Мол, надо с ним что-то делать. Пропадает ребёнок, в секту попал. Поговори с ним по-отцовски.
Николай Васильевич, мгновенно рассвирепев, как это с ним нередко бывало, ринулся в комнату сына и… в первый миг не узнал его. Кто этот лохматый мужик, сидящий в углу на коврике? Но, присмотревшись, понял всю глубину морального падения сына. И собравшись с духом, которого у него всегда было в избытке, загромыхал на все пять этажей. И
Он высказал этому патлатому чудищу, в которое превратился его сын, всё своё родительское возмущение и разочарование. И – «на кого ты похож, бичара», и - «неблагодарная ты свинья», и - «какого рожна тебе ещё надо», и - «не дам больше ни копейки», и - «не вернёшься в институт – ты мне не сын». Но этот задушевный разговор со столь разительно изменившимся Гошей получился каким-то однобоким и неинтересным. Ввиду того, что он на всё отвечал одной фразой: "Я так решил!" А потом принялся в своём углу за своё странное гудение, о котором ему говорила жена: «маны-пады-ум».
Вероника Степановна разрыдалась – ну, чисто безумный! А Николай Васильевич плюнул в сторону этого гудения и вышел. На этом их беседа с сыном по душам закончилась. Один-ноль, но не в его пользу. Короче – доминошная рыба. А Гоша даже не вышел обедать и ужинать – характер показывал.
Проведя затем бессонную ночь, родители приняли трудное решение: сегодня же они отведут Гошу к врачу-психиатру – для консультации м срочных мер. А с утра нашли такого через знакомого знакомых и договорились с ним, что сегодня же привезут к нему сына.
- Назначь ему какие-нибудь витамины, лекарства, физиопроцедуры, - гудел в трубку Николай Васильевич. - Или даже принудительно лечение. Авось, вправите Гоше мозги. И неважно, сколько это будет стоить. Его надо вернуть в общество.
На что врач уверенно пообещал их вправить. Мол, и не таким вправляли.
А после того, как сдаст Гошу на лечение, Николай Васильевич хотел заехать в институт – нужный звонок туда уже тоже будет - со справкой от врача: мол, слегка переутомился из-за учёбы сынок. Ведь на красный диплом тянул. Надо оформить ему академотпуск. Ничего, всё наладится. Это всего лишь временное помутнение мозгов на почве чтения бредовых сектантских книг, которые Николай Васильевич обязательно выкинет на помойку. Ему уже знающие люди пояснили, что этих «кришнов», вроде как, запретили, а кого-то, за возжигание ароматических палочек, даже и посадили. И правильно сделали – нечего людям голову туманить всякой наркотой! От которой они потом мыться перестают и человеческий облик теряют! Так что – ничего, он не даст сыну пропасть. Будет всё, как прежде. И носки наденет, и волосы пострижёт.
Вероника Степановна тоже повеселела, приободрилась. И даже надела своё любимое платье с воланами – надо произвести впечатление.
Однако все их планы сорвались, поскольку время было упущено - как потом с упрёком говорил ей Николай Васильевич. Веронике Степановне следовало сразу его вызвать из командировки. Чтобы хватать сына за шкирку и вовремя в клинику запирать. А не ждать, пока он окончательно волосом обрастёт и совсем сдуреет.
В это утро они потеряли сына навсегда.
В этот момент Гоша, неожиданно явившись к ним на кухню, отколол такой фокус: поклонился в пояс родителям, лихорадочно поглощающим свой завтрак перед тщательно разработанной карательной акцией, поблагодарил их за любовь и заботу, а потом заявил, что, человек рождается не для того, чтобы служить майе.
- Кому? Майе? – воскликнул отец, уронив вилку в омлет. - Кто это? Девушка твоя, что ль? Пошли её на… фиг!
- А для исправления кармы, - продолжал тем временем говорить Гоша.
- Что? - не поняла мама. – Тебе карманы надо зашить? Где?
- Поэтому я решил стать шайвой.
- В какую шайку? Ты сдурел, что ли? куда? Чем? Кем? – вразнобой закричали родители. – А в адвокаты?
- Чтобы постигнуть истину и познать силу огня.
- Что? Учиться будешь? На пожарника?
- И достигнуть самадхи. Для этого я должен отказаться от материальных привязок.
- Кого? Каких завязок? – перекрикивали друг друга родители. - Да что ты такое несёшь? Ты любишь Самадху? А не Майю? Познакомил бы, что ли. Кто такая?
- И поэтому я ухожу от вас. Насовсем.
- К Самдхе? Где она живёт? А свадьба когда?
Николай Васильевич и Вероника Степановна ничего не поняли из этой галиматьи. Пока они переваривали эту информацию: уйти-прийти, Майя-Самадха – у сына есть девушка? – время было упущено. До них даже не сразу дошло, что сын вообще уходит из дома. Куда? Его же врач ждёт! Психиатр с витаминами. И академотпуск…
А Гоша развернулся и действительно ушёл – в драных джинсах, растянутом пуловере, в разбитых кроссовках на босу ногу - даже ничего не взяв прикрыться. А на улице дождь льёт. И люди кругом! Соседи. А сын одет, как нищий! Кошмар!
- Он к Самадхе пошёл? – непонимающе переспросил жену Николай Васильевич. - Армянка, что ли?
- Если это она научила его не мыться и бросить учёбу то, наверное, цыганка! – всхлипнула Вероника Степановна. – За что нам такое?
- Лучше б он с Майкой остался. Наверное, приличная девка была. Сказал же – не хочет ей служить. Небось, с характером была. Ему только такую и надо. Распустился, бичара! Так я не понял, он сейчас куда пошёл? – спохватился Николай Васильевич.
- К Самадхе. Сказал что насовсем, - сообразила, наконец, Вероника Степановна, вытерев слёзы. – Только вот что он говорил про какие-то завязки?
- Неважно, - ответил Николай Васильевич, - Фиг с этими завязками. Если это цыганка, то она его так завяжет – не обрадуется. В нашем роду сумасшедших не было - образумится и вернётся.
- А в нашем были. Моя прабабушка к ста трём годам в детство впала, - упавшим голосом проговорила Вероника Степановна, – и с ребятнёй на улице в куклы играла.
- Это старческий маразм, ему до этого ещё далеко, - успокоил её Николай Васильевич, хотя сам в этом был далеко не уверен. - Увидишь, он пошатается по своим цыганкам и домой вернётся. Дело молодое.
- А врач?
- Ну, хочешь тебя к нему отвезу? Нервы подлечить.
Но Гоша не вернулся.
Поначалу его привечали друзья в общаге. Благо, студенческий билет остался у него на руках и вахтёр без возражений его пропускал. А вид… мало ли – пропился вконец, бедолага, со студентами такое бывает. А потом и его друзья решили, что всякому чудачеству есть предел. Не моется, не стрижётся – ладно, потерпим, не баре - но они не нанимались же ещё и становиться учениками этого само-назначенного гуру! Пиво не пей, девочек не води, матерно не выражайся. И вообще – живи в аскезе и подражай какому-то одичавшему чуваку из заморской книжки, которому ничего в жизни не надо, кроме снов наяву. А они ещё молоды и хотят веселиться. Да пошёл этот Гоша… подальше, - судачили они меж собой. И отправили его вместе с его заморскими богами по этому отдалённому адресу. Правда, пожалев бедолагу, предложили ему на прощание приодеть какие-никакие порядочные вещи - уж очень он обносился, или, скорее - залоснился. Но Гоша отказался, сердечно их поблагодарив за любовь и преподанные ему уроки. Какие ещё уроки? И что интересно - бывшие Гошины друзья, избавившись от его компании, немедленно достигли нирваны, о которой он так долго и заумно талдычил им. Как сказал его бывший друг Серёга:
-Ты глянь, а Гоша был прав – нирвана и жизнь по кайфу, это когда можно делать, что хочешь, и никакой перец без носков тебе не указ!
Правда, Гоша в эти слова вкладывал совсем другой смысл.
Уйдя из общаги, не понятый и не принятый невольными слушателями, Гоша стал жить... везде. Благо, на дворе ранняя осень и спать можно было где угодно. В парках ночевал, в пригородных лесополосах медитировал – а это почти что дикая природа, у подъездов и на остановочных лавках кимарил. Однако медитации медитациями, но и есть иногда хочется. Но в стране шла перестройка, а скорее – растащиловка добра, за ту работу, что ему, молодому и сильному, охотно предлагали – рабочего или грузчика – денег могли не платить месяцами. Да и странненьких там недолюбливали – народ на стройках, рынках и складах был простой и про всяких богов выражался только нецензурно. И серьги в ушах воспринимали как некий атрибут аморального разложения. От этих людей Гоша ушёл сам. И стал выходить с табличкой на груди – как партизан на расстрел - на местную биржу дешёвой рабсилы у Сенного рынка. За разовый заказ – яму вырыть, землю вскопать, кирпичи перетаскать, забор починить - люди рассчитались сразу. Гоше это подходило – и пропитание, и гордыня смиряется. Иногда, если повезёт, его брали ремонтировать дом, дачу или квартиру, где можно было заодно и перекантоваться. Но обычно вместе с ним там кантовалась ещё пара-тройка таких же бесприютных граждан, но ставших ими по другой причине - их увлечением было не заморское учение, а алкоголь или нелады с законом. Какое-то время они терпели нерусское занудство напарника: да пусть себе сидит в углу истуканом и бубонит какую-то фигню, им больше выпивки достанется. Видно, у него свой кайф. Но, рано или поздно, обстановка накалялась и они начинали подозревать Гошу в снобизме, особенно подвыпив. И в гордом нежелании влиться в их простую тёплую компанию. И они начинали его перевоспитывать. В основном физически - уж как умели. Однако наука впрок не шла и заканчивалась для Гоши всегда поражением, поскольку он стойко держался принципа непротивления злу насилием. А ведь мог бы и сдачу дать, будучи физически сильнее своих пропитанных алкоголем наставников. А, как известно, в стае хищников, если кто поджимает хвост, тот навсегда теряет последнее уважение соплеменников. И Гоше приходилось уходить, лишившись и прокорма, и крова. Не говоря уж о заработанных рублях, которые ватага победителей считала своими - по праву сильного. Гоша всё переносил стоически, а обидчиков прощал и даже благодарил их. Именно так – уходя, кланялся им в пояс у двери, и благодарил за ту проверку терпения и смирения, которую они ему любезно устроили, укрепив его Дух. И снова возвращался на рынок с табличкой на груди. Или, когда уж совсем безрыбье - шёл на вокзал, кантоваться с бомжами. Теми же нищими, которых даже Шива-Рудра почитал достойными своего общества и познания высоких истин. А уж Гоше и сам бог велел не презирать их. Кстати они-то, эти, так называемые, отбросы общества, оказались самыми терпимыми к «чокнутому кришнаиту» и даже где-то склонными ухватить хоть малые крохи учения Кришны.
- Ты прав, паря! На все сто! - одобрительно кивал, выслушав очередной рассказ о поисках неведомых богов пути к истине, его давний знакомый Петро - мужик без возраста, с сияющим под глазом очередным радужным фингалом. – Эта грёбаная жизнь – один морок и отрава. Сплошная лажа – одним словом. И умереть совсем не жалко - чтоб навсегда оставить это долбаное колесо сансары за бортом. Может вот до завтра только и дотяну в ём, в колесе-то этом. А потому надо бы напоследок дерябнуть хорошенько. Впасть в нирвану. А? Не хошь? Правильно, паря. Ну, её, отраву! А я, вот - слаб! Конченный я человек, паря! – говорил он. И светло улыбался щербатым ртом. – Ведь опять меня завертит колесо, мля!
- Так водка и есть твоя привязка к колесу сансары! – предостерёг его Гоша. – Из-за привычки к алкоголю ты можешь снова вернуться в майю – к иллюзиям этого мира...
- А и фиг с ним! – радовался Петро. – За водочкой-то чего ж не вернуться, а? Конченный я человек, паря! Выпьем!
Они, эти конченные человеки, делились с Гошей последним, хотя этого последнего у них самих почти не было. Жалели малахольного кришнаита, пришедшего к ним даже без куртки. Дали ему, хоть и потрёпанную, но крепкую – на мусорку кто-то, дурак, почти новую вынес. Да и чего ж мёрзнуть парню, если она никому из них не подошла – нет среди них таких доходяг. Но Гоша почти не носил её, а лишь подстилал как коврик, когда медитировал или спал, сидя. Ходил он и зимой, и летом в дырявом залоснившемся свитере, не менее потрёпанных брюках с дырами на коленях и в разбитых кроссовках на босу ногу. Зато в ушах, прямо посреди ушной раковины, были вдеты огромные вычурные серьги – приманка для вокзальных ворон, посреди лба красовалось пятно сажи, нарисованное пальцем. Глаз не видать - весь зарос диким волосом - красавчик, в общем. Некоторые мирные граждане, встретив его на своём пути, шарахались в сторону и хватались за карманы, проверяя – всё ли цело? Хотя – что там говорить – некоторые его вокзальные знакомые выглядели не менее колоритно, только без серёжек. И эти нищие телом и духом жалели его, малахольного кришнаита. Ведь выживать в безнадёжной ситуации, в которую они попали по собственной или по чужой вине – неважно это, короче - карма такая, можно было лишь благодаря мистической вере в чудо. Или в провидение, которое и ведёт их по такой колдобистой и бесприютной жизни – по пути страданий, одним словом - с какой-то определённой и неведомой целью. Они прощали себя за всё сотворённое - по пьянке или по глупости. А тут уж недалеко было и до прощения окружающих – все мы не ангелы. Таков был закон их страшной жизни: если ты будешь ещё злиться на весь мир, то это тебя окончательно доконает. Поэтому – пей водочку - когда перепадёт, радуйся солнышку - если дожил до его восхода, и не заглядывай далеко вперёд. А то чокнешься. А не пьёшь, что ж – терпи так свою житуху. Без обезболивающего и наркоза. Если б у людей, считающих себя разумными и порядочными, было такое всепрощение… Невольно понимаешь - почему Шива-Рудра и многие другие пророки предпочитали общество нищих, а не господ…
У Гоши на вокзале было своё место, где он, избавляясь от гордыни, сидел с погнутой миской для подаяния. Её временно давал ему Петро – когда сам был… уставшим. Правда, эта миска у Гоши почти всегда оставалась пустой.
"Парень-то какой молодой, а попрошайничает, шёл бы он работать!" - думали люди, проходя мимо него.
А Гоша кланялся им вслед и мысленно благодарил их – за то, что помогают ему вырабатывать смирение. И хотя Гоша был почти бесполезен вокзальным бомжам - как добытчик в общий котёл - его принимали и подкармливали. А много ли ему, шайве, надо? Кусок хлеба да горсть воды - он её пил именно так - из грязной горсти, чтобы не обременять себя никаким имуществом. Бродяги, ворча, делились с ним и своим картонным кровом. Из жалости. Самим таково ж мыкаться приходилось. И никто не учил его, как ему надо жить – всем было пофиг.
Гоша, упорно избавляясь от крепких ловушек и сладких привязок материального мира, постепенно становился истинным йогом, шайвой. Он и сам чувствовал это. Выработал в себе почти полное бесстрастие и не подвластность желаниям и хотениям: гонят его или привечают, поел он или нет – неважно. Холодно или жарко – он этого не замечал. Едят его вши – на здоровье. Только б Душа не засыпала в иллюзиях майи, освобождаясь от желаний и страстей, а тело, высыхая в аскезе, не довлело б над Духом.
Гоша выглядел так, как и положено шайве, познающему тапасу – силу огня. Никто и не подозревал, что этот опустившийся с виду, малообщительный и заросший диким волосом бомж, достиг совершенств, недоступных большинству людей. Гоша легко читал мысли людей, обладал гипнозом, спасаясь от собак, он говорил с ними на их языке - и они его понимали, предвидел будущее и читал прошлое.
Николай Васильевич, мгновенно рассвирепев, как это с ним нередко бывало, ринулся в комнату сына и… в первый миг не узнал его. Кто этот лохматый мужик, сидящий в углу на коврике? Но, присмотревшись, понял всю глубину морального падения сына. И собравшись с духом, которого у него всегда было в избытке, загромыхал на все пять этажей. И
Он высказал этому патлатому чудищу, в которое превратился его сын, всё своё родительское возмущение и разочарование. И – «на кого ты похож, бичара», и - «неблагодарная ты свинья», и - «какого рожна тебе ещё надо», и - «не дам больше ни копейки», и - «не вернёшься в институт – ты мне не сын». Но этот задушевный разговор со столь разительно изменившимся Гошей получился каким-то однобоким и неинтересным. Ввиду того, что он на всё отвечал одной фразой: "Я так решил!" А потом принялся в своём углу за своё странное гудение, о котором ему говорила жена: «маны-пады-ум».
Вероника Степановна разрыдалась – ну, чисто безумный! А Николай Васильевич плюнул в сторону этого гудения и вышел. На этом их беседа с сыном по душам закончилась. Один-ноль, но не в его пользу. Короче – доминошная рыба. А Гоша даже не вышел обедать и ужинать – характер показывал.
Проведя затем бессонную ночь, родители приняли трудное решение: сегодня же они отведут Гошу к врачу-психиатру – для консультации м срочных мер. А с утра нашли такого через знакомого знакомых и договорились с ним, что сегодня же привезут к нему сына.
- Назначь ему какие-нибудь витамины, лекарства, физиопроцедуры, - гудел в трубку Николай Васильевич. - Или даже принудительно лечение. Авось, вправите Гоше мозги. И неважно, сколько это будет стоить. Его надо вернуть в общество.
На что врач уверенно пообещал их вправить. Мол, и не таким вправляли.
А после того, как сдаст Гошу на лечение, Николай Васильевич хотел заехать в институт – нужный звонок туда уже тоже будет - со справкой от врача: мол, слегка переутомился из-за учёбы сынок. Ведь на красный диплом тянул. Надо оформить ему академотпуск. Ничего, всё наладится. Это всего лишь временное помутнение мозгов на почве чтения бредовых сектантских книг, которые Николай Васильевич обязательно выкинет на помойку. Ему уже знающие люди пояснили, что этих «кришнов», вроде как, запретили, а кого-то, за возжигание ароматических палочек, даже и посадили. И правильно сделали – нечего людям голову туманить всякой наркотой! От которой они потом мыться перестают и человеческий облик теряют! Так что – ничего, он не даст сыну пропасть. Будет всё, как прежде. И носки наденет, и волосы пострижёт.
Вероника Степановна тоже повеселела, приободрилась. И даже надела своё любимое платье с воланами – надо произвести впечатление.
Однако все их планы сорвались, поскольку время было упущено - как потом с упрёком говорил ей Николай Васильевич. Веронике Степановне следовало сразу его вызвать из командировки. Чтобы хватать сына за шкирку и вовремя в клинику запирать. А не ждать, пока он окончательно волосом обрастёт и совсем сдуреет.
В это утро они потеряли сына навсегда.
В этот момент Гоша, неожиданно явившись к ним на кухню, отколол такой фокус: поклонился в пояс родителям, лихорадочно поглощающим свой завтрак перед тщательно разработанной карательной акцией, поблагодарил их за любовь и заботу, а потом заявил, что, человек рождается не для того, чтобы служить майе.
- Кому? Майе? – воскликнул отец, уронив вилку в омлет. - Кто это? Девушка твоя, что ль? Пошли её на… фиг!
- А для исправления кармы, - продолжал тем временем говорить Гоша.
- Что? - не поняла мама. – Тебе карманы надо зашить? Где?
- Поэтому я решил стать шайвой.
- В какую шайку? Ты сдурел, что ли? куда? Чем? Кем? – вразнобой закричали родители. – А в адвокаты?
- Чтобы постигнуть истину и познать силу огня.
- Что? Учиться будешь? На пожарника?
- И достигнуть самадхи. Для этого я должен отказаться от материальных привязок.
- Кого? Каких завязок? – перекрикивали друг друга родители. - Да что ты такое несёшь? Ты любишь Самадху? А не Майю? Познакомил бы, что ли. Кто такая?
- И поэтому я ухожу от вас. Насовсем.
- К Самдхе? Где она живёт? А свадьба когда?
Николай Васильевич и Вероника Степановна ничего не поняли из этой галиматьи. Пока они переваривали эту информацию: уйти-прийти, Майя-Самадха – у сына есть девушка? – время было упущено. До них даже не сразу дошло, что сын вообще уходит из дома. Куда? Его же врач ждёт! Психиатр с витаминами. И академотпуск…
А Гоша развернулся и действительно ушёл – в драных джинсах, растянутом пуловере, в разбитых кроссовках на босу ногу - даже ничего не взяв прикрыться. А на улице дождь льёт. И люди кругом! Соседи. А сын одет, как нищий! Кошмар!
- Он к Самадхе пошёл? – непонимающе переспросил жену Николай Васильевич. - Армянка, что ли?
- Если это она научила его не мыться и бросить учёбу то, наверное, цыганка! – всхлипнула Вероника Степановна. – За что нам такое?
- Лучше б он с Майкой остался. Наверное, приличная девка была. Сказал же – не хочет ей служить. Небось, с характером была. Ему только такую и надо. Распустился, бичара! Так я не понял, он сейчас куда пошёл? – спохватился Николай Васильевич.
- К Самадхе. Сказал что насовсем, - сообразила, наконец, Вероника Степановна, вытерев слёзы. – Только вот что он говорил про какие-то завязки?
- Неважно, - ответил Николай Васильевич, - Фиг с этими завязками. Если это цыганка, то она его так завяжет – не обрадуется. В нашем роду сумасшедших не было - образумится и вернётся.
- А в нашем были. Моя прабабушка к ста трём годам в детство впала, - упавшим голосом проговорила Вероника Степановна, – и с ребятнёй на улице в куклы играла.
- Это старческий маразм, ему до этого ещё далеко, - успокоил её Николай Васильевич, хотя сам в этом был далеко не уверен. - Увидишь, он пошатается по своим цыганкам и домой вернётся. Дело молодое.
- А врач?
- Ну, хочешь тебя к нему отвезу? Нервы подлечить.
***
Но Гоша не вернулся.
Поначалу его привечали друзья в общаге. Благо, студенческий билет остался у него на руках и вахтёр без возражений его пропускал. А вид… мало ли – пропился вконец, бедолага, со студентами такое бывает. А потом и его друзья решили, что всякому чудачеству есть предел. Не моется, не стрижётся – ладно, потерпим, не баре - но они не нанимались же ещё и становиться учениками этого само-назначенного гуру! Пиво не пей, девочек не води, матерно не выражайся. И вообще – живи в аскезе и подражай какому-то одичавшему чуваку из заморской книжки, которому ничего в жизни не надо, кроме снов наяву. А они ещё молоды и хотят веселиться. Да пошёл этот Гоша… подальше, - судачили они меж собой. И отправили его вместе с его заморскими богами по этому отдалённому адресу. Правда, пожалев бедолагу, предложили ему на прощание приодеть какие-никакие порядочные вещи - уж очень он обносился, или, скорее - залоснился. Но Гоша отказался, сердечно их поблагодарив за любовь и преподанные ему уроки. Какие ещё уроки? И что интересно - бывшие Гошины друзья, избавившись от его компании, немедленно достигли нирваны, о которой он так долго и заумно талдычил им. Как сказал его бывший друг Серёга:
-Ты глянь, а Гоша был прав – нирвана и жизнь по кайфу, это когда можно делать, что хочешь, и никакой перец без носков тебе не указ!
Правда, Гоша в эти слова вкладывал совсем другой смысл.
***
Уйдя из общаги, не понятый и не принятый невольными слушателями, Гоша стал жить... везде. Благо, на дворе ранняя осень и спать можно было где угодно. В парках ночевал, в пригородных лесополосах медитировал – а это почти что дикая природа, у подъездов и на остановочных лавках кимарил. Однако медитации медитациями, но и есть иногда хочется. Но в стране шла перестройка, а скорее – растащиловка добра, за ту работу, что ему, молодому и сильному, охотно предлагали – рабочего или грузчика – денег могли не платить месяцами. Да и странненьких там недолюбливали – народ на стройках, рынках и складах был простой и про всяких богов выражался только нецензурно. И серьги в ушах воспринимали как некий атрибут аморального разложения. От этих людей Гоша ушёл сам. И стал выходить с табличкой на груди – как партизан на расстрел - на местную биржу дешёвой рабсилы у Сенного рынка. За разовый заказ – яму вырыть, землю вскопать, кирпичи перетаскать, забор починить - люди рассчитались сразу. Гоше это подходило – и пропитание, и гордыня смиряется. Иногда, если повезёт, его брали ремонтировать дом, дачу или квартиру, где можно было заодно и перекантоваться. Но обычно вместе с ним там кантовалась ещё пара-тройка таких же бесприютных граждан, но ставших ими по другой причине - их увлечением было не заморское учение, а алкоголь или нелады с законом. Какое-то время они терпели нерусское занудство напарника: да пусть себе сидит в углу истуканом и бубонит какую-то фигню, им больше выпивки достанется. Видно, у него свой кайф. Но, рано или поздно, обстановка накалялась и они начинали подозревать Гошу в снобизме, особенно подвыпив. И в гордом нежелании влиться в их простую тёплую компанию. И они начинали его перевоспитывать. В основном физически - уж как умели. Однако наука впрок не шла и заканчивалась для Гоши всегда поражением, поскольку он стойко держался принципа непротивления злу насилием. А ведь мог бы и сдачу дать, будучи физически сильнее своих пропитанных алкоголем наставников. А, как известно, в стае хищников, если кто поджимает хвост, тот навсегда теряет последнее уважение соплеменников. И Гоше приходилось уходить, лишившись и прокорма, и крова. Не говоря уж о заработанных рублях, которые ватага победителей считала своими - по праву сильного. Гоша всё переносил стоически, а обидчиков прощал и даже благодарил их. Именно так – уходя, кланялся им в пояс у двери, и благодарил за ту проверку терпения и смирения, которую они ему любезно устроили, укрепив его Дух. И снова возвращался на рынок с табличкой на груди. Или, когда уж совсем безрыбье - шёл на вокзал, кантоваться с бомжами. Теми же нищими, которых даже Шива-Рудра почитал достойными своего общества и познания высоких истин. А уж Гоше и сам бог велел не презирать их. Кстати они-то, эти, так называемые, отбросы общества, оказались самыми терпимыми к «чокнутому кришнаиту» и даже где-то склонными ухватить хоть малые крохи учения Кришны.
- Ты прав, паря! На все сто! - одобрительно кивал, выслушав очередной рассказ о поисках неведомых богов пути к истине, его давний знакомый Петро - мужик без возраста, с сияющим под глазом очередным радужным фингалом. – Эта грёбаная жизнь – один морок и отрава. Сплошная лажа – одним словом. И умереть совсем не жалко - чтоб навсегда оставить это долбаное колесо сансары за бортом. Может вот до завтра только и дотяну в ём, в колесе-то этом. А потому надо бы напоследок дерябнуть хорошенько. Впасть в нирвану. А? Не хошь? Правильно, паря. Ну, её, отраву! А я, вот - слаб! Конченный я человек, паря! – говорил он. И светло улыбался щербатым ртом. – Ведь опять меня завертит колесо, мля!
- Так водка и есть твоя привязка к колесу сансары! – предостерёг его Гоша. – Из-за привычки к алкоголю ты можешь снова вернуться в майю – к иллюзиям этого мира...
- А и фиг с ним! – радовался Петро. – За водочкой-то чего ж не вернуться, а? Конченный я человек, паря! Выпьем!
Они, эти конченные человеки, делились с Гошей последним, хотя этого последнего у них самих почти не было. Жалели малахольного кришнаита, пришедшего к ним даже без куртки. Дали ему, хоть и потрёпанную, но крепкую – на мусорку кто-то, дурак, почти новую вынес. Да и чего ж мёрзнуть парню, если она никому из них не подошла – нет среди них таких доходяг. Но Гоша почти не носил её, а лишь подстилал как коврик, когда медитировал или спал, сидя. Ходил он и зимой, и летом в дырявом залоснившемся свитере, не менее потрёпанных брюках с дырами на коленях и в разбитых кроссовках на босу ногу. Зато в ушах, прямо посреди ушной раковины, были вдеты огромные вычурные серьги – приманка для вокзальных ворон, посреди лба красовалось пятно сажи, нарисованное пальцем. Глаз не видать - весь зарос диким волосом - красавчик, в общем. Некоторые мирные граждане, встретив его на своём пути, шарахались в сторону и хватались за карманы, проверяя – всё ли цело? Хотя – что там говорить – некоторые его вокзальные знакомые выглядели не менее колоритно, только без серёжек. И эти нищие телом и духом жалели его, малахольного кришнаита. Ведь выживать в безнадёжной ситуации, в которую они попали по собственной или по чужой вине – неважно это, короче - карма такая, можно было лишь благодаря мистической вере в чудо. Или в провидение, которое и ведёт их по такой колдобистой и бесприютной жизни – по пути страданий, одним словом - с какой-то определённой и неведомой целью. Они прощали себя за всё сотворённое - по пьянке или по глупости. А тут уж недалеко было и до прощения окружающих – все мы не ангелы. Таков был закон их страшной жизни: если ты будешь ещё злиться на весь мир, то это тебя окончательно доконает. Поэтому – пей водочку - когда перепадёт, радуйся солнышку - если дожил до его восхода, и не заглядывай далеко вперёд. А то чокнешься. А не пьёшь, что ж – терпи так свою житуху. Без обезболивающего и наркоза. Если б у людей, считающих себя разумными и порядочными, было такое всепрощение… Невольно понимаешь - почему Шива-Рудра и многие другие пророки предпочитали общество нищих, а не господ…
У Гоши на вокзале было своё место, где он, избавляясь от гордыни, сидел с погнутой миской для подаяния. Её временно давал ему Петро – когда сам был… уставшим. Правда, эта миска у Гоши почти всегда оставалась пустой.
"Парень-то какой молодой, а попрошайничает, шёл бы он работать!" - думали люди, проходя мимо него.
А Гоша кланялся им вслед и мысленно благодарил их – за то, что помогают ему вырабатывать смирение. И хотя Гоша был почти бесполезен вокзальным бомжам - как добытчик в общий котёл - его принимали и подкармливали. А много ли ему, шайве, надо? Кусок хлеба да горсть воды - он её пил именно так - из грязной горсти, чтобы не обременять себя никаким имуществом. Бродяги, ворча, делились с ним и своим картонным кровом. Из жалости. Самим таково ж мыкаться приходилось. И никто не учил его, как ему надо жить – всем было пофиг.
Гоша, упорно избавляясь от крепких ловушек и сладких привязок материального мира, постепенно становился истинным йогом, шайвой. Он и сам чувствовал это. Выработал в себе почти полное бесстрастие и не подвластность желаниям и хотениям: гонят его или привечают, поел он или нет – неважно. Холодно или жарко – он этого не замечал. Едят его вши – на здоровье. Только б Душа не засыпала в иллюзиях майи, освобождаясь от желаний и страстей, а тело, высыхая в аскезе, не довлело б над Духом.
Гоша выглядел так, как и положено шайве, познающему тапасу – силу огня. Никто и не подозревал, что этот опустившийся с виду, малообщительный и заросший диким волосом бомж, достиг совершенств, недоступных большинству людей. Гоша легко читал мысли людей, обладал гипнозом, спасаясь от собак, он говорил с ними на их языке - и они его понимали, предвидел будущее и читал прошлое.
