— Хорошо, проведаю. С удовольствием. Э-э-э… Это ваш телефон? Можно вам звонить на этот номер?
— Да, да. На этот.
— А ничего, если я прямо сегодня приеду?
— Это было бы просто великолепно!
На том мы и договорились. И уже через пару часов я стоял перед знакомой калиткой и со странным волнением разглядывал дом Конрада Ивановича. В тот вечер, когда я убегал от вилктаков, было темно и мало что видно. Утром, когда мы уходили вдвоём с Олесей, мы очень торопились, даже дверь не закрыли, оставив всё на каука и его жену. А вот теперь выдалась возможность рассмотреть дом как следует.
Он явно был очень старый. Но при этом не производил впечатление обветшалого. Наоборот, от него веяло каким-то теплом, удобством, спокойствием. У меня при его виде откуда-то из глубин памяти всплыло слово «гемютлих» («уютный» по-немецки). Это был типичный для глубинки двухэтажный особнячок довоенной постройки. На крыше лежала классическая бурая черепица, местами позеленевшая от мха. Там-сям яркими пятнами горели на ней жёлтые и оранжевые облетевшие листья. Кирпичные стены когда-то были оштукатурены и покрашены. Но цвет краски теперь уже невозможно было определить. Она давно выцвела, и цвет теперь был чем-то средним между жёлтым и серым. На окнах с внешней стороны были деревянные ставни такого же неопределённого оттенка, но чуть темнее.
Полукруглое слуховое окно в крыше было обрамлено таким же полукруглым вздутием черепицы, и казалось, дом, будто циклоп, приоткрыл единственный глаз, чтобы посмотреть: кто это к нему пожаловал? «Я называюсь Никто, мне такое название дали мать и отец…», — пробормотал я и удивился, как сегодня щедра моя память на бесполезные воспоминания.
Ажурная кованая калитка открылась с каким-то бодрым и приветствующим скрипом, словно узнала меня. К дому вела небольшая дорожка, по бокам от которой росли какие-то кустарники, старые, кривые, у корней поросшие мхом. Поскольку листьев на них не было, я не мог определить, что это — сирень, жимолость, жасмин или вообще бузина. В одном углу небольшого палисадника росла высокая липа, тёмно-жёлтые листья на которой ещё не все облетели. В другом углу устремлялся к небу мощный и разлапистый дуб, ветки которого были такие длинные, что доставали до окон второго этажа.
Около дома сладко пахло осенней свежестью и прелой листвой. Я уловил запах дыма, поднял глаза и увидел, что из кирпичной трубы на крыше идёт лёгкий дымок. Я глубоко вдохнул и почуял, что кроме приятного угольного дыма в воздухе витает ещё и аппетитный запах жареного мяса. Шашлыки они что ли в камине жарят?
Я поднялся по ступенькам на довольно высокое крыльцо. Никакого звонка не было. Зато по центру двери располагался настоящий дверной молоток, медный и позеленевший от времени. Он представлял собой большое кольцо, вставленное в рот ухмыляющегося человекоподобного существа. Я взялся за кольцо и три раза стукнул. После последнего стука дверь моментально открылась, словно меня за ней поджидали.
— Привет, Маудел, — поприветствовал я каука. На этот раз под ливрею он надел футболку с надписью: «Когда я ем, я ем и ем». Его диковинный вид был для меня уже привычным и даже забавным.
— Добро пожаловать в дом господина Ауттума! — пафосным голосом провозгласил каук, а потом, резко снижая тон на более панибратский, добавил:
— Заходи, Кирилл, заходи. Хозяин наверху, в спальне. А мне следить надо, чтобы вюрстхен не подгорели.
И тут же удрал. А я остался в просторном холле первого этажа один. Некоторое время я пытался вспомнить: в прошлый раз я ходил по дому в обуви или без? Но так и не вспомнил. В итоге я разулся и направился к лестнице. И в ту же секунду передо мной возник Маудел, с лёгким поклоном поставил передо мной пару домашних тапочек и исчез, прежде чем я успел его поблагодарить.
Конрада Ивановича я нашёл в спальне, в той самой кровати, на которой я ночевал. Он полусидел в постели, опираясь спиной на целую гору подушек, укрытый до подмышек пышным одеялом. Но даже под одеялом угадывались очертания весьма массивной конструкции, в которой была зафиксирована его нога.
Старик мне ужасно обрадовался. Отложил в сторону книгу, которую читал перед моим приходом, усадил в кресло и принялся дотошно расспрашивать, как моё здоровье, как мои дела и каковы мои планы на ближайшее будущее.
На здоровье я не жаловался. О делах подробно распространяться не стал, отделавшись фразой — «бывало и лучше». Про свои планы сообщил, что, судя по всему, в ближайшее время придётся мне искать новую работу и новое жильё.
— Про работу я понимаю, — сказал Конрад Иванович. — Вы говорили, Кирилл, что поссорились с коллегами, которые оказались вилктаками. Вряд ли вам удастся с ними помириться. Так что остаётся либо их выжить со службы, либо вам самому искать новую.
— Да, всё верно. Работа там такая, что держаться за неё не стоит. А уж затевать борьбу с оборотнями, или, как вы их называете, с вилктаками…
— Это не я их так называю, Кирилл, — пояснил Конрад Иванович. — Это просто их правильное название.
— А оборотень — неправильное? — удивился я.
— Оборотень — название собирательное. Точнее, родовое. А вилктак — видовое. Как, например, дерево и берёза. Понимаете?
— Понятно.
— Ну вот. Тем более что в каждом краю эти оборотни имеют определённые местные особенности. Поэтому и названия в разных регионах разные: где-нибудь на Псковщине они будут волкодлаки, у наших соседей в Польше — виуколаки, а где-нибудь под Минском… Впрочем, я увлёкся. А что с жильём у вас приключилось, Кирилл?
— Н-ну… не сошлись в цене с квартирной хозяйкой.
Я не хотел вдаваться в подробности своего положения. Не люблю вываливать на голову другим людям собственные проблемы.
— Ага, понимаю… — сказал старик и вдруг посмотрел на меня поверх очков странным лукавым взглядом. — Кирилл, я бы хотел… Я ещё в больнице понял, что вы человек гордый…
Я вспомнил о подсунутых мне в карман деньгах. Сейчас самое время было бы их вернуть. Но, увы, я не мог себе этого позволить: мне просто не на что было бы жить.
— …Гордый и самолюбивый. В хорошем смысле этого слова. Поэтому позвольте мне сделать вам некое предложение. И не отвергайте его сходу, если я неудачно сформулирую. Обещаете?
— Обещаю.
Я был насторожился. Какое такое предложение собирался мне сделать этот странный старичок? Кстати, пока ехал, я загуглил значение слова «зиггон». Оказалось, так назывались языческие жрецы у древних пруссов. И вайделоты — это то же самое, только на ступень повыше. Какое это всё имеет отношение к нашему времени, я не смог понять. Поскольку хорошо помнил, что прусское язычество исчезло в тринадцатом веке, когда на эти земли пришли тевтонские рыцари и стали крестить местных жителей огнём и мечом. А сами пруссы растворились в немецком населении и исчезли как этнос, то ли в семнадцатом, то ли в восемнадцатом веке. Всё это я помнил ещё с тех пор, как нас в одиннадцатом классе возили на экскурсию по области. Может, сейчас в слово «зиггон» вкладывается какой-то иной смысл?
— Вот и чудесно! — воскликнул Конрад Иванович, выдержав отличную эффектную паузу. — Но говорить об этом мы будем не сейчас, а после того, как пообедаем.
Я тяжело вздохнул. Не хотелось обижать пожилого человека отказом, но и обедать тоже было не очень удобно. Тем более, я в гости припёрся с пустыми руками, не подумал, что надо было хотя бы печенье какое-нибудь прихватить.
— А может, без обеда? — попробовал я отбояриться. — Я, честно говоря, не очень голоден…
Конрад Иванович даже руками замахал.
— Даже и не думайте, Кирилл! Маудел смертельно обидится! Он уже часа два старается — пыхтит, готовит. Даже печёт что-то, — лукаво улыбнулся старичок. — Честно говоря, он вас к Ноде очень приревновал.
— Приревновал? К Ноде? — я совсем не понял, о чём это он.
— Нода — это наша дейве, жена Маудела.
— И он меня к ней приревновал? — удивился я.
— Ну, точнее сказать, не к ней, а к её стряпне. Вы, когда завтракали, имели неосторожность похвалить её кашу, да ещё и добавки попросили. Ну и всё! Маудел взъелся и теперь не успокоится, пока не докажет, что он готовит вкуснее.
Конрад Иванович захихикал мелким дробным смехом.
— Очень уж он у меня честолюбивый, — добавил старик.
— Ну, что ж, — сказал я. — Тогда не буду обижать Маудела.
Хозяин дома взял с прикроватной тумбочки маленький колокольчик и позвонил в него. В ту же секунду приотворилась дверь, и взъерошенный каук заглянул в спальню.
— Звали, хозяин?
— Когда будет подан обед? — барственным тоном спросил Конрад Иванович.
— Через четырнадцать минут.
И каук исчез.
— Поверьте, Кирилл, вы не пожалеете. Такую стряпню, как у Маудела, вы не отведаете даже в дорогих ресторациях. Тем более, Глеб привёз из города продуктов на неделю вперёд.
— Глеб — это кто? — поинтересовался я.
— Глеб — это отец Олеси.
— Он ваш сын?
— Он мой внук.
— Ага. А его отец — это ваш сын?
Старик нахмурился.
— Нет. Его мать была моей дочкой. Но, к несчастью, её уже нет с нами.
— Ой, простите, — я видел, что причинил боль своим вопросом. И на кой чёрт меня понесло выяснять генеалогию Высоковых? Я поспешил сменить тему разговора:
— Конрад Иванович, можно задать вам один вопрос?
— Конечно.
— Что значит слово «зиггон»?
Он посмотрел на меня как-то очень пристально. У меня даже возникло неуютное ощущение, что старик видит меня насквозь.
— А вы этого не знаете? — с лёгкой иронией спросил он.
— Н-ну… я почитал в интернете.
— И что же там говорится? — всё так же иронически поинтересовался он.
— Что так назывались жрецы у древних пруссов.
— Всё верно.
Я смущённо поёрзал в кресле. Надеюсь, я не наябедничаю про излишнюю болтливость каука, если расскажу это.
— Но мне сказали… Маудел сказал, что… э-э-э… его хозяин… то есть вы — зиггон.
— Всё верно. Это так, — очень спокойно подтвердил Конрад Иванович.
— Но как же? Ведь никаких пруссов давным-давно нет.
Он пожал узкими сухими плечами.
— Вот так. Пруссов нет, а их боги есть. И есть те, кто им служит. В том числе — я.
— Ага. Понятно. То есть, конечно… не совсем понятно. Но… очень интересно.
Конрад Иванович молчал, а я мучительно думал, как продолжить разговор на эту тему, как побольше узнать и про древних богов, и про их служителей. Но в этот момент дверь открылась, и в спальню, чеканя шаг, вошёл Маудел с серебряным подносом в руках. На сей раз сомнений в том, что он серебряный, не было. Поднос был начищен до ослепительного блеска. На подносе стояла тарелка с прозрачным бульоном, над тарелкой поднимался лёгкий пар. Рядом с тарелкой на отдельном бюдечке лежал слоёный пирожок. Маудел очень шустро поставил всё на тумбочку рядом с кроватью, потом откуда-то извлёк раскладной деревянный столик, вскарабкался на кровать, ловко развернул столик, поставив перед хозяином, а затем переместил туда содержимое подноса.
— Герр Кирилл, — обратился он ко мне, — вы не могли бы помочь мне принести остальные блюда?
— Маудел! — с упрёком в голосе заговорил Конрад Иванович. — С каких пор ты заставляешь гостя?..
— Нет-нет! — я вскочил с кресла. — Конечно, я помогу!
Мне было жаль этого человечка, который должен таскать по лестнице тяжёлый для него поднос с нашей едой из кухни на второй этаж. И ещё мне показалось, что он хочет что-то мне сказать с глазу на глаз. Надеюсь, не о том, что я заложил его хозяину.
Мы спустились в кухню, и там каук неожиданно встал, вытянувшись в струнку, а потом низко поклонился. Наверное, это был первый раз в моей жизни, когда кто-то мне кланялся.
— Благодарю тебя, Кирилл, что спас жизнь моему хозяину, — торжественным тоном произнёс каук.
— Не преувеличивай, Маудел. Если бы я эту скорую не вызвал, он бы не умер. Более того, Олеся уже утром бы приехала и это сделала. Так что тут моей заслуги…
— Я не про это, — перебил меня Маудел. — Не про скорую. Ты предупредил, чтобы он не соглашался на операцию. И тем самым спас его жизнь.
Для меня это заявление звучало дико. Но Маудел говорил так уверенно, что я даже и не думал с ним спорить.
— Моя благодарность тебе не имеет предела, — продолжил он. — Но чтобы хоть как-то её выразить, позволь преподнести тебе этот небольшой дар.
Откуда-то из-за спины он извлёк жестом фокусника маленький тряпичный свёрток и протянул мне. Я взял его, развернул. На чистой белой тряпочке тускло блеснули старинные золотые монеты, штук шесть или семь.
— Ты не думай! Я их не у хозяина стянул! — принялся объяснять Маудел. — У меня, конечно, своих денег нет. Мне они без надобности. Но эти я у кузенов выменял. У барстуков, значит. На копчёную грудинку.
— У барстуков? А это кто?
— Ну, барстуки! Под землёй живут. Урожаем ведают.
— Ага. Ясно. А у них это золото откуда?
— Не знаю, — пожал плечами каук. — Надо думать, из клада какого-то. Я же говорю: они подземники.
— Ага. Н-ну, спасибо. Принимаю твои… твой дар.
Маудел просиял и усы у него довольно встопорщились.
— Вот и славно! — воскликнул он. — Теперь потащили наверх всё, что я наготовил.
А наготовил он, нужно признать, немало. Насколько я понимаю, Маудел отдавал предпочтение немецкой кухне. Потому что тут были и картофельный салат, и разнокалиберные колбаски, поджаренные на решётке, и тушёная капуста, и пухлый пирог, судя по запаху, густо пропитанный вишнёвым ликёром. Всё это кулинарное великолепие мы переместили наверх, в спальню. И хотя мебель там не слишком подходила для трапезы, Маудел очень ловко всё сервировал на круглом деревянном столе. Меня он усадил на низенький пуфик, грустно вздохнувший под моим весом, а хозяину подавал тарелки в постель, на изящный раскладной столик.
— Ты посмотри, как он расстарался! — сказал Конрад Иванович, оценивший усилия своего домового. — Даже мейсен достал, не пожадничал.
— Что достал? — не понял я.
— Фарфор мейсенский, — хозяин дома легонько стукнул ложкой по краю своей тарелки. — Он его достаёт только для особых случаев.
— Конечно! — подтвердил слова хозяина каук. — Чай, не каждый день такой вихтих гость приходит.
— Важный, — поправил его Конрад Иванович. — Важный гость. Не смешивай языки.
— Виноват, — кивнул Маудел. — Важный. Гость, который вам жизнь спас.
— Мне кажется, — сказал я, — вы всё-таки сильно переоцениваете мою роль.
— Нет, Кирилл, — возразил Конрад Иванович. — Это вы пока недооцениваете свою значимость. Но мы это всё обсудим после того, как поедим. Приятного аппетита!
И мы взялись за еду. Вернее, в основном за неё принялся я, потому что старик ел мало и только лёгкие диетические блюда, вроде бульона со слоёным пирожком. Я же за последние дни очень соскучился по вкусной пище, и поэтому жрал до неприличия жадно, наслаждаясь ароматом, вкусом и текстурой всего, что наготовил каук. Я искренне восхищался, стонал, закатывал глаза от удовольствия, потому что всё это было невероятно вкусно. Маудел скромно стоял в сторонке, потупив глаза, но было видно, что он вот-вот лопнет от гордости. Он был необыкновенно внимателен. Стоило мне, принявшись за колбаски с тушёной капустой, сказать: «Эх, пивка бы к ним!», как через считанные секунды передо мной возникла большая глиняная кружка, над которой горкой возвышалась шапка пены. Пиво тоже оказалось отменным — с хмелевой горчинкой, с карамельным ароматом солода.
— Не знаю, существует ли рай, — сказал я, проглотив кусок истекающей жирным соком колбаски и запив его большим глотком пива, — но если он есть, то кормить там должны вот так.
— Да, да. На этот.
— А ничего, если я прямо сегодня приеду?
— Это было бы просто великолепно!
На том мы и договорились. И уже через пару часов я стоял перед знакомой калиткой и со странным волнением разглядывал дом Конрада Ивановича. В тот вечер, когда я убегал от вилктаков, было темно и мало что видно. Утром, когда мы уходили вдвоём с Олесей, мы очень торопились, даже дверь не закрыли, оставив всё на каука и его жену. А вот теперь выдалась возможность рассмотреть дом как следует.
Он явно был очень старый. Но при этом не производил впечатление обветшалого. Наоборот, от него веяло каким-то теплом, удобством, спокойствием. У меня при его виде откуда-то из глубин памяти всплыло слово «гемютлих» («уютный» по-немецки). Это был типичный для глубинки двухэтажный особнячок довоенной постройки. На крыше лежала классическая бурая черепица, местами позеленевшая от мха. Там-сям яркими пятнами горели на ней жёлтые и оранжевые облетевшие листья. Кирпичные стены когда-то были оштукатурены и покрашены. Но цвет краски теперь уже невозможно было определить. Она давно выцвела, и цвет теперь был чем-то средним между жёлтым и серым. На окнах с внешней стороны были деревянные ставни такого же неопределённого оттенка, но чуть темнее.
Полукруглое слуховое окно в крыше было обрамлено таким же полукруглым вздутием черепицы, и казалось, дом, будто циклоп, приоткрыл единственный глаз, чтобы посмотреть: кто это к нему пожаловал? «Я называюсь Никто, мне такое название дали мать и отец…», — пробормотал я и удивился, как сегодня щедра моя память на бесполезные воспоминания.
Ажурная кованая калитка открылась с каким-то бодрым и приветствующим скрипом, словно узнала меня. К дому вела небольшая дорожка, по бокам от которой росли какие-то кустарники, старые, кривые, у корней поросшие мхом. Поскольку листьев на них не было, я не мог определить, что это — сирень, жимолость, жасмин или вообще бузина. В одном углу небольшого палисадника росла высокая липа, тёмно-жёлтые листья на которой ещё не все облетели. В другом углу устремлялся к небу мощный и разлапистый дуб, ветки которого были такие длинные, что доставали до окон второго этажа.
Около дома сладко пахло осенней свежестью и прелой листвой. Я уловил запах дыма, поднял глаза и увидел, что из кирпичной трубы на крыше идёт лёгкий дымок. Я глубоко вдохнул и почуял, что кроме приятного угольного дыма в воздухе витает ещё и аппетитный запах жареного мяса. Шашлыки они что ли в камине жарят?
Я поднялся по ступенькам на довольно высокое крыльцо. Никакого звонка не было. Зато по центру двери располагался настоящий дверной молоток, медный и позеленевший от времени. Он представлял собой большое кольцо, вставленное в рот ухмыляющегося человекоподобного существа. Я взялся за кольцо и три раза стукнул. После последнего стука дверь моментально открылась, словно меня за ней поджидали.
— Привет, Маудел, — поприветствовал я каука. На этот раз под ливрею он надел футболку с надписью: «Когда я ем, я ем и ем». Его диковинный вид был для меня уже привычным и даже забавным.
— Добро пожаловать в дом господина Ауттума! — пафосным голосом провозгласил каук, а потом, резко снижая тон на более панибратский, добавил:
— Заходи, Кирилл, заходи. Хозяин наверху, в спальне. А мне следить надо, чтобы вюрстхен не подгорели.
И тут же удрал. А я остался в просторном холле первого этажа один. Некоторое время я пытался вспомнить: в прошлый раз я ходил по дому в обуви или без? Но так и не вспомнил. В итоге я разулся и направился к лестнице. И в ту же секунду передо мной возник Маудел, с лёгким поклоном поставил передо мной пару домашних тапочек и исчез, прежде чем я успел его поблагодарить.
Конрада Ивановича я нашёл в спальне, в той самой кровати, на которой я ночевал. Он полусидел в постели, опираясь спиной на целую гору подушек, укрытый до подмышек пышным одеялом. Но даже под одеялом угадывались очертания весьма массивной конструкции, в которой была зафиксирована его нога.
Старик мне ужасно обрадовался. Отложил в сторону книгу, которую читал перед моим приходом, усадил в кресло и принялся дотошно расспрашивать, как моё здоровье, как мои дела и каковы мои планы на ближайшее будущее.
На здоровье я не жаловался. О делах подробно распространяться не стал, отделавшись фразой — «бывало и лучше». Про свои планы сообщил, что, судя по всему, в ближайшее время придётся мне искать новую работу и новое жильё.
— Про работу я понимаю, — сказал Конрад Иванович. — Вы говорили, Кирилл, что поссорились с коллегами, которые оказались вилктаками. Вряд ли вам удастся с ними помириться. Так что остаётся либо их выжить со службы, либо вам самому искать новую.
— Да, всё верно. Работа там такая, что держаться за неё не стоит. А уж затевать борьбу с оборотнями, или, как вы их называете, с вилктаками…
— Это не я их так называю, Кирилл, — пояснил Конрад Иванович. — Это просто их правильное название.
— А оборотень — неправильное? — удивился я.
— Оборотень — название собирательное. Точнее, родовое. А вилктак — видовое. Как, например, дерево и берёза. Понимаете?
— Понятно.
— Ну вот. Тем более что в каждом краю эти оборотни имеют определённые местные особенности. Поэтому и названия в разных регионах разные: где-нибудь на Псковщине они будут волкодлаки, у наших соседей в Польше — виуколаки, а где-нибудь под Минском… Впрочем, я увлёкся. А что с жильём у вас приключилось, Кирилл?
— Н-ну… не сошлись в цене с квартирной хозяйкой.
Я не хотел вдаваться в подробности своего положения. Не люблю вываливать на голову другим людям собственные проблемы.
— Ага, понимаю… — сказал старик и вдруг посмотрел на меня поверх очков странным лукавым взглядом. — Кирилл, я бы хотел… Я ещё в больнице понял, что вы человек гордый…
Я вспомнил о подсунутых мне в карман деньгах. Сейчас самое время было бы их вернуть. Но, увы, я не мог себе этого позволить: мне просто не на что было бы жить.
— …Гордый и самолюбивый. В хорошем смысле этого слова. Поэтому позвольте мне сделать вам некое предложение. И не отвергайте его сходу, если я неудачно сформулирую. Обещаете?
— Обещаю.
Я был насторожился. Какое такое предложение собирался мне сделать этот странный старичок? Кстати, пока ехал, я загуглил значение слова «зиггон». Оказалось, так назывались языческие жрецы у древних пруссов. И вайделоты — это то же самое, только на ступень повыше. Какое это всё имеет отношение к нашему времени, я не смог понять. Поскольку хорошо помнил, что прусское язычество исчезло в тринадцатом веке, когда на эти земли пришли тевтонские рыцари и стали крестить местных жителей огнём и мечом. А сами пруссы растворились в немецком населении и исчезли как этнос, то ли в семнадцатом, то ли в восемнадцатом веке. Всё это я помнил ещё с тех пор, как нас в одиннадцатом классе возили на экскурсию по области. Может, сейчас в слово «зиггон» вкладывается какой-то иной смысл?
— Вот и чудесно! — воскликнул Конрад Иванович, выдержав отличную эффектную паузу. — Но говорить об этом мы будем не сейчас, а после того, как пообедаем.
Я тяжело вздохнул. Не хотелось обижать пожилого человека отказом, но и обедать тоже было не очень удобно. Тем более, я в гости припёрся с пустыми руками, не подумал, что надо было хотя бы печенье какое-нибудь прихватить.
— А может, без обеда? — попробовал я отбояриться. — Я, честно говоря, не очень голоден…
Конрад Иванович даже руками замахал.
— Даже и не думайте, Кирилл! Маудел смертельно обидится! Он уже часа два старается — пыхтит, готовит. Даже печёт что-то, — лукаво улыбнулся старичок. — Честно говоря, он вас к Ноде очень приревновал.
— Приревновал? К Ноде? — я совсем не понял, о чём это он.
— Нода — это наша дейве, жена Маудела.
— И он меня к ней приревновал? — удивился я.
— Ну, точнее сказать, не к ней, а к её стряпне. Вы, когда завтракали, имели неосторожность похвалить её кашу, да ещё и добавки попросили. Ну и всё! Маудел взъелся и теперь не успокоится, пока не докажет, что он готовит вкуснее.
Конрад Иванович захихикал мелким дробным смехом.
— Очень уж он у меня честолюбивый, — добавил старик.
— Ну, что ж, — сказал я. — Тогда не буду обижать Маудела.
Хозяин дома взял с прикроватной тумбочки маленький колокольчик и позвонил в него. В ту же секунду приотворилась дверь, и взъерошенный каук заглянул в спальню.
— Звали, хозяин?
— Когда будет подан обед? — барственным тоном спросил Конрад Иванович.
— Через четырнадцать минут.
И каук исчез.
— Поверьте, Кирилл, вы не пожалеете. Такую стряпню, как у Маудела, вы не отведаете даже в дорогих ресторациях. Тем более, Глеб привёз из города продуктов на неделю вперёд.
— Глеб — это кто? — поинтересовался я.
— Глеб — это отец Олеси.
— Он ваш сын?
— Он мой внук.
— Ага. А его отец — это ваш сын?
Старик нахмурился.
— Нет. Его мать была моей дочкой. Но, к несчастью, её уже нет с нами.
— Ой, простите, — я видел, что причинил боль своим вопросом. И на кой чёрт меня понесло выяснять генеалогию Высоковых? Я поспешил сменить тему разговора:
— Конрад Иванович, можно задать вам один вопрос?
— Конечно.
— Что значит слово «зиггон»?
Он посмотрел на меня как-то очень пристально. У меня даже возникло неуютное ощущение, что старик видит меня насквозь.
— А вы этого не знаете? — с лёгкой иронией спросил он.
— Н-ну… я почитал в интернете.
— И что же там говорится? — всё так же иронически поинтересовался он.
— Что так назывались жрецы у древних пруссов.
— Всё верно.
Я смущённо поёрзал в кресле. Надеюсь, я не наябедничаю про излишнюю болтливость каука, если расскажу это.
— Но мне сказали… Маудел сказал, что… э-э-э… его хозяин… то есть вы — зиггон.
— Всё верно. Это так, — очень спокойно подтвердил Конрад Иванович.
— Но как же? Ведь никаких пруссов давным-давно нет.
Он пожал узкими сухими плечами.
— Вот так. Пруссов нет, а их боги есть. И есть те, кто им служит. В том числе — я.
— Ага. Понятно. То есть, конечно… не совсем понятно. Но… очень интересно.
Конрад Иванович молчал, а я мучительно думал, как продолжить разговор на эту тему, как побольше узнать и про древних богов, и про их служителей. Но в этот момент дверь открылась, и в спальню, чеканя шаг, вошёл Маудел с серебряным подносом в руках. На сей раз сомнений в том, что он серебряный, не было. Поднос был начищен до ослепительного блеска. На подносе стояла тарелка с прозрачным бульоном, над тарелкой поднимался лёгкий пар. Рядом с тарелкой на отдельном бюдечке лежал слоёный пирожок. Маудел очень шустро поставил всё на тумбочку рядом с кроватью, потом откуда-то извлёк раскладной деревянный столик, вскарабкался на кровать, ловко развернул столик, поставив перед хозяином, а затем переместил туда содержимое подноса.
— Герр Кирилл, — обратился он ко мне, — вы не могли бы помочь мне принести остальные блюда?
— Маудел! — с упрёком в голосе заговорил Конрад Иванович. — С каких пор ты заставляешь гостя?..
— Нет-нет! — я вскочил с кресла. — Конечно, я помогу!
Мне было жаль этого человечка, который должен таскать по лестнице тяжёлый для него поднос с нашей едой из кухни на второй этаж. И ещё мне показалось, что он хочет что-то мне сказать с глазу на глаз. Надеюсь, не о том, что я заложил его хозяину.
Мы спустились в кухню, и там каук неожиданно встал, вытянувшись в струнку, а потом низко поклонился. Наверное, это был первый раз в моей жизни, когда кто-то мне кланялся.
— Благодарю тебя, Кирилл, что спас жизнь моему хозяину, — торжественным тоном произнёс каук.
— Не преувеличивай, Маудел. Если бы я эту скорую не вызвал, он бы не умер. Более того, Олеся уже утром бы приехала и это сделала. Так что тут моей заслуги…
— Я не про это, — перебил меня Маудел. — Не про скорую. Ты предупредил, чтобы он не соглашался на операцию. И тем самым спас его жизнь.
Для меня это заявление звучало дико. Но Маудел говорил так уверенно, что я даже и не думал с ним спорить.
— Моя благодарность тебе не имеет предела, — продолжил он. — Но чтобы хоть как-то её выразить, позволь преподнести тебе этот небольшой дар.
Откуда-то из-за спины он извлёк жестом фокусника маленький тряпичный свёрток и протянул мне. Я взял его, развернул. На чистой белой тряпочке тускло блеснули старинные золотые монеты, штук шесть или семь.
— Ты не думай! Я их не у хозяина стянул! — принялся объяснять Маудел. — У меня, конечно, своих денег нет. Мне они без надобности. Но эти я у кузенов выменял. У барстуков, значит. На копчёную грудинку.
— У барстуков? А это кто?
— Ну, барстуки! Под землёй живут. Урожаем ведают.
— Ага. Ясно. А у них это золото откуда?
— Не знаю, — пожал плечами каук. — Надо думать, из клада какого-то. Я же говорю: они подземники.
— Ага. Н-ну, спасибо. Принимаю твои… твой дар.
Маудел просиял и усы у него довольно встопорщились.
— Вот и славно! — воскликнул он. — Теперь потащили наверх всё, что я наготовил.
А наготовил он, нужно признать, немало. Насколько я понимаю, Маудел отдавал предпочтение немецкой кухне. Потому что тут были и картофельный салат, и разнокалиберные колбаски, поджаренные на решётке, и тушёная капуста, и пухлый пирог, судя по запаху, густо пропитанный вишнёвым ликёром. Всё это кулинарное великолепие мы переместили наверх, в спальню. И хотя мебель там не слишком подходила для трапезы, Маудел очень ловко всё сервировал на круглом деревянном столе. Меня он усадил на низенький пуфик, грустно вздохнувший под моим весом, а хозяину подавал тарелки в постель, на изящный раскладной столик.
— Ты посмотри, как он расстарался! — сказал Конрад Иванович, оценивший усилия своего домового. — Даже мейсен достал, не пожадничал.
— Что достал? — не понял я.
— Фарфор мейсенский, — хозяин дома легонько стукнул ложкой по краю своей тарелки. — Он его достаёт только для особых случаев.
— Конечно! — подтвердил слова хозяина каук. — Чай, не каждый день такой вихтих гость приходит.
— Важный, — поправил его Конрад Иванович. — Важный гость. Не смешивай языки.
— Виноват, — кивнул Маудел. — Важный. Гость, который вам жизнь спас.
— Мне кажется, — сказал я, — вы всё-таки сильно переоцениваете мою роль.
— Нет, Кирилл, — возразил Конрад Иванович. — Это вы пока недооцениваете свою значимость. Но мы это всё обсудим после того, как поедим. Приятного аппетита!
И мы взялись за еду. Вернее, в основном за неё принялся я, потому что старик ел мало и только лёгкие диетические блюда, вроде бульона со слоёным пирожком. Я же за последние дни очень соскучился по вкусной пище, и поэтому жрал до неприличия жадно, наслаждаясь ароматом, вкусом и текстурой всего, что наготовил каук. Я искренне восхищался, стонал, закатывал глаза от удовольствия, потому что всё это было невероятно вкусно. Маудел скромно стоял в сторонке, потупив глаза, но было видно, что он вот-вот лопнет от гордости. Он был необыкновенно внимателен. Стоило мне, принявшись за колбаски с тушёной капустой, сказать: «Эх, пивка бы к ним!», как через считанные секунды передо мной возникла большая глиняная кружка, над которой горкой возвышалась шапка пены. Пиво тоже оказалось отменным — с хмелевой горчинкой, с карамельным ароматом солода.
— Не знаю, существует ли рай, — сказал я, проглотив кусок истекающей жирным соком колбаски и запив его большим глотком пива, — но если он есть, то кормить там должны вот так.
