— Эти подробности не имеют значения! Кредит был оформлен на вас. Значит, обязанность выплаты лежит на вас и отказаться от неё вы не можете. А ваши внутрисемейные разборки…
— Я не собираюсь отказываться! — на этот раз перебил её я. — Я не за этим сюда пришёл.
Кажется, госпожа Карпова только-только разогналась читать мне нотацию о моих обязанностях, и то, что я её перебил, рагане очень не понравилось.
— Ну так выплачивайте остаток по кредиту, уплачивайте госпошлину по исполнительному производству! — раздражённо сказала она. — Что вы тут сидите, у меня время отнимаете?
— Мне нужно узнать точную сумму для выплаты.
— Всё указано в судебном постановлении.
— Я не получал никакого постановления!
Карпова раздражённо выдохнула, раздувая ноздри.
— Копия постановления должна была прийти по месту вашей регистрации…
— Я не живу по месту регистрации, — опять перебил её я. — Я могу получить копию постановления у вас?
Я прописан в квартире бывшей жены, но не живу там уже больше года. Если что и приходило в почтовый ящик, Наташка это благополучно пролюбила.
Было видно, что я всё больше и больше раздражаю рагану. А она всё сильнее вызывала ответную неприязнь у меня. И я специально сунул руку в карман, коснулся чёток и пристально посмотрел на неё. Ну гарпия и есть! Хищная, уродливая, злобная. Сидит, сверкает на меня своими глазами падальщика…
Внезапно пристав Карпова заговорила тем самым «хихакающим» голосом, которому учил меня Конрад Иванович:
— Сейчас ты встанешь передо мной на колени, поцелуешь мои туфли, а потом сядешь обратно и всё забудешь!
Но у меня этот голос вызвал только лёгкий звон в ушах. Мне даже стало немножко смешно. Я решил подыграть: медленно, как лунатик, поднялся из кресла, обошёл стол так, чтобы оказаться рядом с этой ведьмой. Она развернулась в своём кресле и даже выставила вперёд одну ногу, предвкушая, как я буду её целовать. А я слегка наклонился к ней, делая вид, что собираюсь встать на колени, а потом достал чётки, покачал ими и заговорил тем же самым гипнотическим тоном:
— Это ты, рагана Гарпия, сейчас распечатаешь и отдашь мне нужный документ!
Я не надеялся, что смогу её загипнотизировать. Ведь бурт действует только на «спящих». Но и той реакции, которая последовала, я никак не ожидал. За секунду она превратилась в гарпию с абсолютно бескровным лицом.
— В-вы к-кто? — с огромным трудом выдавила она.
— Вам это знать не обязательно, — сказал я. — Постановление распечатаете?
— Да-да, конечно, одну секундочку…
Куда делась надменная чиновница, которая только что собиралась насладиться моим унижением? Серая послушная мышка засуетилась, забегала, выполняя мою просьбу.
Через пару минут нужная бумажка была у меня в руках. Я сидел в кресле и изучал её, а перепуганная рагана стояла рядом и переминалась с ноги на ногу.
— Е-если нужно, я могу снять арест, — заискивающим голосом заговорила она, как только я перевёл глаза с бумаги на неё.
За кого же она меня приняла, если так испугалась?
— Спасибо, не надо.
Задолженность оказалась намного меньше, чем я опасался. Клада барстуков хватит с головой, чтобы всё это погасить. Нужно будет только обсудить с антикваром некоторые детали продажи…
Я встал и направился к двери.
— До свидания! — медовым голосом сказала мне в спину рагана.
— Всего доброго.
Всё же я не смог пересилить воспитание и уйти по-хамски, не ответив на её прощание.
Вечером я рассказал о своём визите к приставам Конраду Ивановичу. Мы после ужина пили чай со сладкими кренделями, которые напёк Маудел. «Подгорелые — это Глаппа твоего, доннер-веттер», — проворчал каук, ставя блюдо с выпечкой на стол. Чтобы поддержать своего барстучонка, я выбирал самые смуглые крендели и запивал их ароматным чаем. Под боком у Конрада Ивановича, свернувшись клубком, как всегда, лежал Эдвин. Я почти привык к ужу и воспринимал его не как нечто отталкивающее, а просто как эдакого экзотического питомца — маленькую причуду хозяина дома.
За чаепитием я в красках описывал свои впечатления от знакомства со службой приставов. Конрад Иванович с удовольствием слушал, лукаво улыбался и кивал, посверкивая очками. Закончив рассказ, я попросил объяснений, и Конрад Иванович охотно согласился их дать.
— Удивляться тут совершенно нечему, — сказал он. — Вы же отправились в самое кубло нечисти.
— Куда-куда? — удивился я, услышав странное слово.
— В кубло. Н-ну, это что-то вроде… гнезда, логова. Поэтому там всё кишит нечистью. Они обожают такие места, где много человеческого горя, страдания. В тюрьмах их бывает много, в гестапо.
— Гестапо больше не существует, — напомнил я старику, слегка заблудившемуся во времени.
— Ой, да я вас умоляю! — отмахнулся он. — Только название поменяли. А так — даже в том же здании сидят. Хотя у них, пожалуй, не мелкая нечисть, у них кое-кто посерьёзней, чем раганы да вельнясы…
— Вельнясы — это кто? — поинтересовался я.
— Это те, кого вы приняли за чертей, Кирилл. Потримпово семя. Сильные, но туповатые.
— А по потолку кто там бегал?
— Да кто ж его знает? Может, вадатайи, может, кипшасы, может, ещё какая-то дрянь. Вокруг раган много всякой мерзости вьётся.
— Да, кстати! Почему все женщины-приставы там раганы?
Конрад Иванович сделал лицо: да что же тут непонятного?
— Для них же страдание и унижение — это нектар и амброзия! Где же им ещё быть, как не там? А если случайно обычного человека занесёт к ним в кубло на работу, долго он не продержится. Выживут, выдавят, обманут и подставят.
Обычно спокойный, как буддийский монах, стоящий одной ногой в нирване, Конрад Иванович неожиданно разгорячился, и было видно, что эта тема вызывает у него сильные эмоции.
— Кстати, почему эта Гарпия так испугалась, когда на меня не подействовал её бурт?
Старик взглянул на меня снисходительно, улыбнулся.
— Она поняла, что вы — из «бодрствующих».
— И что?
— Дело в том, Кирилл… Вы просто пока этого не осознали, но «бодрствующие» люди, как правило, занимают серьёзное положение в обществе. И попытаться оскорбить, унизить такого человека, это… может очень дорого обойтись. Не забывайте, что раганы — низшая каста. И это — ещё одна причина их злобы, их подлости. В общем, сложно найти более… м-м-м… неприятных существ. Разве что — вилктаки, с их кровожадностью…
Машет колдунья руками костлявыми.
Звезды моргают из туч над дубравами.
Серьгами змеи под космы привешены,
Кружится с вьюгою страшно и бешено.
Пляшет колдунья под звон сосняка.
С черною дрожью плывут облака.
Есенин
Утром следующего дня, выходя из своей комнаты, я неожиданно врезался в Олесю, которая выскочила из спальни Конрада Ивановича. Мы столкнулись плечами, но поскольку я выше и раза в полтора тяжелее, она отлетела и чуть не упала. У меня же от резкого торможения с одной ноги слетел тапок.
— Ох, прости, пожалуйста!
— Прощаю, — раздражённо процедила она сквозь зубы и стала спускаться вниз по лестнице.
— Я же не нарочно! — крикнул я ей вслед, перегнувшись через перила.
Олеся остановилась, задрала голову и посмотрела на меня. Губы у неё были плотно сжаты, из глаз разве что искры не сыпались.
— Ну, правда, не нарочно. Чего ты так злишься?
— Да я не на тебя, — отмахнулась она.
— А на кого?
Она закатила глаза, демонстрируя возмущение моим тупым вопросом. Я мотнул головой в сторону спальни хозяина дома и вопросительно поднял бровь. Олеся кивнула. О чём-то дед с внучкой не договорились. Какую-то репку не поделили?
Сунув ногу в слетевший тапок, я кинулся догонять раздражённую девчонку. У меня своих-то проблем нет! Надо же обязательно в чужие влезть. Куда ж без этого?
Спустившись на первый этаж, я заглянул на кухню, но Олеси там не было. Только Маудел что-то сурово выговаривал Глаппу, стоявшему перед ним по стойке смирно. Я заглянул в гостиную с камином, в которой когда-то впервые увидел Конрада Ивановича и тогда испугался, что это труп. Но и там её не было.
— Олеся? — неуверенно позвал я, с опозданием подумав: вдруг она пошла в туалет, а я тут за ней бегаю… Но нет, из глубины дома послышалось:
— Я тут!
Я осторожно прошёл в гостиную и через открытую дверь увидел Олесю в соседней комнате. Эту комнату Конрад Иванович скромно называл своим кабинетом. Но Маудел, когда проводил для меня экскурсию по дому, уважительно назвал её «кумирня»: вдоль одной из стен там стояло множество вырезанных из дерева скульптур, иногда довольно причудливых, которые символизировали разных богов. Над всеми возвышался потемневший от времени дубовый барельеф с юношей, зрелым мужчиной и стариком. Как объяснил мне Конрад Иванович, это верховная троица прусского пантеона — Патримп, Перкун и Патул.
Вдоль остальных стен стояли стеллажи, уставленные множеством цветочных горшков. И в них росло и цвело такое множество разнообразных растений, какого я не видел даже в оранжерее Кёнигсбергского ботанического сада. С одним из растений, имевшим разлапистые красно-зелёные листья, возилась Олеся. В одной руке она держала ножницы, в другой — маленькую медную лейку.
— Прости, пожалуйста, если я лезу не в своё дело, — заговорил я осторожно. — Но я так понимаю, что у вас какие-то проблемы. Если это из-за меня, то скажи прямо, и я моментально свалю. Мне это совсем…
— Ты тут ваще никаким боком! — она поставила лейку рядом с горшком и повернулась ко мне. — Это чисто внутрисемейные разборки.
Ну вот что мне стоило сказать: «Понял. Не буду влезать. Пока-пока»? Однако я этого не сделал, а с дурацким сочувствием и интересом спросил:
— А что стряслось?
Я видел, что Олеся колеблется: рассказывать мне или нет?
— Да колись! Я никому не расскажу. Даже если бы захотел — меня просто примут за шизика.
— Ну, короче… Дед валяется со своей шейкой бедра и будет ещё валяться хрен знает сколько. А на носу — зимнее солнцестояние. И ему… н-ну… по статусу, типа, положено быть на… мероприятии одном по этому поводу. Во-о-от…
— Ну пропустит мероприятие. Что тут такого? Причина же уважительная.
Олеся недовольно скривилась, подошла к широкому столу, стоявшему посреди комнаты, и положила ножницы в верхний ящик.
— Это важное мероприятие! И папа хотел заменить на нём деда. Но дед — ни в какую! Говорит: я поправлюсь, я поправлюсь. Только как он поправится, если осталось всего ничего? Декабрь на подходе!
— Ты знаешь, — попытался я как-то успокоить её, — пожилые люди часто ведут себя по-детски. Так бывает. Что-то напридумывают и сами потом…
— Прошу прощения! — раздалось вдруг у меня за спиной, и я, вздрогнув от неожиданности, повернулся. В дверях стоял Маудел.
— Господин Ауттум просит заглянуть к нему господина Кирилла, если это его не затруднит.
Это он так напыщенно выражается при Олесе, сообразил я. С глазу на глаз он со мной говорит совсем другим тоном.
— Господина Кирилла это не затруднит, — ответил я в тон кауку.
— Также господин Ауттум просит зайти к нему молодую госпожу, — всё тем же тоном британского дворецкого провозгласил Маудел. Может, он так обиделся за хозяина, потому что Олеся с ним поругалась? Кто их разберёт, этих кауков…
Конрад Иванович встретил нас растерянным и даже слегка виноватым взглядом поверх своих золотых очков.
— Простите, что побеспокоил вас, Кирилл, — заговорил старик. — Позвольте задать вам один не очень скромный вопрос?
— Конечно.
— Скажите, пожалуйста, насколько вы заняты в ближайшее время?
— До пятницы я совершенно свободен, — на автомате выпалил я и сразу вспомнил, что старик не считывает отсылки и цитаты.
— А-га… — Конрад Иванович заметно оживился и обрадовался. — Тогда я позволю себе попросить вас об одной услуге. Если вы не возражаете.
— Конечно, не возражаю. Вы и так для меня столько… В общем, чем я могу вам помочь?
— Я был бы вам чрезвычайно признателен, Кирилл, если бы вы составили компанию Олесе во время визита к одной… даме.
— Это к кому ещё? — с подозрением в голосе спросила Олеся.
— К Йодуте, — ответил Конрад Иванович.
Он явно постарался придать своему тону оттенок вроде «а что тут такого?» Но Олеся громко и очевидно недовольно фыркнула.
— И зачем мне переться к этой… даме? — в последнее слово она вложила максимум яда.
— Я получил от неё весточку, — спокойно ответил Конрад Иванович. — Она сказала, что есть средство, которое поможет мне побыстрее встать на ноги.
— И эта старая гадюка тебе его просто так отдаст?
— Олеся! — у Конрада Ивановича от возмущения встопорщилась борода. — Что за выражения?! «Старая гадюка»!
— Ладно-ладно… Так что, она вот так запросто это даст?
— Да. Она мне кое-что должна.
— Ну, допустим. А зачем я должна тащить с собой его? — Олеся кивнула в мою сторону.
— Олеся! Невежливо говорить о присутствующих в третьем лице!
— Ты не ответил на мой вопрос.
— Потому что я не отпущу тебя одну к Йодуте!
Олеся опять возмущённо фыркнула, и я решил, что мне самое время вмешаться.
— Прошу прощения, что встреваю, но кто такая эта Йодута?
— Йодуте. Её имя не склоняется, — поправила меня Олеся. — Это одна местная рагана. А рагана — это…
— Я знаю, кто такая рагана.
— Он знает, кто такая рагана.
Мы с Конрадом Ивановичем произнесли это хором.
— И она, если я правильно понял, передаст Олесе какое-то зелье, которое поможет вам выздороветь?
— Да, — очень просто ответил Конрад Иванович.
Я был несколько шокирован, потому что слово «зелье» для меня относилось к области фольклора или каких-нибудь компьютерных игр. Но чтобы всерьёз применять его в реальной жизни? В двадцать первом веке?
— Я уже вам рассказывал, Кирилл, — напомнил старик, — что раганы, мягко говоря, не самые доброжелательные особы. Поэтому я совсем не хотел бы отправлять к ней Олесю одну. Точнее, я вообще не хотел бы отправлять к ней Олесю. Однако Глеб наотрез отказался идти к рагане. Я понимаю: он спит и видит, как бы поскорее заменить меня. Я, конечно, виноват. Просто неприлично столько жить, сколько я прожил. Но богам пока неугодно забрать меня из этого мира. Что я могу поделать?
— Ты не прав насчёт отца, деда! — возразила Олеся, но не слишком убедительно, а скорее по обязанности, так сказать, по долгу дочери. Конрад Иванович только отмахнулся.
— Ну так что, друзья мои, окажете услугу немощному старику?
— Конечно, Конрад Иванович, — поспешил заверить я. — Без проблем!
Честно говоря, я до сих пор терзался чувством вины. Мне плохо верилось в то, что мой сон — вещий. А ведь именно из-за него старик отказался от операции и теперь лежит, лишённый способности ходить. И если я хоть как-то могу помочь это исправить, то с радостью схожу к какой-то там рагане.
— Не торопись! — огрызнулась на меня Олеся. — Тут я решаю, а твоё дело — меня конвоировать.
— Олеся! — опять возмутился старик манерами своей правнучки. Но девчонку не так-то легко было пристыдить.
— Я хочу знать, — продолжила она всё так же напористо, — что за сделку ты с ней заключил? Не выйдет ли потом тебе всё это боком?
Старик вздохнул, снял очки, устало потёр глаза.
— Олесенька, душа моя, я тебе уже сказал: у неё есть долг передо мной. Когда-то я помог ей выпутаться из одной очень сложной ситуации с… э-э-э… скажем так, с минимальными потерями. В память о моей услуге она готова помочь мне поскорее выздороветь.
— А можно узнать поподробнее про эту сложную ситуацию? — недоверчиво спросила Олеся.
— Я не собираюсь отказываться! — на этот раз перебил её я. — Я не за этим сюда пришёл.
Кажется, госпожа Карпова только-только разогналась читать мне нотацию о моих обязанностях, и то, что я её перебил, рагане очень не понравилось.
— Ну так выплачивайте остаток по кредиту, уплачивайте госпошлину по исполнительному производству! — раздражённо сказала она. — Что вы тут сидите, у меня время отнимаете?
— Мне нужно узнать точную сумму для выплаты.
— Всё указано в судебном постановлении.
— Я не получал никакого постановления!
Карпова раздражённо выдохнула, раздувая ноздри.
— Копия постановления должна была прийти по месту вашей регистрации…
— Я не живу по месту регистрации, — опять перебил её я. — Я могу получить копию постановления у вас?
Я прописан в квартире бывшей жены, но не живу там уже больше года. Если что и приходило в почтовый ящик, Наташка это благополучно пролюбила.
Было видно, что я всё больше и больше раздражаю рагану. А она всё сильнее вызывала ответную неприязнь у меня. И я специально сунул руку в карман, коснулся чёток и пристально посмотрел на неё. Ну гарпия и есть! Хищная, уродливая, злобная. Сидит, сверкает на меня своими глазами падальщика…
Внезапно пристав Карпова заговорила тем самым «хихакающим» голосом, которому учил меня Конрад Иванович:
— Сейчас ты встанешь передо мной на колени, поцелуешь мои туфли, а потом сядешь обратно и всё забудешь!
Но у меня этот голос вызвал только лёгкий звон в ушах. Мне даже стало немножко смешно. Я решил подыграть: медленно, как лунатик, поднялся из кресла, обошёл стол так, чтобы оказаться рядом с этой ведьмой. Она развернулась в своём кресле и даже выставила вперёд одну ногу, предвкушая, как я буду её целовать. А я слегка наклонился к ней, делая вид, что собираюсь встать на колени, а потом достал чётки, покачал ими и заговорил тем же самым гипнотическим тоном:
— Это ты, рагана Гарпия, сейчас распечатаешь и отдашь мне нужный документ!
Я не надеялся, что смогу её загипнотизировать. Ведь бурт действует только на «спящих». Но и той реакции, которая последовала, я никак не ожидал. За секунду она превратилась в гарпию с абсолютно бескровным лицом.
— В-вы к-кто? — с огромным трудом выдавила она.
— Вам это знать не обязательно, — сказал я. — Постановление распечатаете?
— Да-да, конечно, одну секундочку…
Куда делась надменная чиновница, которая только что собиралась насладиться моим унижением? Серая послушная мышка засуетилась, забегала, выполняя мою просьбу.
Через пару минут нужная бумажка была у меня в руках. Я сидел в кресле и изучал её, а перепуганная рагана стояла рядом и переминалась с ноги на ногу.
— Е-если нужно, я могу снять арест, — заискивающим голосом заговорила она, как только я перевёл глаза с бумаги на неё.
За кого же она меня приняла, если так испугалась?
— Спасибо, не надо.
Задолженность оказалась намного меньше, чем я опасался. Клада барстуков хватит с головой, чтобы всё это погасить. Нужно будет только обсудить с антикваром некоторые детали продажи…
Я встал и направился к двери.
— До свидания! — медовым голосом сказала мне в спину рагана.
— Всего доброго.
Всё же я не смог пересилить воспитание и уйти по-хамски, не ответив на её прощание.
Вечером я рассказал о своём визите к приставам Конраду Ивановичу. Мы после ужина пили чай со сладкими кренделями, которые напёк Маудел. «Подгорелые — это Глаппа твоего, доннер-веттер», — проворчал каук, ставя блюдо с выпечкой на стол. Чтобы поддержать своего барстучонка, я выбирал самые смуглые крендели и запивал их ароматным чаем. Под боком у Конрада Ивановича, свернувшись клубком, как всегда, лежал Эдвин. Я почти привык к ужу и воспринимал его не как нечто отталкивающее, а просто как эдакого экзотического питомца — маленькую причуду хозяина дома.
За чаепитием я в красках описывал свои впечатления от знакомства со службой приставов. Конрад Иванович с удовольствием слушал, лукаво улыбался и кивал, посверкивая очками. Закончив рассказ, я попросил объяснений, и Конрад Иванович охотно согласился их дать.
— Удивляться тут совершенно нечему, — сказал он. — Вы же отправились в самое кубло нечисти.
— Куда-куда? — удивился я, услышав странное слово.
— В кубло. Н-ну, это что-то вроде… гнезда, логова. Поэтому там всё кишит нечистью. Они обожают такие места, где много человеческого горя, страдания. В тюрьмах их бывает много, в гестапо.
— Гестапо больше не существует, — напомнил я старику, слегка заблудившемуся во времени.
— Ой, да я вас умоляю! — отмахнулся он. — Только название поменяли. А так — даже в том же здании сидят. Хотя у них, пожалуй, не мелкая нечисть, у них кое-кто посерьёзней, чем раганы да вельнясы…
— Вельнясы — это кто? — поинтересовался я.
— Это те, кого вы приняли за чертей, Кирилл. Потримпово семя. Сильные, но туповатые.
— А по потолку кто там бегал?
— Да кто ж его знает? Может, вадатайи, может, кипшасы, может, ещё какая-то дрянь. Вокруг раган много всякой мерзости вьётся.
— Да, кстати! Почему все женщины-приставы там раганы?
Конрад Иванович сделал лицо: да что же тут непонятного?
— Для них же страдание и унижение — это нектар и амброзия! Где же им ещё быть, как не там? А если случайно обычного человека занесёт к ним в кубло на работу, долго он не продержится. Выживут, выдавят, обманут и подставят.
Обычно спокойный, как буддийский монах, стоящий одной ногой в нирване, Конрад Иванович неожиданно разгорячился, и было видно, что эта тема вызывает у него сильные эмоции.
— Кстати, почему эта Гарпия так испугалась, когда на меня не подействовал её бурт?
Старик взглянул на меня снисходительно, улыбнулся.
— Она поняла, что вы — из «бодрствующих».
— И что?
— Дело в том, Кирилл… Вы просто пока этого не осознали, но «бодрствующие» люди, как правило, занимают серьёзное положение в обществе. И попытаться оскорбить, унизить такого человека, это… может очень дорого обойтись. Не забывайте, что раганы — низшая каста. И это — ещё одна причина их злобы, их подлости. В общем, сложно найти более… м-м-м… неприятных существ. Разве что — вилктаки, с их кровожадностью…
Глава 16. Рагана
Машет колдунья руками костлявыми.
Звезды моргают из туч над дубравами.
Серьгами змеи под космы привешены,
Кружится с вьюгою страшно и бешено.
Пляшет колдунья под звон сосняка.
С черною дрожью плывут облака.
Есенин
Утром следующего дня, выходя из своей комнаты, я неожиданно врезался в Олесю, которая выскочила из спальни Конрада Ивановича. Мы столкнулись плечами, но поскольку я выше и раза в полтора тяжелее, она отлетела и чуть не упала. У меня же от резкого торможения с одной ноги слетел тапок.
— Ох, прости, пожалуйста!
— Прощаю, — раздражённо процедила она сквозь зубы и стала спускаться вниз по лестнице.
— Я же не нарочно! — крикнул я ей вслед, перегнувшись через перила.
Олеся остановилась, задрала голову и посмотрела на меня. Губы у неё были плотно сжаты, из глаз разве что искры не сыпались.
— Ну, правда, не нарочно. Чего ты так злишься?
— Да я не на тебя, — отмахнулась она.
— А на кого?
Она закатила глаза, демонстрируя возмущение моим тупым вопросом. Я мотнул головой в сторону спальни хозяина дома и вопросительно поднял бровь. Олеся кивнула. О чём-то дед с внучкой не договорились. Какую-то репку не поделили?
Сунув ногу в слетевший тапок, я кинулся догонять раздражённую девчонку. У меня своих-то проблем нет! Надо же обязательно в чужие влезть. Куда ж без этого?
Спустившись на первый этаж, я заглянул на кухню, но Олеси там не было. Только Маудел что-то сурово выговаривал Глаппу, стоявшему перед ним по стойке смирно. Я заглянул в гостиную с камином, в которой когда-то впервые увидел Конрада Ивановича и тогда испугался, что это труп. Но и там её не было.
— Олеся? — неуверенно позвал я, с опозданием подумав: вдруг она пошла в туалет, а я тут за ней бегаю… Но нет, из глубины дома послышалось:
— Я тут!
Я осторожно прошёл в гостиную и через открытую дверь увидел Олесю в соседней комнате. Эту комнату Конрад Иванович скромно называл своим кабинетом. Но Маудел, когда проводил для меня экскурсию по дому, уважительно назвал её «кумирня»: вдоль одной из стен там стояло множество вырезанных из дерева скульптур, иногда довольно причудливых, которые символизировали разных богов. Над всеми возвышался потемневший от времени дубовый барельеф с юношей, зрелым мужчиной и стариком. Как объяснил мне Конрад Иванович, это верховная троица прусского пантеона — Патримп, Перкун и Патул.
Вдоль остальных стен стояли стеллажи, уставленные множеством цветочных горшков. И в них росло и цвело такое множество разнообразных растений, какого я не видел даже в оранжерее Кёнигсбергского ботанического сада. С одним из растений, имевшим разлапистые красно-зелёные листья, возилась Олеся. В одной руке она держала ножницы, в другой — маленькую медную лейку.
— Прости, пожалуйста, если я лезу не в своё дело, — заговорил я осторожно. — Но я так понимаю, что у вас какие-то проблемы. Если это из-за меня, то скажи прямо, и я моментально свалю. Мне это совсем…
— Ты тут ваще никаким боком! — она поставила лейку рядом с горшком и повернулась ко мне. — Это чисто внутрисемейные разборки.
Ну вот что мне стоило сказать: «Понял. Не буду влезать. Пока-пока»? Однако я этого не сделал, а с дурацким сочувствием и интересом спросил:
— А что стряслось?
Я видел, что Олеся колеблется: рассказывать мне или нет?
— Да колись! Я никому не расскажу. Даже если бы захотел — меня просто примут за шизика.
— Ну, короче… Дед валяется со своей шейкой бедра и будет ещё валяться хрен знает сколько. А на носу — зимнее солнцестояние. И ему… н-ну… по статусу, типа, положено быть на… мероприятии одном по этому поводу. Во-о-от…
— Ну пропустит мероприятие. Что тут такого? Причина же уважительная.
Олеся недовольно скривилась, подошла к широкому столу, стоявшему посреди комнаты, и положила ножницы в верхний ящик.
— Это важное мероприятие! И папа хотел заменить на нём деда. Но дед — ни в какую! Говорит: я поправлюсь, я поправлюсь. Только как он поправится, если осталось всего ничего? Декабрь на подходе!
— Ты знаешь, — попытался я как-то успокоить её, — пожилые люди часто ведут себя по-детски. Так бывает. Что-то напридумывают и сами потом…
— Прошу прощения! — раздалось вдруг у меня за спиной, и я, вздрогнув от неожиданности, повернулся. В дверях стоял Маудел.
— Господин Ауттум просит заглянуть к нему господина Кирилла, если это его не затруднит.
Это он так напыщенно выражается при Олесе, сообразил я. С глазу на глаз он со мной говорит совсем другим тоном.
— Господина Кирилла это не затруднит, — ответил я в тон кауку.
— Также господин Ауттум просит зайти к нему молодую госпожу, — всё тем же тоном британского дворецкого провозгласил Маудел. Может, он так обиделся за хозяина, потому что Олеся с ним поругалась? Кто их разберёт, этих кауков…
Конрад Иванович встретил нас растерянным и даже слегка виноватым взглядом поверх своих золотых очков.
— Простите, что побеспокоил вас, Кирилл, — заговорил старик. — Позвольте задать вам один не очень скромный вопрос?
— Конечно.
— Скажите, пожалуйста, насколько вы заняты в ближайшее время?
— До пятницы я совершенно свободен, — на автомате выпалил я и сразу вспомнил, что старик не считывает отсылки и цитаты.
— А-га… — Конрад Иванович заметно оживился и обрадовался. — Тогда я позволю себе попросить вас об одной услуге. Если вы не возражаете.
— Конечно, не возражаю. Вы и так для меня столько… В общем, чем я могу вам помочь?
— Я был бы вам чрезвычайно признателен, Кирилл, если бы вы составили компанию Олесе во время визита к одной… даме.
— Это к кому ещё? — с подозрением в голосе спросила Олеся.
— К Йодуте, — ответил Конрад Иванович.
Он явно постарался придать своему тону оттенок вроде «а что тут такого?» Но Олеся громко и очевидно недовольно фыркнула.
— И зачем мне переться к этой… даме? — в последнее слово она вложила максимум яда.
— Я получил от неё весточку, — спокойно ответил Конрад Иванович. — Она сказала, что есть средство, которое поможет мне побыстрее встать на ноги.
— И эта старая гадюка тебе его просто так отдаст?
— Олеся! — у Конрада Ивановича от возмущения встопорщилась борода. — Что за выражения?! «Старая гадюка»!
— Ладно-ладно… Так что, она вот так запросто это даст?
— Да. Она мне кое-что должна.
— Ну, допустим. А зачем я должна тащить с собой его? — Олеся кивнула в мою сторону.
— Олеся! Невежливо говорить о присутствующих в третьем лице!
— Ты не ответил на мой вопрос.
— Потому что я не отпущу тебя одну к Йодуте!
Олеся опять возмущённо фыркнула, и я решил, что мне самое время вмешаться.
— Прошу прощения, что встреваю, но кто такая эта Йодута?
— Йодуте. Её имя не склоняется, — поправила меня Олеся. — Это одна местная рагана. А рагана — это…
— Я знаю, кто такая рагана.
— Он знает, кто такая рагана.
Мы с Конрадом Ивановичем произнесли это хором.
— И она, если я правильно понял, передаст Олесе какое-то зелье, которое поможет вам выздороветь?
— Да, — очень просто ответил Конрад Иванович.
Я был несколько шокирован, потому что слово «зелье» для меня относилось к области фольклора или каких-нибудь компьютерных игр. Но чтобы всерьёз применять его в реальной жизни? В двадцать первом веке?
— Я уже вам рассказывал, Кирилл, — напомнил старик, — что раганы, мягко говоря, не самые доброжелательные особы. Поэтому я совсем не хотел бы отправлять к ней Олесю одну. Точнее, я вообще не хотел бы отправлять к ней Олесю. Однако Глеб наотрез отказался идти к рагане. Я понимаю: он спит и видит, как бы поскорее заменить меня. Я, конечно, виноват. Просто неприлично столько жить, сколько я прожил. Но богам пока неугодно забрать меня из этого мира. Что я могу поделать?
— Ты не прав насчёт отца, деда! — возразила Олеся, но не слишком убедительно, а скорее по обязанности, так сказать, по долгу дочери. Конрад Иванович только отмахнулся.
— Ну так что, друзья мои, окажете услугу немощному старику?
— Конечно, Конрад Иванович, — поспешил заверить я. — Без проблем!
Честно говоря, я до сих пор терзался чувством вины. Мне плохо верилось в то, что мой сон — вещий. А ведь именно из-за него старик отказался от операции и теперь лежит, лишённый способности ходить. И если я хоть как-то могу помочь это исправить, то с радостью схожу к какой-то там рагане.
— Не торопись! — огрызнулась на меня Олеся. — Тут я решаю, а твоё дело — меня конвоировать.
— Олеся! — опять возмутился старик манерами своей правнучки. Но девчонку не так-то легко было пристыдить.
— Я хочу знать, — продолжила она всё так же напористо, — что за сделку ты с ней заключил? Не выйдет ли потом тебе всё это боком?
Старик вздохнул, снял очки, устало потёр глаза.
— Олесенька, душа моя, я тебе уже сказал: у неё есть долг передо мной. Когда-то я помог ей выпутаться из одной очень сложной ситуации с… э-э-э… скажем так, с минимальными потерями. В память о моей услуге она готова помочь мне поскорее выздороветь.
— А можно узнать поподробнее про эту сложную ситуацию? — недоверчиво спросила Олеся.
