!
— Потому что я невезучий.
— Добро пожаловать в клуб! — попытался подбодрить его я, но Глапп явно меня не понял.
— Куда пожаловаться? — он непонимающе захлопал глазами.
— Я имею в виду, что я тоже невезучий. У меня удачу один буртан украл. Колдун такой. А с тобой что не так?
— Не знаю, — ответил Глапп и душераздирающе вздохнул.
— В чём твоё невезение проявляется?
— Я всё роняю. Ломаю. Всем всё порчу. Никакой от меня пользы, только вред один.
Было видно, что Глапп — существо затравленное до последней степени и его индекс самооценки измеряется отрицательным числом.
— Мне кажется, ты на себя наговариваешь, Глапп, — сказал я. — Мне вот ты пока никакого вреда не нанёс.
— Горшок я твой разбил, — ответил Глапп, глядя в пол.
— Да мне этот горшок и не нужен был. Я бы всё равно его выкинул. И разбил ты его не по своей вине. Тебя ваш старший толкнул. Этот… как его?
— Посдраупот, — подсказал барстук.
— Точно. Он.
Мы помолчали минуту: я не знал, о чём говорить. Глапп, видимо, не решался заговорить первым.
— Слушай, Глапп. Посдраупот и остальные ваши… барстуки, они хотя и отдали тебя мне, но ты не вещь. Ты мне не принадлежишь.
Глапп поднял глаза на меня, и лицо у него сделалось ещё более испуганным.
— Я хочу сказать, что ты свободен. Ты — свободная и независимая личность. Можешь жить как хочешь, где хочешь. Я тебе не хозяин. Ты не обязан жить со мной.
Барстук спрыгнул на пол, бухнулся на колени и уткнулся лбом в пол.
— Не прогоняй меня, господин! Куда же я пойду? Домой меня обратно не примут. А других мест, кроме как у нас под бузиной, я и не знаю.
Я наклонился, осторожно взял его под мышки и вернул на стул. Глапп оказался не тяжелее кошки. Лицо его было мокрым от слёз. Всё-таки разревелся…
— Глапп, ты меня не так понял. Я тебя не прогоняю. Просто я тебе не господин. Не хозяин. Но ты можешь жить со мной, если хочешь. Я ж не против.
— Не прогоняешь? — глазищи барстука аж засветились он восторга надежды.
— Конечно, нет.
— И мы будем жить тут? В доме зиггона?
— Ну… какое-то время — да.
— Ох! Да хранит тебя Пушкайт! — внезапно затараторил Глапп. — Да благословит Пушкайт этот прекрасный огромный дом! Да наполнит Пушкайт его кладовые мясом, сыром и пивом! Да не будет дом сей знать нужды!
Видимо, это была какая-то языческая молитва. Мне было любопытно узнать, кто такой Пушкайт и как он создал барстуков, если верить Мауделу. Но момент показался не очень подходящим для расспросов: Глапп явно был в эмоционально нестабильном состоянии.
Да и я был ненамного лучше. Во-первых, я дико хотел спать, потому что время было — три часа ночи. Во-вторых, общение с целой толпой гномов, получение клада и в довесок к нему персонального барстука — всё это порядком меня вымотало. Я чувствовал, что стоит мне щекой коснуться подушки, и я вырублюсь. Но сначала нужно было куда-то уложить Глаппа.
Я объяснил, что кровать у меня одна и придётся ему переночевать на полу. Барстука это совсем не смутило, он сказал, что вполне привык к этому. Я порылся по шкафам и комодам, нашёл запасное одеяло и соорудил нечто вроде гнезда для Глаппа под письменным столом. Тот очень быстро зарылся в него с головой. Только после этого я со спокойной совестью разделся и нырнул в свою постель. Стоило лишь закрыть глаза, как я моментально соскользнул в трясину сна.
Проснулся я довольно поздно, судя по тому, как светло было в комнате. Я лежал на спине, заложив руки под голову, и прислушивался к собственным ощущениям. Что-то меня тяготило, но я не сразу понял — что именно. Удивительно! Мне было некомфортно, потому что у меня не было ни одного неотложного дела! Нет, заморочек, конечно, имелось выше крыши. Нужно было договориться о продаже барстучьего золота, разрулить проблему с кредитом и заблокированными карточками. Требовалось подыскать новую работу. Это если говорить только о моей «мирской» жизни. А если вспомнить про новую, появившуюся после моего «пробуждения», так тут тоже полно забот. Надо продолжать постигать азы новой жизни под руководством Конрада Ивановича. Надо как-то отыскать того самого буртана, который меня «разбудил», и вернуть свою удачу. И что-то нужно придумать с этим бедолагой Глаппом, куда-то его пристроить.
Все эти проблемы и задачи нависали надо мной, но ни одна из них не была срочной. Можно было заняться любой из них сегодня, а можно и отложить на завтра. Или даже на послезавтра. Это было очень непривычное ощущение: последние годы я всегда просыпался и уже знал, что буду делать в этот день. Точнее, что мне надо сделать сегодня. А теперь это «надо» ушло, отодвинулось, растворилось. Нет такой внешней силы, которая заранее определила бы мой день. Теперь всё зависит только от меня, от моего внутреннего решения. И это было странно и непривычно.
Я встал с постели и обнаружил, что мой барстучонок ещё дрыхнет, закутавшись в одеяло так, что из складок только нос торчит наружу и громко посапывает. Я бесшумно оделся и выскользнул из комнаты. Приняв душ, я вышел из ванной и столкнулся с Мауделом. Мы поздоровались, и каук сообщил, что его хозяин приглашает меня разделить с ним завтрак.
Через пять минут я уже сидел в спальне старика, уплетал воздушный омлет с беконом и сыром и рассказывал о своих ночных приключениях. Конрад Иванович слушал с большим любопытством, и добродушная улыбка не сходила с его лица. Когда я дошёл до эпизода с обретением «ненужного», он и вовсе расхохотался и чуть не пролил на себя кофе.
— И теперь я голову ломаю: куда мне девать этого Глаппа-тридцать-три-несчастья? Я и сам-то сейчас человек, у которого забрали удачу. А вместе с ним мы можем стать просто ходячим стихийным бедствием.
— Кирилл, а вы не пробовали поговорить об этом барстуке с Мауделом? — осторожно поинтересовался старик.
— Пробовал, — уныло ответил я. — Он и слышать о нём не хочет. Сказал «сам с ним возись».
— Ага, ага, — очень довольно покивал мой собеседник и даже потёр руки. — Я так и думал.
— Ну да, вот так. От Маудела помощи не будет.
— Нет-нет, Кирилл. Вы не поняли. Наоборот, Маудел крайне заинтересован в этом барстуке. Но такой уж у него характер: он изо всех сил будет это отрицать, будет ворчать и отнекиваться.
— А почему вы думаете, что он в нём заинтересован?
— Ну, во-первых, он вам ответил довольно грубо. А это ему свойственно, только когда он пытается скрыть, как для него важно то, о чём он говорит. Во-вторых, боги не дали Мауделу и Номе, его жене, детей. И я знаю, что они мечтают о приёмыше.
На первый взгляд, всё это звучало нелогично, но я понял Конрада Ивановича. Я в своей жизни сталкивался с такими характерами. Например, такими были моя мама и особенно бабушка: они будут руками и ногами отпихивать то, о чём втайне мечтали, потому что «это же так дорого!», потому что «а куда я его поставлю?», «зачем на меня, старую, деньги тратить?» и тому подобное.
— И как же мне Маудела переубедить? — спросил я. — Как к нему подлизаться? Есть у него какие-то слабости?
— Конечно. Как и у всех нас, смертных. Прежде всего, Маудел очень честолюбивый. Вон он какое кулинарное соревнование устроил с собственной супругой. Так что будете с ним говорить — делайте это максимально уважительно. А ещё, — старик хитро улыбнулся, — он очень любит сыр. Но не простой, а с плесенью. Знаете, бывают такие. Я их не жалую и себе не беру, а вот Маудел от них просто с ума сходит. Причём чем более вонючий сыр, тем сильнее он теряет голову.
— Спасибо, Конрад Иванович. Очень ценная информация. Сегодня съезжу в Кёниг, обязательно закуплюсь сыром.
Старик почему-то поморщился от моих слов.
— Я что-то не так сказал?
— Вы уж простите, Кирилл… Это, конечно, мои стариковские причуды, но я не очень люблю, когда искажают название города.
— Искажают? Это же просто сокращение — для простоты, для скорости.
— О, да! — старик саркастически хмыкнул. — Один слог выкинули — целую секунду сэкономили. Ещё раз прошу прощения за моё занудство, но… Просто вы не цените, что город носит своё подлинное имя. Для вас это как бы само собой разумеется. А ведь это — огромная удача!
— В каком смысле — удача? — не понял я старика.
— В прямом. Нам очень повезло: в короткий промежуток времени, когда можно было дышать чуть-чуть свободнее, мы успели вернуть Кёнигсбергу имя, как и питерцы Санкт-Петербургу. Сейчас бы такое уже не удалось провернуть. А ведь могло быть и так, что город до сих пор бы назывался в честь этого козлобородого ничтожества.
Конрад Иванович презрительно скривил тонкие губы. Я пожал плечами. Меня такие вопросы никогда особо не интересовали.
Старик отхлебнул кофе из изящной фарфоровой чашки и сказал:
— Впрочем, что-то я увлёкся. История — мой любимый конёк. Давайте сменим тему. Если позволите, Кирилл, мне было бы любопытно взглянуть на вашу добычу.
— На клад?
— И на клад тоже. Но в первую очередь — на барстука.
Я организовал церемонию официального представления Глаппа хозяину дома. Юный барстук, узнав, что его желает видеть «сам зиггон», чуть в обморок не упал от волнения. Но при моей моральной поддержке он всё же сумел перебороть страх, прийти в спальню к старику и даже выдавить из себя несколько заикающихся ответов. Потом я провёл для Глаппа небольшую экскурсию по дому, объяснил что где расположено. На кухне мы выпросили немного еды, хотя суровый каук был очень недоволен, что «теперь ещё и боги знают кого придётся тут подкармливать».
Наконец мы вернулись в мою комнату, и ошалевший от впечатлений Глапп принялся уплетать ломоть хлеба и кусок грудинки. А я взял в руки телефон, размышляя, кому позвонить. Но именно в этот момент позвонили мне.
Когда я увидел высветившееся имя, у меня подпрыгнуло сердце. На дисплее высветилось «Регина». Я понятия не имел, что нужно самой красивой девушке из всех, кого я видел за всю жизнь, но с радостью принял вызов и сказал:
— Привет, Регина!
— Привет, Кирилл! — услышал я в ответ. — Как у тебя дела?
— Спасибо, неплохо. По крайней мере, скучать не приходится. А у тебя?
— Тоже всё нормально. Я тебя не сильно отвлекаю?
— Нет-нет. Сегодня я на удивление свободен.
— Слу-у-шай… Я понимаю, ты у нас больше не работаешь, и ушли тебя не очень красиво… Но мне очень нужна твоя помощь!
И Регина, видимо, опасаясь, как бы я не послал её подальше с рабочими вопросами, быстро изложила свою проблему. Ей нужно было получить закрывающие документы от одной фирмы, с которой мы работали.
Когда мы поднялись на крыльцо, Глапп вдруг заробел и застыл на месте. Мы с Мауделом зашли, а он всё топтался, не решаясь перешагнуть порог.
— Ты чего застрял, троттель? — довольно грубо спросил его каук.
— Я… это… — барстук смог выдавить из себя только эти два слова и замолчал.
— Боишься в дом человека зайти?
Лицо Глаппа, на котором и до этого застыло испуганное выражение, исказила гримаса настоящего ужаса. И он едва слышным шёпотом выдохнул:
— Не человека… Зиггона!
— Вот же айнфальтспинзель подземный! — заворчал каук, а потом заговорил совсем другим голосом — громким, распевным, с театральными подвываниями. — Я, Маудел, каук дома сего, от имени своего хозяина, герра Ауттума, даю тебе, барстук Глапп, право входить в дом сей и пребывать под его крышей бессчётное время!
Только после этого Глапп осторожно перенёс через порог одну ногу, обутую в какой-то самодельный башмак, осторожно поставил, поднял вторую ногу, но, перенося её через порог, зацепился полуоторванной подмёткой, потерял равновесие и упал лицом вниз.
— Я жив! — пискнул он, вставая и отряхиваясь.
— Какая жалость! — ядовито заметил Маудел и направился вглубь дома, но я его окликнул.
— Ну? — недовольно спросил каук.
— Слушай, Маудел, а что мне с ним делать-то? — спросил я и показал глазами на Глаппа.
— А я почём знаю? Это ведь ты с барстуками договор заключил. Ты и разбирайся теперь.
— Э-э-э… — Я растерялся от такого резкого ответа. Я ведь надеялся, что удастся сбагрить барстучонка Мауделу, передать, как говорится, с рук на руки, отправить под опеку старшего товарища. Надо хотя бы попытаться.
— Маудел, послушай! Ты же сам говорил, что барстуки — твои родственники. Как ты называл? Кузены? Вот и Глапп, получается, тебе не совсем чужой…
— Не-не-не! — каук решительно замотал головой. — Я их кузенами называл только в переносном смысле. Они — творение Пушкайта, а нас создал его брат Драсус. Поэтому на деле — никакая он мне не родня. Сам с ним возись.
И каук, как всегда, моментально исчез. Только что был здесь — и нет его. Я оглянулся на Глаппа, который перешагнул (точнее — перелетел) порог, но всё ещё стоял в дверях и переминался с ноги на ногу. Выражение лица у него было одновременно испуганное, растерянное и потрясённое. Наверное, у меня было бы такое же, если бы меня вознесли на Олимп и я, стоя в уголке, наблюдал бы, как Зевс, Гера, Гефест и Афродита вкушают за общим столом нектар и амброзию.
— Глапп! — позвал я своего крепостного, и барстук вздрогнул. — Иди за мной. Пойдём в комнату, где я живу.
Я двинулся к лестнице, но остановился, услышав у себя за спиной тоненький дрожащий голосок:
— Господин! Можно, я где-нибудь в подполе поселюсь? Или в подвале?
Я обернулся.
— Нет. Я живу на втором этаже. И ты, видимо, пока будешь жить со мной.
— Хорошо, господин, — обречённо согласился Глапп.
— Не называй меня «господин», Глапп. Зови меня Кирилл.
— Хорошо, Кирилл, — сказал Глапп, но моё имя он произнёс так, словно это какой-то титул.
Ступеньки лестницы были крутоваты даже для меня. Я помнил, что барстучонок нетвёрдо стоит на ногах, и поэтому велел ему идти первому. Сделал я это не зря: Глапп, явно не привыкший к лестницам, оступился раза четыре, и если бы я его не ловил, он бы наверняка что-нибудь себе сломал. Но мы всё же сумели добраться до моей комнаты. Там я кинул куртку с монетами на стол, уселся на кровать, а барстук по моему приглашению вскарабкался на стул и сел напротив меня. У меня появилась возможность внимательно его осмотреть.
Был он довольно странным существом. Если тот же Маудел напоминал человека, только уменьшенного в четыре раза, то Глапп больше походил на ожившую детскую игрушку. Огромные, как у лемура, тёмные глаза, маленький нос пуговкой, ножки и ручки, больше похожие на верёвочки. Но лицо было живое, подвижное, по его выражению все чувства Глаппа читались, словно в книге. Одет он был примерно так же, как остальные барстуки — колпак, куртка, штаны, штиблеты. Только куртка ему была слишком велика, и при ходьбе он путался в её полах. Штаны, казалось, состояли из одних заплат. Штиблеты просили каши. Надо будет наведаться в «Детский мир» и обновить барстучонку гардероб.
— Ну, рассказывай, дружище Глапп, почему остальные барстуки так хотели от тебя избавиться?
Глапп шмыгнул носом, глаза у него подозрительно заблестели. Ещё не хватало, чтобы он тут разревелся!
— Потому что я невезучий.
— Добро пожаловать в клуб! — попытался подбодрить его я, но Глапп явно меня не понял.
— Куда пожаловаться? — он непонимающе захлопал глазами.
— Я имею в виду, что я тоже невезучий. У меня удачу один буртан украл. Колдун такой. А с тобой что не так?
— Не знаю, — ответил Глапп и душераздирающе вздохнул.
— В чём твоё невезение проявляется?
— Я всё роняю. Ломаю. Всем всё порчу. Никакой от меня пользы, только вред один.
Было видно, что Глапп — существо затравленное до последней степени и его индекс самооценки измеряется отрицательным числом.
— Мне кажется, ты на себя наговариваешь, Глапп, — сказал я. — Мне вот ты пока никакого вреда не нанёс.
— Горшок я твой разбил, — ответил Глапп, глядя в пол.
— Да мне этот горшок и не нужен был. Я бы всё равно его выкинул. И разбил ты его не по своей вине. Тебя ваш старший толкнул. Этот… как его?
— Посдраупот, — подсказал барстук.
— Точно. Он.
Мы помолчали минуту: я не знал, о чём говорить. Глапп, видимо, не решался заговорить первым.
— Слушай, Глапп. Посдраупот и остальные ваши… барстуки, они хотя и отдали тебя мне, но ты не вещь. Ты мне не принадлежишь.
Глапп поднял глаза на меня, и лицо у него сделалось ещё более испуганным.
— Я хочу сказать, что ты свободен. Ты — свободная и независимая личность. Можешь жить как хочешь, где хочешь. Я тебе не хозяин. Ты не обязан жить со мной.
Барстук спрыгнул на пол, бухнулся на колени и уткнулся лбом в пол.
— Не прогоняй меня, господин! Куда же я пойду? Домой меня обратно не примут. А других мест, кроме как у нас под бузиной, я и не знаю.
Я наклонился, осторожно взял его под мышки и вернул на стул. Глапп оказался не тяжелее кошки. Лицо его было мокрым от слёз. Всё-таки разревелся…
— Глапп, ты меня не так понял. Я тебя не прогоняю. Просто я тебе не господин. Не хозяин. Но ты можешь жить со мной, если хочешь. Я ж не против.
— Не прогоняешь? — глазищи барстука аж засветились он восторга надежды.
— Конечно, нет.
— И мы будем жить тут? В доме зиггона?
— Ну… какое-то время — да.
— Ох! Да хранит тебя Пушкайт! — внезапно затараторил Глапп. — Да благословит Пушкайт этот прекрасный огромный дом! Да наполнит Пушкайт его кладовые мясом, сыром и пивом! Да не будет дом сей знать нужды!
Видимо, это была какая-то языческая молитва. Мне было любопытно узнать, кто такой Пушкайт и как он создал барстуков, если верить Мауделу. Но момент показался не очень подходящим для расспросов: Глапп явно был в эмоционально нестабильном состоянии.
Да и я был ненамного лучше. Во-первых, я дико хотел спать, потому что время было — три часа ночи. Во-вторых, общение с целой толпой гномов, получение клада и в довесок к нему персонального барстука — всё это порядком меня вымотало. Я чувствовал, что стоит мне щекой коснуться подушки, и я вырублюсь. Но сначала нужно было куда-то уложить Глаппа.
Я объяснил, что кровать у меня одна и придётся ему переночевать на полу. Барстука это совсем не смутило, он сказал, что вполне привык к этому. Я порылся по шкафам и комодам, нашёл запасное одеяло и соорудил нечто вроде гнезда для Глаппа под письменным столом. Тот очень быстро зарылся в него с головой. Только после этого я со спокойной совестью разделся и нырнул в свою постель. Стоило лишь закрыть глаза, как я моментально соскользнул в трясину сна.
Проснулся я довольно поздно, судя по тому, как светло было в комнате. Я лежал на спине, заложив руки под голову, и прислушивался к собственным ощущениям. Что-то меня тяготило, но я не сразу понял — что именно. Удивительно! Мне было некомфортно, потому что у меня не было ни одного неотложного дела! Нет, заморочек, конечно, имелось выше крыши. Нужно было договориться о продаже барстучьего золота, разрулить проблему с кредитом и заблокированными карточками. Требовалось подыскать новую работу. Это если говорить только о моей «мирской» жизни. А если вспомнить про новую, появившуюся после моего «пробуждения», так тут тоже полно забот. Надо продолжать постигать азы новой жизни под руководством Конрада Ивановича. Надо как-то отыскать того самого буртана, который меня «разбудил», и вернуть свою удачу. И что-то нужно придумать с этим бедолагой Глаппом, куда-то его пристроить.
Все эти проблемы и задачи нависали надо мной, но ни одна из них не была срочной. Можно было заняться любой из них сегодня, а можно и отложить на завтра. Или даже на послезавтра. Это было очень непривычное ощущение: последние годы я всегда просыпался и уже знал, что буду делать в этот день. Точнее, что мне надо сделать сегодня. А теперь это «надо» ушло, отодвинулось, растворилось. Нет такой внешней силы, которая заранее определила бы мой день. Теперь всё зависит только от меня, от моего внутреннего решения. И это было странно и непривычно.
Я встал с постели и обнаружил, что мой барстучонок ещё дрыхнет, закутавшись в одеяло так, что из складок только нос торчит наружу и громко посапывает. Я бесшумно оделся и выскользнул из комнаты. Приняв душ, я вышел из ванной и столкнулся с Мауделом. Мы поздоровались, и каук сообщил, что его хозяин приглашает меня разделить с ним завтрак.
Через пять минут я уже сидел в спальне старика, уплетал воздушный омлет с беконом и сыром и рассказывал о своих ночных приключениях. Конрад Иванович слушал с большим любопытством, и добродушная улыбка не сходила с его лица. Когда я дошёл до эпизода с обретением «ненужного», он и вовсе расхохотался и чуть не пролил на себя кофе.
— И теперь я голову ломаю: куда мне девать этого Глаппа-тридцать-три-несчастья? Я и сам-то сейчас человек, у которого забрали удачу. А вместе с ним мы можем стать просто ходячим стихийным бедствием.
— Кирилл, а вы не пробовали поговорить об этом барстуке с Мауделом? — осторожно поинтересовался старик.
— Пробовал, — уныло ответил я. — Он и слышать о нём не хочет. Сказал «сам с ним возись».
— Ага, ага, — очень довольно покивал мой собеседник и даже потёр руки. — Я так и думал.
— Ну да, вот так. От Маудела помощи не будет.
— Нет-нет, Кирилл. Вы не поняли. Наоборот, Маудел крайне заинтересован в этом барстуке. Но такой уж у него характер: он изо всех сил будет это отрицать, будет ворчать и отнекиваться.
— А почему вы думаете, что он в нём заинтересован?
— Ну, во-первых, он вам ответил довольно грубо. А это ему свойственно, только когда он пытается скрыть, как для него важно то, о чём он говорит. Во-вторых, боги не дали Мауделу и Номе, его жене, детей. И я знаю, что они мечтают о приёмыше.
На первый взгляд, всё это звучало нелогично, но я понял Конрада Ивановича. Я в своей жизни сталкивался с такими характерами. Например, такими были моя мама и особенно бабушка: они будут руками и ногами отпихивать то, о чём втайне мечтали, потому что «это же так дорого!», потому что «а куда я его поставлю?», «зачем на меня, старую, деньги тратить?» и тому подобное.
— И как же мне Маудела переубедить? — спросил я. — Как к нему подлизаться? Есть у него какие-то слабости?
— Конечно. Как и у всех нас, смертных. Прежде всего, Маудел очень честолюбивый. Вон он какое кулинарное соревнование устроил с собственной супругой. Так что будете с ним говорить — делайте это максимально уважительно. А ещё, — старик хитро улыбнулся, — он очень любит сыр. Но не простой, а с плесенью. Знаете, бывают такие. Я их не жалую и себе не беру, а вот Маудел от них просто с ума сходит. Причём чем более вонючий сыр, тем сильнее он теряет голову.
— Спасибо, Конрад Иванович. Очень ценная информация. Сегодня съезжу в Кёниг, обязательно закуплюсь сыром.
Старик почему-то поморщился от моих слов.
— Я что-то не так сказал?
— Вы уж простите, Кирилл… Это, конечно, мои стариковские причуды, но я не очень люблю, когда искажают название города.
— Искажают? Это же просто сокращение — для простоты, для скорости.
— О, да! — старик саркастически хмыкнул. — Один слог выкинули — целую секунду сэкономили. Ещё раз прошу прощения за моё занудство, но… Просто вы не цените, что город носит своё подлинное имя. Для вас это как бы само собой разумеется. А ведь это — огромная удача!
— В каком смысле — удача? — не понял я старика.
— В прямом. Нам очень повезло: в короткий промежуток времени, когда можно было дышать чуть-чуть свободнее, мы успели вернуть Кёнигсбергу имя, как и питерцы Санкт-Петербургу. Сейчас бы такое уже не удалось провернуть. А ведь могло быть и так, что город до сих пор бы назывался в честь этого козлобородого ничтожества.
Конрад Иванович презрительно скривил тонкие губы. Я пожал плечами. Меня такие вопросы никогда особо не интересовали.
Старик отхлебнул кофе из изящной фарфоровой чашки и сказал:
— Впрочем, что-то я увлёкся. История — мой любимый конёк. Давайте сменим тему. Если позволите, Кирилл, мне было бы любопытно взглянуть на вашу добычу.
— На клад?
— И на клад тоже. Но в первую очередь — на барстука.
Я организовал церемонию официального представления Глаппа хозяину дома. Юный барстук, узнав, что его желает видеть «сам зиггон», чуть в обморок не упал от волнения. Но при моей моральной поддержке он всё же сумел перебороть страх, прийти в спальню к старику и даже выдавить из себя несколько заикающихся ответов. Потом я провёл для Глаппа небольшую экскурсию по дому, объяснил что где расположено. На кухне мы выпросили немного еды, хотя суровый каук был очень недоволен, что «теперь ещё и боги знают кого придётся тут подкармливать».
Наконец мы вернулись в мою комнату, и ошалевший от впечатлений Глапп принялся уплетать ломоть хлеба и кусок грудинки. А я взял в руки телефон, размышляя, кому позвонить. Но именно в этот момент позвонили мне.
Когда я увидел высветившееся имя, у меня подпрыгнуло сердце. На дисплее высветилось «Регина». Я понятия не имел, что нужно самой красивой девушке из всех, кого я видел за всю жизнь, но с радостью принял вызов и сказал:
— Привет, Регина!
— Привет, Кирилл! — услышал я в ответ. — Как у тебя дела?
— Спасибо, неплохо. По крайней мере, скучать не приходится. А у тебя?
— Тоже всё нормально. Я тебя не сильно отвлекаю?
— Нет-нет. Сегодня я на удивление свободен.
— Слу-у-шай… Я понимаю, ты у нас больше не работаешь, и ушли тебя не очень красиво… Но мне очень нужна твоя помощь!
И Регина, видимо, опасаясь, как бы я не послал её подальше с рабочими вопросами, быстро изложила свою проблему. Ей нужно было получить закрывающие документы от одной фирмы, с которой мы работали.
