— Вы нам только дорогу подскажите. А мы в следующий раз обязательно с хлебом придём. Причём не покупным, а домашним. У меня есть один знакомый каук. Он такой хлеб печёт — пальчики оближете. Я вам лично обещаю, что в другой раз, как сюда соберусь, обязательно такой хлеб прихвачу.
Олесин локоть воткнулся мне точно в печень. Хорошо, что двинула она не очень сильно, чтобы откровенно не палиться. Но этого хватило, чтобы прервать мой поток красноречия. Дед ничего этого не заметил. Наоборот, губы у него расплылись в довольной улыбке, в уголках глаз собрались обаятельные морщинки.
— Вот спасибо, парень! Обещаешь, значит, что угостишь старика хлебушком?
— Обещаю, — сдержанно ответил я, подумав: чем меньше скажу, тем меньше у Олеси будет причин злиться.
— Как твоё имя?
— Кирилл.
Олеся вдруг громко и как-то демонстративно закашлялась, будто чем-то поперхнулась, одновременно с тем, как я ответил.
— А родовое имя?
— Родовое имя? В смысле — фамилия?
— Да.
Олеся закашлялась ещё сильнее, и я посмотрел на неё с беспокойством.
— Никаноров.
Старик Троп аж радостно крякнул, услышав мой ответ. Он протянул мне руку для рукопожатия.
— Ну, гляди, Кирилл Никаноров. Ты пообещал, что принесёшь мне хорошего хлеба!
Я пожал протянутую мне руку, которая оказалась неожиданно горячей и твёрдой, словно вырезанной из дерева.
— А вы обещали, что подскажете нам дорогу до озера ундин.
— Подскажу, подскажу, — улыбаясь, ответил дед. — Отчего же не подсказать?
Он повернулся и махнул на среднюю из трёх дорог, сходившихся у него за спиной.
— Вот этой тропой идите, никуда не сворачивая. К самому озеру и выйдете.
— Благодарим вас, дедушка, — заговорила откашлявшаяся наконец Олеся. — Всего вам хорошего! Прощайте!
— Благодарим! До свидания! — повторил за ней и я.
— До свидания, Кирилл Никаноров! Смотри, не забудь про обещание!
— Не забуду! — заверил я деда, хотя на самом деле и не собирался его выполнять. Я не сумасшедший, чтобы добровольно переться в эти места ещё раз. А в городе, я полагаю, Старик Троп до меня не доберётся, даже если обидится.
Олеся неожиданно взяла меня за руку, и мы пошли по указанной тропинке. Когда мы отошли шагов на двадцать, я тихо спросил:
— Олесь, ты чего меня пихала?
Но она только шикнула на меня в ответ.
— Позже! — прошипела она сквозь сжатые зубы.
Мы прошагали ещё минут десять, и, когда отдалились на достаточное, по мнению Олеси, расстояние, откуда Старик Троп нас бы уже не услышал, она накинулась на меня, как бешеная кошка.
— Ты понимаешь, что натворил?! Понимаешь или нет, идиота кусок?!
Мы знаем страсть, но страсти не подвластны.
Красою наших душ и наших тел нагих
?Мы только будим страсть в других,
?А сами холодно-бесстрастны.
Бальмонт
Меня такое обращение задело.
— Я уже говорил, что я вполне цельная личность. И мне не очень нравится, когда ты меня так называешь, не объяснив причины.
— Причины? Я ща объясню тебе причины! Ты… — она запнулась, видимо, не в состоянии придумать приемлемое обзывательство, — во-первых, дал обещание Старику Троп, что придёшь к нему ещё раз! Ещё раз! — она аж задыхалась от возмущения. — А во-вторых, ты назвал ему своё имя! Имя!
— А что такого страшного, что он знает моё имя?
Олеся схватилась за голову и зарычала.
— Никогда! Никому! Из нелюдей! Нельзя! Называть! Своё имя! Это знает каждый ребёнок!
— Да почему?!
— Потому что имя даёт ему власть над тобой! Имя — оно… оно как ключ к твоей… твоей сущности. Кто знает твоё имя, тот может сотворить против тебя любой бурт. Может наслать на тебя гнев богов. Кучу всего может с тобой сделать!
Я остановился, потрясённый таким откровением.
— Серьёзно, что ли?
— Нет, блин, я тут шутки шучу! Ну это же всем с самого раннего детства рассказывают!
— Не всем. В моём детстве ведьмы, домовые и всякие там лешие — это были персонажи сказок.
Олеся простонала.
— Блин! Всё время забываю, что ты — проснувшийся.
— Могла бы и сказать такую важную вещь, предупредить.
Она как-то виновато посмотрела, видимо осознав мою правоту. Но ничего не сказала. Мы пошли дальше.
— А почему так плохо, что я пообещал ему хлеба принести?
Олеся тяжело вздохнула.
— Ты реально хочешь ещё раз сюда переться, нести ему каравай?
— Конечно, нет! Обещать не значит жениться. Что он мне сделает, если я не приду?
Она смотрела на меня как на человека, который задаёт максимально тупые вопросы.
— Он может сделать с тобой абсолютно всё, что угодно! Тем более, он знает твоё имя. Он может сделать так, что ты от кровати до двери дорогу найти не сможешь, заблудишься. Это же Тетис Лонкин! Старик Троп!
Я вздохнул и попытался отзеркалить гримасу и интонацию Олеси:
— Я пятнадцать минут назад впервые о нём услышал! И кроме того, что у него корни вместо ног, ничего про него не знаю. Можно было хоть какую-то инфу мне про него рассказать?
И вновь Олеся лишь поджала губы и ничего не ответила.
— Надо будет — схожу к нему ещё раз. Что уж теперь? Ты мне хоть про русалок этих ваших расскажи, пока не пришли. Что мне про них знать надо?
— А что про них рассказывать? Русалки как русалки.
— Наполовину женщины, наполовину рыбы? Или ожившие утопленницы? У вас какой формат принят для этих персонажей?
Ещё один тяжёлый вздох.
— Ни то, ни другое. Ундины — это что-то вроде озёрных или речных нимф, как их в греческих мифах описывали. Про нимф слышал?
— Я на первом курсе античку на пять сдал. Так что про нимф слышал, не переживай.
— Ну вот. Они — типа нимфы. Такие духи воды в женском обличье. Иногда могут заманить в воду и утопить, так что лучше к ним не приближаться. Хотя они сами людей не очень любят, редко им показываются.
— Понял. От русалок держимся на расстоянии. Теперь про разрыв-траву эту расскажи. Опасная она какая-нибудь? Ядовитая? Может, как-то собирать её надо особым образом?
— Собирать её действительно надо по-особенному. Но ты не парься. Это я сама всё сделаю.
Чтобы дойти до озера ундин, нам понадобился примерно час. Больше всего я опасался, что с озера опять поползёт туман, а из тумана полезут какие-нибудь очередные чупакабры. Но опасения не оправдались. Тропинка, изгибаясь и петляя, завела нас на крупный каменистый холм, а с вершины холма открылся совершенно идиллический пейзаж. Неширокое вытянутое озеро блестело, словно зеркало, в свете неподвижной луны. Берега заросли густым камышом высотой в два, а то и в три человеческих роста. Но кое-где в зарослях имелись просветы, в которых можно было свободно дойти до самой воды. К одной из таких прогалин мы и направились.
— Вот это камыш! — восхищённо сказал я, задрав голову и разглядывая необычайно густые и высокие прибрежные заросли.
Олеся тут же меня поправила:
— Это не камыш, а тростник. Вот только… — добавила она задумчиво, — это явно не фрагмитес аустралис… кажется. Но точно из тростников. Может, какой-то эндемик?
— Откуда такие познания в ботанике? Профессор Снейп заставляет зубрить на уроках зельеварения?
Она посмотрела на меня с выражением максимального презрения.
— Знаешь… Может, уже пора прочитать другую книгу?
Я улыбнулся от нелепости такого наезда.
— Не поверишь, но я читал. Например, ты знаешь, кто определял человека как «мыслящий тростник»?
По выражению Олесиного лица было понятно, что про Паскаля она не слыхала. Но если она и растерялась, то ненадолго, и быстро перевела тему.
— Вообще-то для меня ботаника — это даже больше, чем увлечение. Это моя будущая профессия. Я на биофаке собираюсь как раз выбрать ботанику для специализации.
Она сказала это с лёгким вызовом, будто ожидая, что я сейчас начну над ней прикалываться. Но я ответил с искренним уважением:
— Достойная цель. Только давай поскорее соберём наш гербарий и будем сматывать удочки. Пока нас русалки в омут не утащили.
— Не каркай, дурак! — испугалась Олеся. — Накличешь!
— Кого?
— Кого-кого… Ундин! И вообще, отойди-ка лучше в сторонку. Мне надо ещё найти разрыв-траву и правильно собрать, чтобы она сама мне в руки далась. А ты мне будешь мешать!
— Да пожалуйста!
Хотя мне было любопытно посмотреть на эти ведьмовские штучки, спорить я не стал. Себе дороже выйдет. Просто отправился неспешно бродить вдоль озера. Я вглядывался в густые заросли тростника (а не камыша!), втайне надеясь увидеть там настоящую русалку. Но что-то сегодня не клевало, не добычливый выдался день. Или ночь? Вообще, интересно, который сейчас час?
Я достал из бокового кармана джинсов мобильник. Сети, естественно, никакой не было. Но, что любопытно: время на нём высвечивалось ноль часов ноль минут. Мне вдруг взбрело в голову сделать несколько фотографий. Вдруг, я стану первым в истории человеком, который сфоткал потусторонний мир? Это же круто! Но, как только я тыкнул в иконку камеры, телефон внезапно вырубился и включаться наотрез отказался.
— Ну ложки-поварёшки! — расстроенно воскликнул я. У меня за спиной, там где осталась ботанизировать Олеся, раздалось тихое хихиканье.
— И ничего смешного! — разозлился я. — Я только что упустил свой шанс войти в историю человечества!
Обернувшись, чтобы рассказать Олесе про свой провалившийся план, я увидел, что хихикала не она. Вместо моей юной спутницы в пяти шагах от меня стояла статная зрелая женщина, наполовину укрытая тростником. Впрочем, скрыть то, что на женщине нет никакой одежды, тростник не мог. В фигуре женщины была какая-то монументальная, мраморная красота, как у античных Венер. Такие же налитые груди, мощные бёдра и то, что высоким «штилем» называлось лоно, впрочем, скрытое густыми кудрями. Красивое скуластое лицо женщины не было ни бледным, ни мертвенным. Наоборот, если бы в небе было солнце, а не луна, я уверен, что разглядел бы у неё на щеках бодрый румянец. Чёрные мокрые волосы волнами сбегали у неё по плечам.
Ундина (конечно, это была она, кто же ещё?) смотрела на меня смело и насмешливо, даже с некоторым вызовом. А вот я растерялся от этой встречи и застенчиво пробормотал:
— Здрасьте!
— Зыдраситэ, — ответила глубоким хрипловатым голосом женщина. Было понятно, что слова этого она не знает, а просто повторяет его звукоподражательно. Но сам тембр голоса был такой чарующий, такой чувственный… У меня по позвоночнику побежали мурашки от этого голоса. Дрожащими пальцами я попытался запихнуть мёртвый мобильник обратно в джинсы, но промахнулся мимо кармана и уронил его на землю.
Я тут же присел, принялся шарить в траве, пытаясь его найти. Телефон решительно не хотел находиться. Пока я шарил, ундина подошла ко мне совсем близко. Что-то белое мелькнуло в поле моего зрения, и телефон ткнулся буквально в носок моего кроссовка. Это обитательница озера босой ступнёй пнула его ко мне. Я взял телефон, но смотрел не на него. Мой взгляд не мог оторваться от ступни, белевшей на фоне невысокой береговой травы.
Опять раздался лёгкий переливчатый смех, похожий на звон фарфорового колокольчика. Мой взгляд со ступни скользнул на точёную лодыжку. Проехался по крепкой мускулистой голени. На пару секунд задержался на круглой коленке с аппетитной ямочкой. Пополз выше по мощному бедру…
Ундина стояла, широко расставив ноги и не скрывая своих прелестей. Я застыл, сидя на корточках и глядя на неё снизу вверх, и просидел бы ещё неизвестно сколько, если бы она не хлопнула меня по лбу обжигающе ледяными пальцами. От этого лёгкого тычка я потерял равновесие и плюхнулся на задницу. В ту же секунду меня накрыло очередное видение.
Сначала перед глазами оказалось нечто совершенно невразумительное. Какая-то размытая муть, в которой медленно колышутся расплывчатые вытянутые пятна. Где я и что со мной — непонятно. У меня нет ощущения ни верха, ни низа. Я запрокидываю голову и вижу какое-то дрожащее, дробящееся, бесформенное серебряное пятно. И с ужасом осознаю, что я смотрю из-под воды на луну сквозь волнующуюся поверхность, а вокруг колеблются стебли подводных растений. Как всегда, видение внезапно оборвалось, и пришло другое. Ещё более непонятное: вокруг всё дрожит и трепещет, меня окружает какое-то стрекочущее мельтешение, от которого я буквально задыхаюсь, потому что оно лезет в рот, в нос, в глаза. Я машу руками, чтобы как-то разогнать всё это безобразие, но ничего не помогает. И вдруг эту шевелящуюся муть прорезает смутно знакомая двойная огненная вспышка, похожая на косой крест, и всё тут же прекращается.
Видение заняло всего несколько секунд, но пока я пришёл в себя и проморгался, рядом кое-что поменялось. Около пышнотелой ундины появились ещё две. Они были потоньше и помоложе, будто её младшие сёстры, а то и дочери. Мне в голову пришла странная ассоциация: мачеха из сказки про Золушку со своими родными дочерьми (но только из о-о-очень эротической экранизации). Одеты эти ундины были точно так же — выражаясь по-книжному, в костюм Евы.
То ли от недавних видений, то ли от обилия обнажённой женской плоти у меня закружилась голова. Я попробовал подняться, но меня шатнуло, и я опять плюхнулся на землю. Трио ундин синхронно рассмеялось, и две младшие подхватили меня под локти, помогая подняться. Даже сквозь куртку я ощутил, какие ледяные у них пальцы. Меня слегка напрягло, что, хотя я встал и укрепился на ногах, младшие меня не отпустили, а продолжали держать за руки.
Старшая ундина вдруг заговорила со мной на незнакомом языке. Вероятно, это был прусский. По фонетике он чем-то напоминал литовский, но был менее певучий, какой-то более грубый, угловатый. И в её речи попадались совсем уж странные звуки, вроде коротких дифтонгов.
— Простите, я вас не понимаю, — ответил я на её довольно длинную речь и виновато пожал плечами. При этом я прикладывал все усилия, чтобы смотреть ей прямо в глаза, а при моём росте это было трудно. Я был на голову выше обитательницы озера.
Ундина нахмурилась, услышав мой ответ. Она опять заговорила, чуть медленнее и громче, но понятнее от этого мне не стало. Я опять с улыбкой пожал плечами и повторил:
— Не понимаю!
Следующая фраза была произнесена грозным обвинительным тоном. После неё младшие ундины напряглись и крепче ухватили меня за руки. Старшая бросила ещё что-то командным тоном (типа «Тащите его, девки!») и сделала приглашающий жест рукой (мол, «Следуй за мной!»). Потом развернулась, демонстрируя, что сзади её формы ещё пышнее, чем спереди, и направилась вглубь тростника. Но у меня не было ни малейшего желания идти за ней. Как видно, младшие ундины это быстро поняли и попытались тянуть меня силком — не агрессивно, но настойчиво. Я стал сопротивляться, пытаясь вырваться и отступить. Однако девушки оказались совсем не слабыми. Освободиться из их цепких рук было нереально. Самой эффективной тактикой оказалось тормозить, упираясь каблуками в землю.
— Э! Э! Девчонки! Хорош! Вы что творите?! — почти закричал я.
Та, что была слева, промолчала. Правая негромко пробормотала сквозь зубы какое-то древнее ругательство. Во мне закипала и поднималась, как молоко в кастрюльке, паника. И я испытал огромное облегчение, когда услышал за своей спиной звонкий окрик Олеси.
Её речь можно было разделить на две части. Первая была понятная, но абсолютно неприличная. Вторая — непонятная, но судя по фонетике, говорила Олеся на том же языке, что и ундины. По крайней мере, эти голые девки с ледяными пальцами её поняли и замерли на месте. Даже крутобёдрая предводительница остановилась и развернулась посмотреть, кто это там осмелился на них кричать.
Олесин локоть воткнулся мне точно в печень. Хорошо, что двинула она не очень сильно, чтобы откровенно не палиться. Но этого хватило, чтобы прервать мой поток красноречия. Дед ничего этого не заметил. Наоборот, губы у него расплылись в довольной улыбке, в уголках глаз собрались обаятельные морщинки.
— Вот спасибо, парень! Обещаешь, значит, что угостишь старика хлебушком?
— Обещаю, — сдержанно ответил я, подумав: чем меньше скажу, тем меньше у Олеси будет причин злиться.
— Как твоё имя?
— Кирилл.
Олеся вдруг громко и как-то демонстративно закашлялась, будто чем-то поперхнулась, одновременно с тем, как я ответил.
— А родовое имя?
— Родовое имя? В смысле — фамилия?
— Да.
Олеся закашлялась ещё сильнее, и я посмотрел на неё с беспокойством.
— Никаноров.
Старик Троп аж радостно крякнул, услышав мой ответ. Он протянул мне руку для рукопожатия.
— Ну, гляди, Кирилл Никаноров. Ты пообещал, что принесёшь мне хорошего хлеба!
Я пожал протянутую мне руку, которая оказалась неожиданно горячей и твёрдой, словно вырезанной из дерева.
— А вы обещали, что подскажете нам дорогу до озера ундин.
— Подскажу, подскажу, — улыбаясь, ответил дед. — Отчего же не подсказать?
Он повернулся и махнул на среднюю из трёх дорог, сходившихся у него за спиной.
— Вот этой тропой идите, никуда не сворачивая. К самому озеру и выйдете.
— Благодарим вас, дедушка, — заговорила откашлявшаяся наконец Олеся. — Всего вам хорошего! Прощайте!
— Благодарим! До свидания! — повторил за ней и я.
— До свидания, Кирилл Никаноров! Смотри, не забудь про обещание!
— Не забуду! — заверил я деда, хотя на самом деле и не собирался его выполнять. Я не сумасшедший, чтобы добровольно переться в эти места ещё раз. А в городе, я полагаю, Старик Троп до меня не доберётся, даже если обидится.
Олеся неожиданно взяла меня за руку, и мы пошли по указанной тропинке. Когда мы отошли шагов на двадцать, я тихо спросил:
— Олесь, ты чего меня пихала?
Но она только шикнула на меня в ответ.
— Позже! — прошипела она сквозь сжатые зубы.
Мы прошагали ещё минут десять, и, когда отдалились на достаточное, по мнению Олеси, расстояние, откуда Старик Троп нас бы уже не услышал, она накинулась на меня, как бешеная кошка.
— Ты понимаешь, что натворил?! Понимаешь или нет, идиота кусок?!
Глава 20. Озеро ундин
Мы знаем страсть, но страсти не подвластны.
Красою наших душ и наших тел нагих
?Мы только будим страсть в других,
?А сами холодно-бесстрастны.
Бальмонт
Меня такое обращение задело.
— Я уже говорил, что я вполне цельная личность. И мне не очень нравится, когда ты меня так называешь, не объяснив причины.
— Причины? Я ща объясню тебе причины! Ты… — она запнулась, видимо, не в состоянии придумать приемлемое обзывательство, — во-первых, дал обещание Старику Троп, что придёшь к нему ещё раз! Ещё раз! — она аж задыхалась от возмущения. — А во-вторых, ты назвал ему своё имя! Имя!
— А что такого страшного, что он знает моё имя?
Олеся схватилась за голову и зарычала.
— Никогда! Никому! Из нелюдей! Нельзя! Называть! Своё имя! Это знает каждый ребёнок!
— Да почему?!
— Потому что имя даёт ему власть над тобой! Имя — оно… оно как ключ к твоей… твоей сущности. Кто знает твоё имя, тот может сотворить против тебя любой бурт. Может наслать на тебя гнев богов. Кучу всего может с тобой сделать!
Я остановился, потрясённый таким откровением.
— Серьёзно, что ли?
— Нет, блин, я тут шутки шучу! Ну это же всем с самого раннего детства рассказывают!
— Не всем. В моём детстве ведьмы, домовые и всякие там лешие — это были персонажи сказок.
Олеся простонала.
— Блин! Всё время забываю, что ты — проснувшийся.
— Могла бы и сказать такую важную вещь, предупредить.
Она как-то виновато посмотрела, видимо осознав мою правоту. Но ничего не сказала. Мы пошли дальше.
— А почему так плохо, что я пообещал ему хлеба принести?
Олеся тяжело вздохнула.
— Ты реально хочешь ещё раз сюда переться, нести ему каравай?
— Конечно, нет! Обещать не значит жениться. Что он мне сделает, если я не приду?
Она смотрела на меня как на человека, который задаёт максимально тупые вопросы.
— Он может сделать с тобой абсолютно всё, что угодно! Тем более, он знает твоё имя. Он может сделать так, что ты от кровати до двери дорогу найти не сможешь, заблудишься. Это же Тетис Лонкин! Старик Троп!
Я вздохнул и попытался отзеркалить гримасу и интонацию Олеси:
— Я пятнадцать минут назад впервые о нём услышал! И кроме того, что у него корни вместо ног, ничего про него не знаю. Можно было хоть какую-то инфу мне про него рассказать?
И вновь Олеся лишь поджала губы и ничего не ответила.
— Надо будет — схожу к нему ещё раз. Что уж теперь? Ты мне хоть про русалок этих ваших расскажи, пока не пришли. Что мне про них знать надо?
— А что про них рассказывать? Русалки как русалки.
— Наполовину женщины, наполовину рыбы? Или ожившие утопленницы? У вас какой формат принят для этих персонажей?
Ещё один тяжёлый вздох.
— Ни то, ни другое. Ундины — это что-то вроде озёрных или речных нимф, как их в греческих мифах описывали. Про нимф слышал?
— Я на первом курсе античку на пять сдал. Так что про нимф слышал, не переживай.
— Ну вот. Они — типа нимфы. Такие духи воды в женском обличье. Иногда могут заманить в воду и утопить, так что лучше к ним не приближаться. Хотя они сами людей не очень любят, редко им показываются.
— Понял. От русалок держимся на расстоянии. Теперь про разрыв-траву эту расскажи. Опасная она какая-нибудь? Ядовитая? Может, как-то собирать её надо особым образом?
— Собирать её действительно надо по-особенному. Но ты не парься. Это я сама всё сделаю.
Чтобы дойти до озера ундин, нам понадобился примерно час. Больше всего я опасался, что с озера опять поползёт туман, а из тумана полезут какие-нибудь очередные чупакабры. Но опасения не оправдались. Тропинка, изгибаясь и петляя, завела нас на крупный каменистый холм, а с вершины холма открылся совершенно идиллический пейзаж. Неширокое вытянутое озеро блестело, словно зеркало, в свете неподвижной луны. Берега заросли густым камышом высотой в два, а то и в три человеческих роста. Но кое-где в зарослях имелись просветы, в которых можно было свободно дойти до самой воды. К одной из таких прогалин мы и направились.
— Вот это камыш! — восхищённо сказал я, задрав голову и разглядывая необычайно густые и высокие прибрежные заросли.
Олеся тут же меня поправила:
— Это не камыш, а тростник. Вот только… — добавила она задумчиво, — это явно не фрагмитес аустралис… кажется. Но точно из тростников. Может, какой-то эндемик?
— Откуда такие познания в ботанике? Профессор Снейп заставляет зубрить на уроках зельеварения?
Она посмотрела на меня с выражением максимального презрения.
— Знаешь… Может, уже пора прочитать другую книгу?
Я улыбнулся от нелепости такого наезда.
— Не поверишь, но я читал. Например, ты знаешь, кто определял человека как «мыслящий тростник»?
По выражению Олесиного лица было понятно, что про Паскаля она не слыхала. Но если она и растерялась, то ненадолго, и быстро перевела тему.
— Вообще-то для меня ботаника — это даже больше, чем увлечение. Это моя будущая профессия. Я на биофаке собираюсь как раз выбрать ботанику для специализации.
Она сказала это с лёгким вызовом, будто ожидая, что я сейчас начну над ней прикалываться. Но я ответил с искренним уважением:
— Достойная цель. Только давай поскорее соберём наш гербарий и будем сматывать удочки. Пока нас русалки в омут не утащили.
— Не каркай, дурак! — испугалась Олеся. — Накличешь!
— Кого?
— Кого-кого… Ундин! И вообще, отойди-ка лучше в сторонку. Мне надо ещё найти разрыв-траву и правильно собрать, чтобы она сама мне в руки далась. А ты мне будешь мешать!
— Да пожалуйста!
Хотя мне было любопытно посмотреть на эти ведьмовские штучки, спорить я не стал. Себе дороже выйдет. Просто отправился неспешно бродить вдоль озера. Я вглядывался в густые заросли тростника (а не камыша!), втайне надеясь увидеть там настоящую русалку. Но что-то сегодня не клевало, не добычливый выдался день. Или ночь? Вообще, интересно, который сейчас час?
Я достал из бокового кармана джинсов мобильник. Сети, естественно, никакой не было. Но, что любопытно: время на нём высвечивалось ноль часов ноль минут. Мне вдруг взбрело в голову сделать несколько фотографий. Вдруг, я стану первым в истории человеком, который сфоткал потусторонний мир? Это же круто! Но, как только я тыкнул в иконку камеры, телефон внезапно вырубился и включаться наотрез отказался.
— Ну ложки-поварёшки! — расстроенно воскликнул я. У меня за спиной, там где осталась ботанизировать Олеся, раздалось тихое хихиканье.
— И ничего смешного! — разозлился я. — Я только что упустил свой шанс войти в историю человечества!
Обернувшись, чтобы рассказать Олесе про свой провалившийся план, я увидел, что хихикала не она. Вместо моей юной спутницы в пяти шагах от меня стояла статная зрелая женщина, наполовину укрытая тростником. Впрочем, скрыть то, что на женщине нет никакой одежды, тростник не мог. В фигуре женщины была какая-то монументальная, мраморная красота, как у античных Венер. Такие же налитые груди, мощные бёдра и то, что высоким «штилем» называлось лоно, впрочем, скрытое густыми кудрями. Красивое скуластое лицо женщины не было ни бледным, ни мертвенным. Наоборот, если бы в небе было солнце, а не луна, я уверен, что разглядел бы у неё на щеках бодрый румянец. Чёрные мокрые волосы волнами сбегали у неё по плечам.
Ундина (конечно, это была она, кто же ещё?) смотрела на меня смело и насмешливо, даже с некоторым вызовом. А вот я растерялся от этой встречи и застенчиво пробормотал:
— Здрасьте!
— Зыдраситэ, — ответила глубоким хрипловатым голосом женщина. Было понятно, что слова этого она не знает, а просто повторяет его звукоподражательно. Но сам тембр голоса был такой чарующий, такой чувственный… У меня по позвоночнику побежали мурашки от этого голоса. Дрожащими пальцами я попытался запихнуть мёртвый мобильник обратно в джинсы, но промахнулся мимо кармана и уронил его на землю.
Я тут же присел, принялся шарить в траве, пытаясь его найти. Телефон решительно не хотел находиться. Пока я шарил, ундина подошла ко мне совсем близко. Что-то белое мелькнуло в поле моего зрения, и телефон ткнулся буквально в носок моего кроссовка. Это обитательница озера босой ступнёй пнула его ко мне. Я взял телефон, но смотрел не на него. Мой взгляд не мог оторваться от ступни, белевшей на фоне невысокой береговой травы.
Опять раздался лёгкий переливчатый смех, похожий на звон фарфорового колокольчика. Мой взгляд со ступни скользнул на точёную лодыжку. Проехался по крепкой мускулистой голени. На пару секунд задержался на круглой коленке с аппетитной ямочкой. Пополз выше по мощному бедру…
Ундина стояла, широко расставив ноги и не скрывая своих прелестей. Я застыл, сидя на корточках и глядя на неё снизу вверх, и просидел бы ещё неизвестно сколько, если бы она не хлопнула меня по лбу обжигающе ледяными пальцами. От этого лёгкого тычка я потерял равновесие и плюхнулся на задницу. В ту же секунду меня накрыло очередное видение.
Сначала перед глазами оказалось нечто совершенно невразумительное. Какая-то размытая муть, в которой медленно колышутся расплывчатые вытянутые пятна. Где я и что со мной — непонятно. У меня нет ощущения ни верха, ни низа. Я запрокидываю голову и вижу какое-то дрожащее, дробящееся, бесформенное серебряное пятно. И с ужасом осознаю, что я смотрю из-под воды на луну сквозь волнующуюся поверхность, а вокруг колеблются стебли подводных растений. Как всегда, видение внезапно оборвалось, и пришло другое. Ещё более непонятное: вокруг всё дрожит и трепещет, меня окружает какое-то стрекочущее мельтешение, от которого я буквально задыхаюсь, потому что оно лезет в рот, в нос, в глаза. Я машу руками, чтобы как-то разогнать всё это безобразие, но ничего не помогает. И вдруг эту шевелящуюся муть прорезает смутно знакомая двойная огненная вспышка, похожая на косой крест, и всё тут же прекращается.
Видение заняло всего несколько секунд, но пока я пришёл в себя и проморгался, рядом кое-что поменялось. Около пышнотелой ундины появились ещё две. Они были потоньше и помоложе, будто её младшие сёстры, а то и дочери. Мне в голову пришла странная ассоциация: мачеха из сказки про Золушку со своими родными дочерьми (но только из о-о-очень эротической экранизации). Одеты эти ундины были точно так же — выражаясь по-книжному, в костюм Евы.
То ли от недавних видений, то ли от обилия обнажённой женской плоти у меня закружилась голова. Я попробовал подняться, но меня шатнуло, и я опять плюхнулся на землю. Трио ундин синхронно рассмеялось, и две младшие подхватили меня под локти, помогая подняться. Даже сквозь куртку я ощутил, какие ледяные у них пальцы. Меня слегка напрягло, что, хотя я встал и укрепился на ногах, младшие меня не отпустили, а продолжали держать за руки.
Старшая ундина вдруг заговорила со мной на незнакомом языке. Вероятно, это был прусский. По фонетике он чем-то напоминал литовский, но был менее певучий, какой-то более грубый, угловатый. И в её речи попадались совсем уж странные звуки, вроде коротких дифтонгов.
— Простите, я вас не понимаю, — ответил я на её довольно длинную речь и виновато пожал плечами. При этом я прикладывал все усилия, чтобы смотреть ей прямо в глаза, а при моём росте это было трудно. Я был на голову выше обитательницы озера.
Ундина нахмурилась, услышав мой ответ. Она опять заговорила, чуть медленнее и громче, но понятнее от этого мне не стало. Я опять с улыбкой пожал плечами и повторил:
— Не понимаю!
Следующая фраза была произнесена грозным обвинительным тоном. После неё младшие ундины напряглись и крепче ухватили меня за руки. Старшая бросила ещё что-то командным тоном (типа «Тащите его, девки!») и сделала приглашающий жест рукой (мол, «Следуй за мной!»). Потом развернулась, демонстрируя, что сзади её формы ещё пышнее, чем спереди, и направилась вглубь тростника. Но у меня не было ни малейшего желания идти за ней. Как видно, младшие ундины это быстро поняли и попытались тянуть меня силком — не агрессивно, но настойчиво. Я стал сопротивляться, пытаясь вырваться и отступить. Однако девушки оказались совсем не слабыми. Освободиться из их цепких рук было нереально. Самой эффективной тактикой оказалось тормозить, упираясь каблуками в землю.
— Э! Э! Девчонки! Хорош! Вы что творите?! — почти закричал я.
Та, что была слева, промолчала. Правая негромко пробормотала сквозь зубы какое-то древнее ругательство. Во мне закипала и поднималась, как молоко в кастрюльке, паника. И я испытал огромное облегчение, когда услышал за своей спиной звонкий окрик Олеси.
Её речь можно было разделить на две части. Первая была понятная, но абсолютно неприличная. Вторая — непонятная, но судя по фонетике, говорила Олеся на том же языке, что и ундины. По крайней мере, эти голые девки с ледяными пальцами её поняли и замерли на месте. Даже крутобёдрая предводительница остановилась и развернулась посмотреть, кто это там осмелился на них кричать.
