— Смеялась — это норм. Вот если бы ругалась, было бы хреново, — сделала уверенный вывод Олеся.
— Д-да, я тоже так думаю.
Она очень внимательно посмотрела на меня и словно что-то почувствовала.
— А больше ты ничего не увидел?
— Н-нет, — соврал я.
У меня не хватило духу рассказать ей ни про лошадиную морду с окровавленными зубами, ни про последний эпизод моего видения.
— Ладно, Олесь, пошли уже!
Я взял её за руку и потянул за собой. Она пошла, но на мою руку посмотрела с большим удивлением и спросила:
— Это чё?
— В моём видении мы поднимались именно так, — со всей возможной серьёзностью ответил я.
Олеся в ответ только фыркнула, но руку выдёргивать из моих пальцев не стала.
Пока мы поднимались по довольно пологому склону холма, я мучительно обдумывал, что за кино показал мне мой «дар». С первым сценарием вопросов нет: если я разверну лыжи и оставлю Олесю одну, живой её больше никто не увидит. А вот что обещает второй вариант? Крен с этой лошадкой в тумане! Вероятно, это какая-то потусторонняя хтонь. То, что мы общаемся с раганой, — хорошо. Это значит, мы сможем вернуться. Смущает, конечно, её хохот. Ну да ладно, замнём для ясности. Но вот последние «кадры»… Чья на мне кровь? Жива Олеся у меня на руках или нет? Куда я с ней иду?
Все эти непонятности так заморочили мне голову, что я и не заметил, как мы добрались до вершины. Всё оказалось точно, как и было мне показано. Древний дуб с широченной раскидистой кроной оказался сросшимся из двух отдельных стволов. Соединялись они где-то на высоте двух человеческих ростов. И от земли до места их соединения был треугольный промежуток, заполненный туманом. Этот туман имел какой-то удивительный перламутровый оттенок и словно бы слабо светился изнутри. Вокруг нас сгущались вечерние сумерки, и это туманное сияние было единственным источником света, если не считать хмурое небо, на котором догорали последние остатки дня, и расплывчатое пятно луны, полузакрытой тучами. Нам предстояло войти в этот фосфоресцирующий туман, но делать это мне категорически не хотелось.
— Это и есть вход в мир Велей? — спросил я, вглядываясь в жемчужную дымку и тщетно пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь неё.
— Да. Это он и есть, — очень серьёзно ответила Олеся. Она выдернула руку из моих пальцев, подошла сначала к одному дубу и положила на него обе ладони, потом так же — к другому. Она закрывала глаза и словно бы к чему-то прислушивалась.
— Дед это именно так и описывал, – наконец заговорила она странным благоговеющим тоном. – Два брата, как Брутен и Видевут.
— Кто-кто? — не понял я.
Олеся посмотрела на меня с таким изумлением, что мне стало неловко.
— Я понял. Потом погуглю, — поспешил успокоить её я. — Так значит, там, на той стороне обитают души мёртвых? Как тени в Тартаре у древних греков?
— Н-нет, не совсем. Там обитают… всякие сущности. Нечисть, нежить. А души умерших проходят через это пространство, чтобы взойти на гору, где Деус вершит свой посмертный суд. Некоторые могут отстать по дороге, заблудиться в тумане…
— А что потом с ними происходит, после того?
— После того, как заблудятся?
— Нет, после того, как свершится суд этого вашего местного Анубиса.
— Деуса. Достойных он направляет в Анафельс. Это что-то типа рая. А недостойных сбрасывает в пропасть, где их пожирает вечно голодный дракон Визунас.
— Круто! — сказал я, потому что меня действительно впечатлила такая модель посмертного существования. Но тут я кое-что припомнил и спросил Олесю:
— Слушай, а мне твой дедушка говорил, что верит в переселение душ. Что вот эти липа и дуб у вас во дворе — это ваши какие-то пращуры воплотившиеся. Это как же тогда получается? Нестыковочка, однако! Души тогда должны или в рай отправляться, или переселяться в деревья, в животных, ну, или в других людей. А?
Олеся недовольно скривилась, словно откусила лимон.
— Тебя реально парит вся эта душная метафизика?
— Н-ну… если уж мы намылились в этот твой мир Велей, то хотелось бы как-то разобраться в вопросе.
Она раздражённо вздохнула.
— Ну, короче. Душа — она типа не единая. После смерти она как бы разделяется на две части — сиела и веле. Выкупаешь?
— Ага. У египтян тоже что-то такое было: ка, ба, ещё что-то…
— Да пофиг. Сиела — это как бы жизненная сила, энергия. Вот она остаётся в нашем мире, переселяется в кого-то. Хоть в муравья, хоть в дуб. А веле как раз отправляется туда, — Олеся мотнула подбородком в сторону тумана. — Ну и там уже происходит всё, что я говорила.
— Теперь понял. Ну, что, пойдём посмотрим, как оно там? На том свете.
Я осторожно взял и потянул Олесю за руку, но она не сдвинулась с места. С изумлением я увидел, что она закрыла глаза и стала что-то беззвучно шептать. Жевать-кровать! Она молилась. Молилась! И для меня это смотрелось совершенно дико. Типичная современная девчонка-тинейджер с обычным ершистым характером — и вдруг искренняя жаркая молитва. У меня в голове это не сочеталось совершенно, поэтому я смотрел на Олесю в состоянии глубокого офигения.
Через минуту она закончила, открыла глаза и сказала спокойным будничным тоном:
— Пошли.
И мы, не расцепляя рук, шагнули в светящийся туман.
Печальная звезда, бессонных солнце! Ты
указываешь мрак, но этой темноты
твой луч трепещущий, далекий, - не рассеет.
Байрон
Туман оказался очень странной субстанцией. Он был виден для глаз, но больше никак не ощущался. У него не было ни запаха, ни вкуса. Он не чувствовался кожей, не был ни холодным, ни тёплым, никаким. Словом, просто инертный газ, типа аргона или чего-то такого. Никогда не разбирался в химии.
Мы вошли в него и словно нырнули с головой в молоко. Вокруг не было видно абсолютно ничего. Ничегошеньки. Ничегуленьки. Мы сделали два-три шага и остановились, не понимая, как идти при такой никакой видимости. Я даже поднял свободную руку и поднёс к глазам, проверяя, не ослеп ли я. Свои пальцы я разглядел лишь в сантиметрах десяти от лица.
— Ну и как тут идти? — спросил я Олесю, и собственный голос услышал так, будто у меня уши заложило.
— Просто идём вперёд, пока туман не закончится.
Её ответ прозвучал вообще на грани слышимости, как через целую стену ваты, хотя мы держались за руки и даже соприкасались плечами. И мы побрели сквозь непроглядный туман в направлении, которое оба принимали за «вперёд».
Вдруг что-то мягко чиркнуло меня по лицу. То ли птица, то ли летучая мышь, а может, крупная ночная бабочка — не знаю. Но я почему-то дико этого испугался, бросил руку Олеси и стал отчаянно отмахиваться. Мне показалось, что это нечто летучее пытается выклевать или выцарапать мне глаза. Так же быстро, как накатила, паника отхлынула. Я протянул руку обратно, но… Олеси рядом не было! И тут я уже запаниковал по-настоящему и заорал, как лось во время гона:
— Олеся! Олеся-а-а! ОЛЕСЯ-А-А!!!
— Кирилл! — еле-еле слышно донеслось мне в ответ.
Я метнулся на голос и через два шага налетел на девушку, едва не сбив её с ног. Я нащупал её плечо, а Олеся неожиданно схватила меня за руку, а потом прижалась ко мне и обняла.
— Я думала, уже всё… не найдёмся… не выберемся… — срывающимся голосом прорыдала она.
— Извини, это я облажался. Меня по лицу что-то… Я испугался… Короче, извини.
— Да проехали! Только больше не бросай меня.
— Не брошу. Обещаю!
— Пошли дальше.
— Куда?
— Да куда угодно!
Раздражение в голосе Олеси было совершенно справедливым. В таком густом тумане было невозможно ориентироваться, и нужно было идти просто куда-то, до тех пор, пока туман не кончится. Или не кончимся мы. Но лучше бы всё-таки туман.
Я поднял свободную руку и, растопырив пальцы, поднёс к лицу, защищая глаза. Мало ли что! Может, шальная птица врежется, может, ветка какая-нибудь торчащая… И мы побрели сквозь эту светящуюся муть. Сначала мы шагали довольно бодро, пока Олеся первый раз не споткнулась. Она не упала только потому, что я крепко сжимал её пальцы. После этого мы пошли медленнее, осторожнее, короткими шагами. Идти сквозь туман, вдыхать и выдыхать туман, видеть только туман было тяжело. Мне казалось, что я сам постепенно растворяюсь, истаиваю и медленно сливаюсь с этим инертным маревом. В глубине души поднимался липкий страх, что никуда мы не выйдем, что просто обессилеем, упадём и сгинем навеки в этом проклятом тумане. Но я упорно душил этот страх и упорно шёл и шёл, шёл и шёл, шёл и шёл, крепко держа за руку Олесю.
Я не сразу заметил, но туман начал меняться. Ничего не было видно по-прежнему. Однако свечение этой перламутровой дымки становилось всё более тусклым, пока совсем не погасло. А кожа лица и рук постепенно начала ощущать холодную влажность. Голос Олеси подтвердил мои ощущения:
— Чувствуешь? Кирилл, чувствуешь?
— Неужели заканчивается?
— Да! Слава всем богам и богиням! ДА!
Сначала я подумал, что Олеся выдаёт желаемое за действительное. Но спустя несколько минут и через несколько десятков шагов сквозь белёсую дымку проступил силуэт моей спутницы. Затем я смог различить черты её лица, и наконец… Наконец этот грёбаный, стёбаный, стёганый, штопаный, хлопаный, клёваный, жёваный и пережёванный туман — закончился!
Мы куда-то вышли, и сначала я испугался, что мы сделали в тумане гигантский круг и пришли ровно туда же, откуда стартовали. Потому что перед нами был всё тот же дуб, сросшийся из двух деревьев. Но присмотревшись, я понял, что дуб тот, да не тот. У этого дерева на ветках были листья. А дуб, к которому привела нас гадюка-ангина, стоял голый. Кроме того, тот дуб находился на вершине холма. А этот — рос в середине большой впадины, похожей на след от пятки колосса, прошедшего здесь тьму лет назад. Может, его оставил кто-то из богов, если поверить, что они есть?
Местность, в которой мы оказались, выйдя из тумана, была странной. На первый взгляд, это была обычная равнина, по форме похожая на огромную глубокую тарелку. В самом её центре рос тот самый дуб с порталом между мирами. Всё остальное пространство заросло травой и редкими чахлыми кустарниками. Сквозь траву там и сям проглядывали валуны. Некоторые из них были похожи на панцири огромных дремлющих черепах. Другие имели явные следы обработки и напоминали примитивные скульптуры каменного века. Всё это пространство было залито ровным холодным светом полной луны, находившейся в зените. Но при внимательном взгляде на это ночное светило начинали закрадываться подозрения: а точно ли это наша луна? Её свет имел странноватый оттенок. Не совсем привычными выглядели смутные узоры на сияющем диске…
— Солнце бессонных, — пробормотал я себе под нос, но моя спутница меня услышала.
— Скорее уж, солнце бессмертных, — сказала Олеся. — Она здесь никогда не заходит. Висит, как приклеенная, над головой.
Атмосфера этого — чего? места? измерения? — дышала седой древностью. Наверное, такие же ощущения навевают Стоунхендж или Гёбекли-Тепе. Я прямо физически ощущал несопоставимый масштаб на шкале времени моей жизни и сроков существования этого мира. Он явно уже был за века до меня и будет ещё века после того, как умрёт последний помнящий меня человек. Такие же мысли обычно приходят на берегу нашей Балтики, когда я гуляю — каждый раз с кайфом — вдоль линии прибоя по проседающему под ногами песку и любуюсь безграничной мощью моря.
Я заметил ещё одну здешнюю странность. В лунном свете всё казалось каким-то полупрозрачным, словно не до конца воплотившимся. Но достаточно было сосредоточить взгляд на каком-то предмете, например, на ближайшем гранитном валуне, как он начинал проявляться, наливаться изнутри соком реальности. Как при настройке резкости в микроскопе, в расплывчатом бесцветном пятне проступили чёрные параллельные полоски на розоватом фоне, заблестели вкрапления слюды. А потом на валуне стали проявляться странные рунические надписи, выбитые неизвестно сколько веков назад…
— Сначала нам вдоль ручья, — сказала Олеся.
— Какого ручья? — удивился я и тут же обнаружил маленький ручеёк, струившийся практически у меня под ногами. Мне показалось, что ещё секунду назад его здесь не было. Я даже наклонился, чтобы рассмотреть его повнимательнее.
— Не вздумай из него пить! — предупредила Олеся.
— Козлёночком стану?
— А то и кем похуже. Лучше не проверять.
— А вдоль ручья — это вверх или вниз по…?
Она нетерпеливо дёрнула меня за руку.
— Хватит душнить! Пошли уже.
Я понял, что Олеся уже оправилась от всех страхов, пережитых в тумане. Теперь она смущается проявления своих чувств и прячет за своей привычной колючестью.
Мы пошли вдоль ручья. Вниз по течению, между прочим. Пока мы шагали, я заметил ещё одну странность этих мест. Со звуками тут тоже творилось что-то удивительное. Нет, они были, например, шорох наших шагов по траве. Но звуки словно бы задерживались, словно бы долетали до ушей с миллисекундным опозданием.
Я мучительно вслушивался, пытаясь понять: звуки действительно отстают, или это мне только кажется? И так увлёкся этим занятием, что не сразу заметил ещё одну несуразность. Дуб находился в центре небольшой котловины с пологими краями. Поэтому, пойдя в любую сторону, мы неизбежно были вынуждены подниматься по склону. Вот и теперь, шагая вдоль ручья, мы поднимались всё выше и выше. И лишь добравшись до середины склона, я заметил, что не так с ручьём.
— Олеся! — я дёрнул всё ещё державшую мою руку девчонку. — Посмотри на ручей!
Она остановилась, посмотрела и перевела непонимающий взгляд на меня.
— Ну и?
— Ты что — не видишь?
— Чё?
— Вода течёт вверх по склону!
— И чё?
— Вверх! Вода не может течь снизу вверх. Она всегда течёт сверху вниз!
Олеся вздохнула, будто я сказал какую-то глупость.
— Это у нас она течёт сверху вниз. А здесь… Здесь ещё и не такое можно увидеть. Если ты из-за каждой такой фигни будешь тормозить, мы до озера никогда не доберёмся.
Меня это возмутило до глубины души. Вот они нынешние тинейджеры! У неё перед носом — откровенное чудо. Явное нарушение законов гравитации. А вся её реакция: «И чё?» Но говорить Олесе я ничего не стал, а просто молча пошёл дальше.
Через некоторое время мы добрались до верхнего края котловины, и оттуда я увидел, что теперь нам предстоит спуск по довольно крутому склону, заросшему каким-то невероятно крупным папоротником. Не гигантским, конечно, как во времена динозавров, но раза в три больше обычного. И самое удивительное, что среди этих папоротников-акселератов порхали живые жёлтые огоньки светлячков.
— Ага… Через лес папоротников, по стёжке-дорожке, до дедова перепутья… — пробормотала себе под нос Олеся, словно проговаривая заученную фразу.
— Какого перепутья? — переспросил я.
— Дедова.
— Как это понимать?
— Дойдём — узнаем, — лаконично ответила мне Олеся, а потом вдруг дёрнула меня за руку и повлекла за собой, бегом устремляясь вниз. — Погнали!
И мы погнали вниз по довольно крутому склону. Сначала я возмутился её опрометчивостью: тут легко было оступиться, споткнуться, и дальше покатились бы вниз кувырком. Но, к счастью, мы умудрились остаться на ногах. Набрав скорость, мы сходу врезались в заросли папоротника и помчались сквозь них напролом. Широкие листья, похожие на растопыренные пальцы, хлестали нас, осыпая мелкими спорами, от которых чесалось в носу и хотелось чихать.
— Д-да, я тоже так думаю.
Она очень внимательно посмотрела на меня и словно что-то почувствовала.
— А больше ты ничего не увидел?
— Н-нет, — соврал я.
У меня не хватило духу рассказать ей ни про лошадиную морду с окровавленными зубами, ни про последний эпизод моего видения.
— Ладно, Олесь, пошли уже!
Я взял её за руку и потянул за собой. Она пошла, но на мою руку посмотрела с большим удивлением и спросила:
— Это чё?
— В моём видении мы поднимались именно так, — со всей возможной серьёзностью ответил я.
Олеся в ответ только фыркнула, но руку выдёргивать из моих пальцев не стала.
Пока мы поднимались по довольно пологому склону холма, я мучительно обдумывал, что за кино показал мне мой «дар». С первым сценарием вопросов нет: если я разверну лыжи и оставлю Олесю одну, живой её больше никто не увидит. А вот что обещает второй вариант? Крен с этой лошадкой в тумане! Вероятно, это какая-то потусторонняя хтонь. То, что мы общаемся с раганой, — хорошо. Это значит, мы сможем вернуться. Смущает, конечно, её хохот. Ну да ладно, замнём для ясности. Но вот последние «кадры»… Чья на мне кровь? Жива Олеся у меня на руках или нет? Куда я с ней иду?
Все эти непонятности так заморочили мне голову, что я и не заметил, как мы добрались до вершины. Всё оказалось точно, как и было мне показано. Древний дуб с широченной раскидистой кроной оказался сросшимся из двух отдельных стволов. Соединялись они где-то на высоте двух человеческих ростов. И от земли до места их соединения был треугольный промежуток, заполненный туманом. Этот туман имел какой-то удивительный перламутровый оттенок и словно бы слабо светился изнутри. Вокруг нас сгущались вечерние сумерки, и это туманное сияние было единственным источником света, если не считать хмурое небо, на котором догорали последние остатки дня, и расплывчатое пятно луны, полузакрытой тучами. Нам предстояло войти в этот фосфоресцирующий туман, но делать это мне категорически не хотелось.
— Это и есть вход в мир Велей? — спросил я, вглядываясь в жемчужную дымку и тщетно пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь неё.
— Да. Это он и есть, — очень серьёзно ответила Олеся. Она выдернула руку из моих пальцев, подошла сначала к одному дубу и положила на него обе ладони, потом так же — к другому. Она закрывала глаза и словно бы к чему-то прислушивалась.
— Дед это именно так и описывал, – наконец заговорила она странным благоговеющим тоном. – Два брата, как Брутен и Видевут.
— Кто-кто? — не понял я.
Олеся посмотрела на меня с таким изумлением, что мне стало неловко.
— Я понял. Потом погуглю, — поспешил успокоить её я. — Так значит, там, на той стороне обитают души мёртвых? Как тени в Тартаре у древних греков?
— Н-нет, не совсем. Там обитают… всякие сущности. Нечисть, нежить. А души умерших проходят через это пространство, чтобы взойти на гору, где Деус вершит свой посмертный суд. Некоторые могут отстать по дороге, заблудиться в тумане…
— А что потом с ними происходит, после того?
— После того, как заблудятся?
— Нет, после того, как свершится суд этого вашего местного Анубиса.
— Деуса. Достойных он направляет в Анафельс. Это что-то типа рая. А недостойных сбрасывает в пропасть, где их пожирает вечно голодный дракон Визунас.
— Круто! — сказал я, потому что меня действительно впечатлила такая модель посмертного существования. Но тут я кое-что припомнил и спросил Олесю:
— Слушай, а мне твой дедушка говорил, что верит в переселение душ. Что вот эти липа и дуб у вас во дворе — это ваши какие-то пращуры воплотившиеся. Это как же тогда получается? Нестыковочка, однако! Души тогда должны или в рай отправляться, или переселяться в деревья, в животных, ну, или в других людей. А?
Олеся недовольно скривилась, словно откусила лимон.
— Тебя реально парит вся эта душная метафизика?
— Н-ну… если уж мы намылились в этот твой мир Велей, то хотелось бы как-то разобраться в вопросе.
Она раздражённо вздохнула.
— Ну, короче. Душа — она типа не единая. После смерти она как бы разделяется на две части — сиела и веле. Выкупаешь?
— Ага. У египтян тоже что-то такое было: ка, ба, ещё что-то…
— Да пофиг. Сиела — это как бы жизненная сила, энергия. Вот она остаётся в нашем мире, переселяется в кого-то. Хоть в муравья, хоть в дуб. А веле как раз отправляется туда, — Олеся мотнула подбородком в сторону тумана. — Ну и там уже происходит всё, что я говорила.
— Теперь понял. Ну, что, пойдём посмотрим, как оно там? На том свете.
Я осторожно взял и потянул Олесю за руку, но она не сдвинулась с места. С изумлением я увидел, что она закрыла глаза и стала что-то беззвучно шептать. Жевать-кровать! Она молилась. Молилась! И для меня это смотрелось совершенно дико. Типичная современная девчонка-тинейджер с обычным ершистым характером — и вдруг искренняя жаркая молитва. У меня в голове это не сочеталось совершенно, поэтому я смотрел на Олесю в состоянии глубокого офигения.
Через минуту она закончила, открыла глаза и сказала спокойным будничным тоном:
— Пошли.
И мы, не расцепляя рук, шагнули в светящийся туман.
Глава 18. Под солнцем бессмертных
Печальная звезда, бессонных солнце! Ты
указываешь мрак, но этой темноты
твой луч трепещущий, далекий, - не рассеет.
Байрон
Туман оказался очень странной субстанцией. Он был виден для глаз, но больше никак не ощущался. У него не было ни запаха, ни вкуса. Он не чувствовался кожей, не был ни холодным, ни тёплым, никаким. Словом, просто инертный газ, типа аргона или чего-то такого. Никогда не разбирался в химии.
Мы вошли в него и словно нырнули с головой в молоко. Вокруг не было видно абсолютно ничего. Ничегошеньки. Ничегуленьки. Мы сделали два-три шага и остановились, не понимая, как идти при такой никакой видимости. Я даже поднял свободную руку и поднёс к глазам, проверяя, не ослеп ли я. Свои пальцы я разглядел лишь в сантиметрах десяти от лица.
— Ну и как тут идти? — спросил я Олесю, и собственный голос услышал так, будто у меня уши заложило.
— Просто идём вперёд, пока туман не закончится.
Её ответ прозвучал вообще на грани слышимости, как через целую стену ваты, хотя мы держались за руки и даже соприкасались плечами. И мы побрели сквозь непроглядный туман в направлении, которое оба принимали за «вперёд».
Вдруг что-то мягко чиркнуло меня по лицу. То ли птица, то ли летучая мышь, а может, крупная ночная бабочка — не знаю. Но я почему-то дико этого испугался, бросил руку Олеси и стал отчаянно отмахиваться. Мне показалось, что это нечто летучее пытается выклевать или выцарапать мне глаза. Так же быстро, как накатила, паника отхлынула. Я протянул руку обратно, но… Олеси рядом не было! И тут я уже запаниковал по-настоящему и заорал, как лось во время гона:
— Олеся! Олеся-а-а! ОЛЕСЯ-А-А!!!
— Кирилл! — еле-еле слышно донеслось мне в ответ.
Я метнулся на голос и через два шага налетел на девушку, едва не сбив её с ног. Я нащупал её плечо, а Олеся неожиданно схватила меня за руку, а потом прижалась ко мне и обняла.
— Я думала, уже всё… не найдёмся… не выберемся… — срывающимся голосом прорыдала она.
— Извини, это я облажался. Меня по лицу что-то… Я испугался… Короче, извини.
— Да проехали! Только больше не бросай меня.
— Не брошу. Обещаю!
— Пошли дальше.
— Куда?
— Да куда угодно!
Раздражение в голосе Олеси было совершенно справедливым. В таком густом тумане было невозможно ориентироваться, и нужно было идти просто куда-то, до тех пор, пока туман не кончится. Или не кончимся мы. Но лучше бы всё-таки туман.
Я поднял свободную руку и, растопырив пальцы, поднёс к лицу, защищая глаза. Мало ли что! Может, шальная птица врежется, может, ветка какая-нибудь торчащая… И мы побрели сквозь эту светящуюся муть. Сначала мы шагали довольно бодро, пока Олеся первый раз не споткнулась. Она не упала только потому, что я крепко сжимал её пальцы. После этого мы пошли медленнее, осторожнее, короткими шагами. Идти сквозь туман, вдыхать и выдыхать туман, видеть только туман было тяжело. Мне казалось, что я сам постепенно растворяюсь, истаиваю и медленно сливаюсь с этим инертным маревом. В глубине души поднимался липкий страх, что никуда мы не выйдем, что просто обессилеем, упадём и сгинем навеки в этом проклятом тумане. Но я упорно душил этот страх и упорно шёл и шёл, шёл и шёл, шёл и шёл, крепко держа за руку Олесю.
Я не сразу заметил, но туман начал меняться. Ничего не было видно по-прежнему. Однако свечение этой перламутровой дымки становилось всё более тусклым, пока совсем не погасло. А кожа лица и рук постепенно начала ощущать холодную влажность. Голос Олеси подтвердил мои ощущения:
— Чувствуешь? Кирилл, чувствуешь?
— Неужели заканчивается?
— Да! Слава всем богам и богиням! ДА!
Сначала я подумал, что Олеся выдаёт желаемое за действительное. Но спустя несколько минут и через несколько десятков шагов сквозь белёсую дымку проступил силуэт моей спутницы. Затем я смог различить черты её лица, и наконец… Наконец этот грёбаный, стёбаный, стёганый, штопаный, хлопаный, клёваный, жёваный и пережёванный туман — закончился!
Мы куда-то вышли, и сначала я испугался, что мы сделали в тумане гигантский круг и пришли ровно туда же, откуда стартовали. Потому что перед нами был всё тот же дуб, сросшийся из двух деревьев. Но присмотревшись, я понял, что дуб тот, да не тот. У этого дерева на ветках были листья. А дуб, к которому привела нас гадюка-ангина, стоял голый. Кроме того, тот дуб находился на вершине холма. А этот — рос в середине большой впадины, похожей на след от пятки колосса, прошедшего здесь тьму лет назад. Может, его оставил кто-то из богов, если поверить, что они есть?
Местность, в которой мы оказались, выйдя из тумана, была странной. На первый взгляд, это была обычная равнина, по форме похожая на огромную глубокую тарелку. В самом её центре рос тот самый дуб с порталом между мирами. Всё остальное пространство заросло травой и редкими чахлыми кустарниками. Сквозь траву там и сям проглядывали валуны. Некоторые из них были похожи на панцири огромных дремлющих черепах. Другие имели явные следы обработки и напоминали примитивные скульптуры каменного века. Всё это пространство было залито ровным холодным светом полной луны, находившейся в зените. Но при внимательном взгляде на это ночное светило начинали закрадываться подозрения: а точно ли это наша луна? Её свет имел странноватый оттенок. Не совсем привычными выглядели смутные узоры на сияющем диске…
— Солнце бессонных, — пробормотал я себе под нос, но моя спутница меня услышала.
— Скорее уж, солнце бессмертных, — сказала Олеся. — Она здесь никогда не заходит. Висит, как приклеенная, над головой.
Атмосфера этого — чего? места? измерения? — дышала седой древностью. Наверное, такие же ощущения навевают Стоунхендж или Гёбекли-Тепе. Я прямо физически ощущал несопоставимый масштаб на шкале времени моей жизни и сроков существования этого мира. Он явно уже был за века до меня и будет ещё века после того, как умрёт последний помнящий меня человек. Такие же мысли обычно приходят на берегу нашей Балтики, когда я гуляю — каждый раз с кайфом — вдоль линии прибоя по проседающему под ногами песку и любуюсь безграничной мощью моря.
Я заметил ещё одну здешнюю странность. В лунном свете всё казалось каким-то полупрозрачным, словно не до конца воплотившимся. Но достаточно было сосредоточить взгляд на каком-то предмете, например, на ближайшем гранитном валуне, как он начинал проявляться, наливаться изнутри соком реальности. Как при настройке резкости в микроскопе, в расплывчатом бесцветном пятне проступили чёрные параллельные полоски на розоватом фоне, заблестели вкрапления слюды. А потом на валуне стали проявляться странные рунические надписи, выбитые неизвестно сколько веков назад…
— Сначала нам вдоль ручья, — сказала Олеся.
— Какого ручья? — удивился я и тут же обнаружил маленький ручеёк, струившийся практически у меня под ногами. Мне показалось, что ещё секунду назад его здесь не было. Я даже наклонился, чтобы рассмотреть его повнимательнее.
— Не вздумай из него пить! — предупредила Олеся.
— Козлёночком стану?
— А то и кем похуже. Лучше не проверять.
— А вдоль ручья — это вверх или вниз по…?
Она нетерпеливо дёрнула меня за руку.
— Хватит душнить! Пошли уже.
Я понял, что Олеся уже оправилась от всех страхов, пережитых в тумане. Теперь она смущается проявления своих чувств и прячет за своей привычной колючестью.
Мы пошли вдоль ручья. Вниз по течению, между прочим. Пока мы шагали, я заметил ещё одну странность этих мест. Со звуками тут тоже творилось что-то удивительное. Нет, они были, например, шорох наших шагов по траве. Но звуки словно бы задерживались, словно бы долетали до ушей с миллисекундным опозданием.
Я мучительно вслушивался, пытаясь понять: звуки действительно отстают, или это мне только кажется? И так увлёкся этим занятием, что не сразу заметил ещё одну несуразность. Дуб находился в центре небольшой котловины с пологими краями. Поэтому, пойдя в любую сторону, мы неизбежно были вынуждены подниматься по склону. Вот и теперь, шагая вдоль ручья, мы поднимались всё выше и выше. И лишь добравшись до середины склона, я заметил, что не так с ручьём.
— Олеся! — я дёрнул всё ещё державшую мою руку девчонку. — Посмотри на ручей!
Она остановилась, посмотрела и перевела непонимающий взгляд на меня.
— Ну и?
— Ты что — не видишь?
— Чё?
— Вода течёт вверх по склону!
— И чё?
— Вверх! Вода не может течь снизу вверх. Она всегда течёт сверху вниз!
Олеся вздохнула, будто я сказал какую-то глупость.
— Это у нас она течёт сверху вниз. А здесь… Здесь ещё и не такое можно увидеть. Если ты из-за каждой такой фигни будешь тормозить, мы до озера никогда не доберёмся.
Меня это возмутило до глубины души. Вот они нынешние тинейджеры! У неё перед носом — откровенное чудо. Явное нарушение законов гравитации. А вся её реакция: «И чё?» Но говорить Олесе я ничего не стал, а просто молча пошёл дальше.
Через некоторое время мы добрались до верхнего края котловины, и оттуда я увидел, что теперь нам предстоит спуск по довольно крутому склону, заросшему каким-то невероятно крупным папоротником. Не гигантским, конечно, как во времена динозавров, но раза в три больше обычного. И самое удивительное, что среди этих папоротников-акселератов порхали живые жёлтые огоньки светлячков.
— Ага… Через лес папоротников, по стёжке-дорожке, до дедова перепутья… — пробормотала себе под нос Олеся, словно проговаривая заученную фразу.
— Какого перепутья? — переспросил я.
— Дедова.
— Как это понимать?
— Дойдём — узнаем, — лаконично ответила мне Олеся, а потом вдруг дёрнула меня за руку и повлекла за собой, бегом устремляясь вниз. — Погнали!
И мы погнали вниз по довольно крутому склону. Сначала я возмутился её опрометчивостью: тут легко было оступиться, споткнуться, и дальше покатились бы вниз кувырком. Но, к счастью, мы умудрились остаться на ногах. Набрав скорость, мы сходу врезались в заросли папоротника и помчались сквозь них напролом. Широкие листья, похожие на растопыренные пальцы, хлестали нас, осыпая мелкими спорами, от которых чесалось в носу и хотелось чихать.
