Я вздрогнула, по спине пополз холодок, руки задрожали. Я потянулась к сумочке. Денег у меня не нашлось, давно не ношу с собой наличку, только карточки. Я растерялась. Если не дам цыганке денег, она не отстанет.
«Хотя бы началось движение!» – взмолилась про себя.
Но пробка не шелохнулась. Почему-то я испытывала стыд. Я, здоровая и богатая, со всеми удобствами еду в роскошной машине, а немолодая, плохо одетая женщина со шрамом на шее попрошайничает на дороге.
Я нервничала, цыганка укоризненно смотрела на меня воспаленными глазами. И – о счастье! – в потайном кармашке сумки я нашла сто долларов, взятых на всякий случай. Поспешно достала купюру и протянула цыганке.
– Вот! Бери и уходи!
Ляля мгновенно сцапала банкноту и затараторила:
– Ждет тебя, милая, король трефовый, видный да богатый, как цыганский барон. С золота есть будешь, в жемчужных ваннах купаться, ни в чем отказа не знать.
Я разочарованно потянулась к кнопке стеклоподъемника.
Цыганка посмотрела на меня цепким взглядом:
– Ан нет, другой твое сердце украл! Валет червовый, ах, парень красивый, в глазах черти, волос долгий…
Я испуганно дернулась, закрыла окно и поспешно перестроилась в левый ряд. Пробка наконец-то тронулась.
Оставшуюся дорогу я ехала как в тумане, механически следя за светофорами, дорожными знаками и попутными автомобилями. Мой разум заволокла пелена, сквозь которую тихо, но упрямо пробивался голос: «Не ломайся, все равно ведь придешь, моя печальная роза». Проехав весь путь в режиме «автопилот», я очнулась только у поста ДПС на повороте в нашу деревню.
Я притормозила, и вышедший из будки молодой лопоухий инспектор дорожной службы притворно-придирчиво посмотрел на меня, обнажил в улыбке мелкие зубы и разрешительно махнул палочкой.
Машина покатила по неширокой дороге мимо фешенебельного коттеджного поселка Тишкино, в котором есть все, что положено приличному городу. Школа с изучением иностранных языков, детский сад, аптека, поликлиника, бассейн, теннисный корт, фитнес, церковь, пляж на озере, фонтан и торговый центр. Круглосуточная охрана и видеонаблюдение обеспечивали жителям полную безопасность. Когда-то Катька ходила сюда в знаменитую на всю Москву гимназию, а я бегала в парк на первые свидания. Сейчас моя основная жизнь проходит в Москве, а Катька не покидает «Усадьбу Мишкино».
Пропустив утку, важно переходящую дорогу, я подрулила к супермаркету и купила тортик «Птичье молоко» для Маруси. Покинув поселок, свернула в лес на незаметную дорогу и через семь минут подкатила к едва виднеющимся среди деревьев железным воротам. Посторонний человек ничего не смог бы разглядеть сквозь густую листву живой изгороди из плотных переплетений ветвей лиственниц и сосен. Единственными шпионами, скачущими по хвойным веткам, были белки и птицы. Маленькая Катька постоянно подбирала под забором выпавших из гнезд бельчат и птенцов и выхаживала их к неудовольствию Джи-Джи.
Охранник просканировал номер автомобиля, ворота автоматически открылись, и машина мягко зашуршала по гравию дороги.
Катька ждала меня возле гаража. Она всегда знает, когда я приезжаю. Я думаю, Катька подружилась с охраной, и они сообщают ей, что мой автомобиль подъехал к Мишкино.
«Усадьба Мишкино» – огромный дом, выстроенный отцом десять лет назад на большом участке с лесом и выходом к озеру. Я и Катька полюбили его, в отличие от предыдущего нелепого особняка в псевдо-русском стиле с лепниной, ангелочками над окнами и мраморными статуями крылатых львов у входа. Наш папаша радовался: «Наконец-то я девкам своим угодил! А то на старый дом носом крутили, фи, китч!»
Название усадьбе придумала Катька, переделав Тишкино в Мишкино. И теперь все, даже отец, называют дом «Усадьба Мишкино». Катька всерьез озабочена мыслями о присвоении участку зарегистрированного географического названия. Она изучает законы и советуется с юристами, как это лучше сделать.
Новое родовое гнездо представляло собой построенный в стиле ампир большой трехэтажный особняк с мансардой. Здание не выглядело тяжеловесным и помпезным. За счет светлой современной отделки дом отличался строгостью, величавостью и какой-то неуловимой стариной. Красоту его немного портил длинный переход в полукруглую пристройку с высокими окнами, сооруженную для одной из мачех – певицы Крки, пожелавшей иметь личный концертный зал.
Кока удовлетворяла всем отцовским требованиям: стройная грудастая блондинка с низким голосом и плоским монгольским носом на европейском лице. Выйдя замуж, Кока не могла поверить своему счастью, ходила на цыпочках и разговаривала полушепотом, но вскоре освоилась и стала выживать Катьку с третьего этажа, который та почти весь захватила в единоличное пользование. Этого отец Коке не простил и отправил певицу без шапки на мороз. При всей своей влюбчивости, отец всегда тщательно составлял брачный контракт, и бывшим женам не доставалось почти ничего. Отступные, подаренные машина, драгоценности – и все.
А в пристройке, которую Катька ехидно называет крепостным театром, нынче танцевальный зал. Последняя мачеха – стриптизерша Ирэн – закончила балетное училище и даже исполняла партию виллисы [1]
Наш отец с восторгом наблюдал за грациозно крутящейся вокруг шеста сексапильной блондинкой с пышной грудью, длинными балетными ногами и зелеными кошачьими глазами а-ля Мишель Пфайфер. Девушка не просто вертелась вокруг пилона, она исполняла завораживающий эротический танец, полный неги и страсти. Отец очаровался красоткой и заказал приват, плавно перешедший в брак.
Выйдя замуж за Михаила Платова, Ирэн вдруг вспомнила, что она балерина, и приказала переоборудовать концертный зал в танцевальный. К слову, Ирэн нам нравилась. Совершенно безобидная и тихая молодая женщина не просила ничего, кроме ремонта в пристройке, мужу и нам с Катькой не досаждала, витала в облаках и занималась у станка. Как она работала в стриптизе, вообще не понятно. Наивная девица, живущая в мире розовых пони. Мы с Катькой надеялись, что на ней отец и остановится.
– Розка! Как я соскучилась! – Сестра повисла у меня на шее, одновременно пытаясь заглянуть в лицо.
Я отцепила ее руки и внимательно оглядела девочку с головы до ног. Заметила почти зажившие царапины на лбу (опять на штаб-дерево залезала), синяки под глазами (сидела допоздна в интернете), криво подстриженную челку (не дождалась меня, самостоятельно отчекрыжила отросшие волосы), мозоли на ладонях (гантели). Ничто не ускользнуло от моего внимания.
«Мороз-воевода дозором обходит владенья свои!» – смеялась сестра.
Она такая красивая, моя Катька, дух захватывает! Бледное лицо тонкой лепки, зеленые глаза в густых ресницах, розовые губы – скандинавская русалочья красота. Длинные ноги, стройная спортивная фигурка, подростковая одежда: джинсы, яркое красное худи, белые кроссовки и полосатые носочки. Светлые шелковые волосы до плеч, юный чистый запах.
– Не надо меня нюхать! – заверещала Катька, и я поняла, что тоже очень соскучилась. – Розка! – прошептала сестра. – Ты какая-то другая. Потерянная, что ли. Рассказывай, что случилось!
Катька тоже наблюдательна и все замечает.
– Ничего не случилось, – чуть быстрее, чем надо, ответила я.
Катька покачала головой:
– Ладно, все равно выпытаю.
– Отец дома?
– Нет! – пожала плечами сестра. – Ирка только. Восстанавливает растяжку. – Она засмеялась. – Недавно отец сказал: «У меня три любимые женщины: одна красивая и умная, другая умная и красивая, а третья балерина».
– Ирина обиделась? – морщась, поинтересовалась я. Терпеть не могу такой солдафонский юмор.
– Она не поняла! Глупая шутка папаше не удалась, так ему и надо! – радостно сказала Катька.
– Катюша, я переоденусь и пойду к Марусе. Как она?
Девочка помрачнела:
– Как обычно. Шурочку ждет.
Я вздохнула.
– Розка, а где твой новый кейп? – спросила сестра. – Ты такая красивая в нем! Я хотела тебя сфоткать рядом с клумбой с розами.
Я дернулась и поспешно сочинила легенду:
– Пятно посадила на самом видном месте, пальто в химчистку пришлось отдать.
– Не похоже на тебя. Как-то подозрительно, – нахмурилась Катька. Но тут же повеселела. – Сходим к Марусе, а потом в мой зоосадик наведаемся, или ты на озеро хочешь?
– Я хочу в гамаке поваляться! – сообщила я.
– Поваляемся! – обрадовалась сестра.
Маруся воспитывала меня с того момента, как бесследно пропала моя мать, и почти до восьми лет. Когда Алиса исчезла, отец остался с трехлетним ребенком на руках. С маленькой девочкой, избалованной любящей матерью. Девочка неплохо говорила на двух языках: русском и шведском, почти не капризничала, обожала наряжаться и просила, чтобы ей заплетали косы.
Естественно, отец этого не умел – и учиться не собирался. Он строил свой бизнес и был очень занят. Но дочку, то есть меня, не бросил. Отец обратился в одно из только-только появившихся агентств по найму домашнего персонала и выбрал няню. Ему, а вернее мне, повезло, он взял Марусю и не ошибся.
Маруся оказалась настоящей хрестоматийной няней. Она заменила мне мать, по которой я отчаянно скучала. Маруся водила меня гулять, кормила с ложки, спала рядом со мной, когда я плакала. Я не запомнила Алису, лишь смутный образ на мгновение поднимался из глубин памяти и тотчас исчезал.
А Марусю я помню хорошо. Ее ласковые руки, большое теплое тело успокаивали меня. Она пела мне колыбельные на родном языке, и я засыпала под глубокий голос:
Люлі, люлі, спи, маленька,
Мами донечка рідненька.
Снів солодких ніч принесла,
В небі зірочка воскресла.
Она рассказывала мне сказки про «Котика и Петушка», «Лисичку и Журавля», «Уточку-хромоножку». Из-за последней сказки я пролила немало слез, переживала, что неблагодарная Уточка бросила подобравших ее деда и бабу и улетела в небо. Маруся долго утешала меня, даже придумала сказке другой конец, в котором Уточка осталась доброй и красивой «дивчиной».
Позже, когда я воспитывала Катьку, я рассказывала ей про Уточку и сестренка тоже плакала. Она пошла дальше всех и сама переделала сказку. Когда я добиралась до конца, девочка перебивала и радостно выпаливала: «А потом охотник взял ружье, пристрелил неблагодарную Утку и зажарил ее с яблоками!»
Маруся, в отличие от других слуг, ничуть не боялась моего отца. Когда она считала, «що дитині щось трэба», то бесстрашно открывала дверь в его кабинет и громко докладывала, что девочке надо завести «котика або цуценя». Отец морщился, просил Марусю говорить на «нормальном языке», но щенка мне все же купил. Глупого, похожего на маленькое белоснежное облачко, бишон-фризе по кличке Инч [2]
Маруся согрела мое почти сиротское детство. Благодаря ей я не выросла высокомерной дочкой миллиардера. Простая женщина научила меня не кичиться деньгами, не смотреть снисходительно на тех, кто беднее. «Деньги как вода, – говорила Маруся, – пришли и утекли, а душа никуда не денется».
Она не разрешала мне сердиться на отца:
– Папка кормит и одевает тебя, ребенка малого. А что там у него с мамкою твоей произошло, так это не твоего ума дело. Мамки у тебя нет, а отца любить и уважать надо.
Маруся внушила мне, что следить за собой девочка должна сама, а не ждать, что кто-то ей поможет. «Не ходи росомахой», – ворчала Маруся. Я стала аккуратно складывать одежду, заплетать косу, застегивать все пуговички на платье, подтягивать колготки, чтобы не собирались гармошкой на коленках.
Она научила меня мелкой женской работе: подшить юбку, заштопать дырку, связать крючком салфетку, а спицами – шарфик. Много ли современных девушек умеют штопать? Порванные вещи они обычно выбрасывают. А я натягиваю носок на специальный «грибок» и аккуратно латаю прореху подходящей по цвету ниткой. Зашитые носки не ношу, конечно, а делаю из них для Катьки снеговиков и зайчиков.
Андрон, когда увидел мое рукоделие, вышел из своего вечного состояния спокойствия и взбесился так, что даже губы побелели:
– Ты еще саван начни ткать, Пенелопа! Твой отец миллионами ворочает, а ты носки зашиваешь. Если кто-то из моих знакомых узнает, меня засмеют, а тебя будут считать ненормальной!
Я молча пожала плечами, сложила грибок в корзинку, и впредь старалась при нем рукоделием не заниматься.
Маруся любила цветы, и я их полюбила. Она завела клумбу и по весне мы с ней сажали петунии, бархатцы и анютины глазки. Вся рассада у Маруси приживалась, и я гордилась нашей клумбой, приводила отца и показывала ему яркие цветочки.
– Имя у тебя цветочное, да не только розы на свете есть, – говорила Маруся. – Лютик и ромашка тоже сердце согреют. А когда милый хоть васильков принесет, душа радоваться и петь станет.
– А какой он будет – милый? – спрашивала я и замирала от восторга, ожидая Марусиных фантазий.
Обычный «гарний хлопець» совершенствовался от рассказа к рассказу. Волосы у него были то золотые и кудрявые, как у ангелочка, то смоляные и жесткие, как у пса, а глаза менялись от небесно-голубых до черных, словно ночь. Нос у «хлопца» чаще всего имел горбинку, но и орлиный его тоже иногда украшал. Руками он обладал то большими и крепкими – как у силача, то тонкими и изящными, будто у принца. И усы у него были, и бородка. Марусина фантазия фонтанировала без устали. Единственное, что не подлежало изменению – «милый» всегда описывался «статным».
Образ такого странного неустойчивого «милого» навсегда запечатлелся в моей детской голове. Интересно, что почти все мои мужчины соответствовали Марусиному описанию. Лишь «статных» среди них не было. В основном «милые» обладали разной степенью накачанности, приобретенной в тренажерном зале.
Я обожала Марусю и долгое время была уверена, что я у нее единственный ребенок. Иногда она уезжала домой, в Украину. Я не знала, что в небольшом украинском городке у Маруси есть семья. Муж-инвалид Степан и непутевая незамужняя дочка, красавица Тамарка. Большую часть времени Тамарка жила в Киеве, путалась с мужиками, а зализывать сердечные раны и поправлять после абортов здоровье приезжала домой. Тамарка валялась на кровати лицом к стене и рыдала, что пойдет топиться, если мать ее не пожалеет. Степан звонил Марусе, та брала отпуск и ехала в городок ходить за Тамаркой да за мужем, у которого от дочкиных выкрутасов прихватывало больное сердце.
На Степана Маруся тратила почти всю свою немаленькую зарплату, которую платил ей мой отец. Покупала для мужа дорогие лекарства, нанимала медсестру ставить уколы и капельницы. Словом, он был присмотрен. А с Тамаркой Маруся поделать ничего не могла. Таскала дочь за толстую золотую косу, кричала: «Шалава гулящая!», а после обнимала, целовала и плакала. Как у такой доброй отзывчивой женщины, как Маруся, могла вырасти такая дочь – непонятно.
«Хотя бы началось движение!» – взмолилась про себя.
Но пробка не шелохнулась. Почему-то я испытывала стыд. Я, здоровая и богатая, со всеми удобствами еду в роскошной машине, а немолодая, плохо одетая женщина со шрамом на шее попрошайничает на дороге.
Я нервничала, цыганка укоризненно смотрела на меня воспаленными глазами. И – о счастье! – в потайном кармашке сумки я нашла сто долларов, взятых на всякий случай. Поспешно достала купюру и протянула цыганке.
– Вот! Бери и уходи!
Ляля мгновенно сцапала банкноту и затараторила:
– Ждет тебя, милая, король трефовый, видный да богатый, как цыганский барон. С золота есть будешь, в жемчужных ваннах купаться, ни в чем отказа не знать.
Я разочарованно потянулась к кнопке стеклоподъемника.
Цыганка посмотрела на меня цепким взглядом:
– Ан нет, другой твое сердце украл! Валет червовый, ах, парень красивый, в глазах черти, волос долгий…
Я испуганно дернулась, закрыла окно и поспешно перестроилась в левый ряд. Пробка наконец-то тронулась.
Оставшуюся дорогу я ехала как в тумане, механически следя за светофорами, дорожными знаками и попутными автомобилями. Мой разум заволокла пелена, сквозь которую тихо, но упрямо пробивался голос: «Не ломайся, все равно ведь придешь, моя печальная роза». Проехав весь путь в режиме «автопилот», я очнулась только у поста ДПС на повороте в нашу деревню.
Прода от 19.10.2022, 08:57
Глава 9. Усадьба Мишкино
Я притормозила, и вышедший из будки молодой лопоухий инспектор дорожной службы притворно-придирчиво посмотрел на меня, обнажил в улыбке мелкие зубы и разрешительно махнул палочкой.
Машина покатила по неширокой дороге мимо фешенебельного коттеджного поселка Тишкино, в котором есть все, что положено приличному городу. Школа с изучением иностранных языков, детский сад, аптека, поликлиника, бассейн, теннисный корт, фитнес, церковь, пляж на озере, фонтан и торговый центр. Круглосуточная охрана и видеонаблюдение обеспечивали жителям полную безопасность. Когда-то Катька ходила сюда в знаменитую на всю Москву гимназию, а я бегала в парк на первые свидания. Сейчас моя основная жизнь проходит в Москве, а Катька не покидает «Усадьбу Мишкино».
Пропустив утку, важно переходящую дорогу, я подрулила к супермаркету и купила тортик «Птичье молоко» для Маруси. Покинув поселок, свернула в лес на незаметную дорогу и через семь минут подкатила к едва виднеющимся среди деревьев железным воротам. Посторонний человек ничего не смог бы разглядеть сквозь густую листву живой изгороди из плотных переплетений ветвей лиственниц и сосен. Единственными шпионами, скачущими по хвойным веткам, были белки и птицы. Маленькая Катька постоянно подбирала под забором выпавших из гнезд бельчат и птенцов и выхаживала их к неудовольствию Джи-Джи.
Охранник просканировал номер автомобиля, ворота автоматически открылись, и машина мягко зашуршала по гравию дороги.
Катька ждала меня возле гаража. Она всегда знает, когда я приезжаю. Я думаю, Катька подружилась с охраной, и они сообщают ей, что мой автомобиль подъехал к Мишкино.
«Усадьба Мишкино» – огромный дом, выстроенный отцом десять лет назад на большом участке с лесом и выходом к озеру. Я и Катька полюбили его, в отличие от предыдущего нелепого особняка в псевдо-русском стиле с лепниной, ангелочками над окнами и мраморными статуями крылатых львов у входа. Наш папаша радовался: «Наконец-то я девкам своим угодил! А то на старый дом носом крутили, фи, китч!»
Название усадьбе придумала Катька, переделав Тишкино в Мишкино. И теперь все, даже отец, называют дом «Усадьба Мишкино». Катька всерьез озабочена мыслями о присвоении участку зарегистрированного географического названия. Она изучает законы и советуется с юристами, как это лучше сделать.
Новое родовое гнездо представляло собой построенный в стиле ампир большой трехэтажный особняк с мансардой. Здание не выглядело тяжеловесным и помпезным. За счет светлой современной отделки дом отличался строгостью, величавостью и какой-то неуловимой стариной. Красоту его немного портил длинный переход в полукруглую пристройку с высокими окнами, сооруженную для одной из мачех – певицы Крки, пожелавшей иметь личный концертный зал.
Кока удовлетворяла всем отцовским требованиям: стройная грудастая блондинка с низким голосом и плоским монгольским носом на европейском лице. Выйдя замуж, Кока не могла поверить своему счастью, ходила на цыпочках и разговаривала полушепотом, но вскоре освоилась и стала выживать Катьку с третьего этажа, который та почти весь захватила в единоличное пользование. Этого отец Коке не простил и отправил певицу без шапки на мороз. При всей своей влюбчивости, отец всегда тщательно составлял брачный контракт, и бывшим женам не доставалось почти ничего. Отступные, подаренные машина, драгоценности – и все.
А в пристройке, которую Катька ехидно называет крепостным театром, нынче танцевальный зал. Последняя мачеха – стриптизерша Ирэн – закончила балетное училище и даже исполняла партию виллисы [1]
Закрыть
Мирты в постановке «Жизель» Московского театра классического балета. После серьезной травмы стоп, Ирэн осталась без работы, но ее подруга, такая же отставная балерина, устроила девушку в стриптиз-клуб. Ирэн пришлось срочно набрать вес, чтобы «не греметь костями», по выражению менеджера заведения. Бывшая балерина, голодавшая всю жизнь, делала это с превеликим удовольствием, наконец-то поедая пирожные, конфеты и булочки – все то, чего была лишена долгие годы учебы и работы. Приобретя приятные округлости, гибкая изящная Ирэн стала звездой шоу.мифологическое существо женского пола
Наш отец с восторгом наблюдал за грациозно крутящейся вокруг шеста сексапильной блондинкой с пышной грудью, длинными балетными ногами и зелеными кошачьими глазами а-ля Мишель Пфайфер. Девушка не просто вертелась вокруг пилона, она исполняла завораживающий эротический танец, полный неги и страсти. Отец очаровался красоткой и заказал приват, плавно перешедший в брак.
Выйдя замуж за Михаила Платова, Ирэн вдруг вспомнила, что она балерина, и приказала переоборудовать концертный зал в танцевальный. К слову, Ирэн нам нравилась. Совершенно безобидная и тихая молодая женщина не просила ничего, кроме ремонта в пристройке, мужу и нам с Катькой не досаждала, витала в облаках и занималась у станка. Как она работала в стриптизе, вообще не понятно. Наивная девица, живущая в мире розовых пони. Мы с Катькой надеялись, что на ней отец и остановится.
***
– Розка! Как я соскучилась! – Сестра повисла у меня на шее, одновременно пытаясь заглянуть в лицо.
Я отцепила ее руки и внимательно оглядела девочку с головы до ног. Заметила почти зажившие царапины на лбу (опять на штаб-дерево залезала), синяки под глазами (сидела допоздна в интернете), криво подстриженную челку (не дождалась меня, самостоятельно отчекрыжила отросшие волосы), мозоли на ладонях (гантели). Ничто не ускользнуло от моего внимания.
«Мороз-воевода дозором обходит владенья свои!» – смеялась сестра.
Она такая красивая, моя Катька, дух захватывает! Бледное лицо тонкой лепки, зеленые глаза в густых ресницах, розовые губы – скандинавская русалочья красота. Длинные ноги, стройная спортивная фигурка, подростковая одежда: джинсы, яркое красное худи, белые кроссовки и полосатые носочки. Светлые шелковые волосы до плеч, юный чистый запах.
– Не надо меня нюхать! – заверещала Катька, и я поняла, что тоже очень соскучилась. – Розка! – прошептала сестра. – Ты какая-то другая. Потерянная, что ли. Рассказывай, что случилось!
Катька тоже наблюдательна и все замечает.
– Ничего не случилось, – чуть быстрее, чем надо, ответила я.
Катька покачала головой:
– Ладно, все равно выпытаю.
– Отец дома?
– Нет! – пожала плечами сестра. – Ирка только. Восстанавливает растяжку. – Она засмеялась. – Недавно отец сказал: «У меня три любимые женщины: одна красивая и умная, другая умная и красивая, а третья балерина».
– Ирина обиделась? – морщась, поинтересовалась я. Терпеть не могу такой солдафонский юмор.
– Она не поняла! Глупая шутка папаше не удалась, так ему и надо! – радостно сказала Катька.
– Катюша, я переоденусь и пойду к Марусе. Как она?
Девочка помрачнела:
– Как обычно. Шурочку ждет.
Я вздохнула.
– Розка, а где твой новый кейп? – спросила сестра. – Ты такая красивая в нем! Я хотела тебя сфоткать рядом с клумбой с розами.
Я дернулась и поспешно сочинила легенду:
– Пятно посадила на самом видном месте, пальто в химчистку пришлось отдать.
– Не похоже на тебя. Как-то подозрительно, – нахмурилась Катька. Но тут же повеселела. – Сходим к Марусе, а потом в мой зоосадик наведаемся, или ты на озеро хочешь?
– Я хочу в гамаке поваляться! – сообщила я.
– Поваляемся! – обрадовалась сестра.
Прода от 20.10.2022, 08:57
Глава 10. Маруся. Далекое прошлое
Маруся воспитывала меня с того момента, как бесследно пропала моя мать, и почти до восьми лет. Когда Алиса исчезла, отец остался с трехлетним ребенком на руках. С маленькой девочкой, избалованной любящей матерью. Девочка неплохо говорила на двух языках: русском и шведском, почти не капризничала, обожала наряжаться и просила, чтобы ей заплетали косы.
Естественно, отец этого не умел – и учиться не собирался. Он строил свой бизнес и был очень занят. Но дочку, то есть меня, не бросил. Отец обратился в одно из только-только появившихся агентств по найму домашнего персонала и выбрал няню. Ему, а вернее мне, повезло, он взял Марусю и не ошибся.
Маруся оказалась настоящей хрестоматийной няней. Она заменила мне мать, по которой я отчаянно скучала. Маруся водила меня гулять, кормила с ложки, спала рядом со мной, когда я плакала. Я не запомнила Алису, лишь смутный образ на мгновение поднимался из глубин памяти и тотчас исчезал.
А Марусю я помню хорошо. Ее ласковые руки, большое теплое тело успокаивали меня. Она пела мне колыбельные на родном языке, и я засыпала под глубокий голос:
Люлі, люлі, спи, маленька,
Мами донечка рідненька.
Снів солодких ніч принесла,
В небі зірочка воскресла.
Она рассказывала мне сказки про «Котика и Петушка», «Лисичку и Журавля», «Уточку-хромоножку». Из-за последней сказки я пролила немало слез, переживала, что неблагодарная Уточка бросила подобравших ее деда и бабу и улетела в небо. Маруся долго утешала меня, даже придумала сказке другой конец, в котором Уточка осталась доброй и красивой «дивчиной».
Позже, когда я воспитывала Катьку, я рассказывала ей про Уточку и сестренка тоже плакала. Она пошла дальше всех и сама переделала сказку. Когда я добиралась до конца, девочка перебивала и радостно выпаливала: «А потом охотник взял ружье, пристрелил неблагодарную Утку и зажарил ее с яблоками!»
Маруся, в отличие от других слуг, ничуть не боялась моего отца. Когда она считала, «що дитині щось трэба», то бесстрашно открывала дверь в его кабинет и громко докладывала, что девочке надо завести «котика або цуценя». Отец морщился, просил Марусю говорить на «нормальном языке», но щенка мне все же купил. Глупого, похожего на маленькое белоснежное облачко, бишон-фризе по кличке Инч [2]
Закрыть
. Инч прожил десять лет и умер от удушья после укуса шмеля.дюйм (англ.)
Маруся согрела мое почти сиротское детство. Благодаря ей я не выросла высокомерной дочкой миллиардера. Простая женщина научила меня не кичиться деньгами, не смотреть снисходительно на тех, кто беднее. «Деньги как вода, – говорила Маруся, – пришли и утекли, а душа никуда не денется».
Она не разрешала мне сердиться на отца:
– Папка кормит и одевает тебя, ребенка малого. А что там у него с мамкою твоей произошло, так это не твоего ума дело. Мамки у тебя нет, а отца любить и уважать надо.
Маруся внушила мне, что следить за собой девочка должна сама, а не ждать, что кто-то ей поможет. «Не ходи росомахой», – ворчала Маруся. Я стала аккуратно складывать одежду, заплетать косу, застегивать все пуговички на платье, подтягивать колготки, чтобы не собирались гармошкой на коленках.
Она научила меня мелкой женской работе: подшить юбку, заштопать дырку, связать крючком салфетку, а спицами – шарфик. Много ли современных девушек умеют штопать? Порванные вещи они обычно выбрасывают. А я натягиваю носок на специальный «грибок» и аккуратно латаю прореху подходящей по цвету ниткой. Зашитые носки не ношу, конечно, а делаю из них для Катьки снеговиков и зайчиков.
Андрон, когда увидел мое рукоделие, вышел из своего вечного состояния спокойствия и взбесился так, что даже губы побелели:
– Ты еще саван начни ткать, Пенелопа! Твой отец миллионами ворочает, а ты носки зашиваешь. Если кто-то из моих знакомых узнает, меня засмеют, а тебя будут считать ненормальной!
Я молча пожала плечами, сложила грибок в корзинку, и впредь старалась при нем рукоделием не заниматься.
***
Маруся любила цветы, и я их полюбила. Она завела клумбу и по весне мы с ней сажали петунии, бархатцы и анютины глазки. Вся рассада у Маруси приживалась, и я гордилась нашей клумбой, приводила отца и показывала ему яркие цветочки.
– Имя у тебя цветочное, да не только розы на свете есть, – говорила Маруся. – Лютик и ромашка тоже сердце согреют. А когда милый хоть васильков принесет, душа радоваться и петь станет.
– А какой он будет – милый? – спрашивала я и замирала от восторга, ожидая Марусиных фантазий.
Обычный «гарний хлопець» совершенствовался от рассказа к рассказу. Волосы у него были то золотые и кудрявые, как у ангелочка, то смоляные и жесткие, как у пса, а глаза менялись от небесно-голубых до черных, словно ночь. Нос у «хлопца» чаще всего имел горбинку, но и орлиный его тоже иногда украшал. Руками он обладал то большими и крепкими – как у силача, то тонкими и изящными, будто у принца. И усы у него были, и бородка. Марусина фантазия фонтанировала без устали. Единственное, что не подлежало изменению – «милый» всегда описывался «статным».
Образ такого странного неустойчивого «милого» навсегда запечатлелся в моей детской голове. Интересно, что почти все мои мужчины соответствовали Марусиному описанию. Лишь «статных» среди них не было. В основном «милые» обладали разной степенью накачанности, приобретенной в тренажерном зале.
Я обожала Марусю и долгое время была уверена, что я у нее единственный ребенок. Иногда она уезжала домой, в Украину. Я не знала, что в небольшом украинском городке у Маруси есть семья. Муж-инвалид Степан и непутевая незамужняя дочка, красавица Тамарка. Большую часть времени Тамарка жила в Киеве, путалась с мужиками, а зализывать сердечные раны и поправлять после абортов здоровье приезжала домой. Тамарка валялась на кровати лицом к стене и рыдала, что пойдет топиться, если мать ее не пожалеет. Степан звонил Марусе, та брала отпуск и ехала в городок ходить за Тамаркой да за мужем, у которого от дочкиных выкрутасов прихватывало больное сердце.
На Степана Маруся тратила почти всю свою немаленькую зарплату, которую платил ей мой отец. Покупала для мужа дорогие лекарства, нанимала медсестру ставить уколы и капельницы. Словом, он был присмотрен. А с Тамаркой Маруся поделать ничего не могла. Таскала дочь за толстую золотую косу, кричала: «Шалава гулящая!», а после обнимала, целовала и плакала. Как у такой доброй отзывчивой женщины, как Маруся, могла вырасти такая дочь – непонятно.
