Пусть бы отсидел в тюрьме за свои и чужие деяния - карму улучшил бы. Пострадать невинно – полезно для будущих воплощений. Хотя, Василий и сейчас страдает. Шива милостив, он не оставляет своих возлюбленных без помощи и поучения. И чем больнее наказывает, тем лучше. Возможно, в следующем воплощении Василий будет доволен своей жизнью. Жаль, что лишь на физическом плане. Душа его, завертевшись в колесе обид, не скоро проснётся. А уж самадха… – да, много жизней пройдёт, прежде он достигнет совершенства...
Гоша осмотрелся. Его внимание привлёк парнишка, отирающийся неподалёку - высокий, благополучный с виду, только одежда у него, хоть и дорогая, была испачкана. Как будто он в канаве валялся. Что за маскарад? Гоша был в полном недоумении - как он сюда попал и зачем? Потом вздохнул – предстоит работа. Шива прислал.
Но вот, как видно, решившись, парень, подошёл к ним.
- Будьте добры, подскажите, что это за город? – спросил он.
Это прозвучало неожиданно. Хотя, чего уж там - на байдане, то есть – на вокзале, всякое бывает. И вещи теряют и даже поезда. Иногда и себя, Ну, не помнит человек, куда заехал, так вспомнит - когда в себя придёт, как сказал бы Петро. Или когда синдром отпустит.
- Оп-па! Нежданчик! – просипел Василий. – Заблудился, фраерок?
– Ты откель такой? – оглядел его Петро. - Не из Москвы ли? Костюмчик вон - хоть куда в ём. Но сперва почистить.
- Не знаю я, – ответил парень и сел на бордюр рядом с Гошей, будто сто лет был с ним знаком. – Не помню ничего.
- Газовал, что ль? – удивился Петро. - Не похоже.
- Не, точняк - под банкой был, - с видом знатока, заявил Василий. - А бирки при тебе есть? Ну, документы? Может, башли, гульдены завалялись? В карманчик загляни! – предложил он, воровато оглянувшись. – А бажбан твой где, багаж то есть?
- Не пил я. И в карманах пусто, - вздохнул парень. – Ни бирок, ни гульденов.
- Атанда! - заключил Василий, теряя к нему интерес.
– Верняк - амба! – кивнул Петро, отправляя в рот следующий кусочек сала. – В полицию к гапонам не ходи, паря. Если нема бирок, ты для них не человек, а ходячая проблема - босяк, одним словом, баклан, бич, бановый шпан. Загребут тебя, в браслеты нарядят и, как пить дать - на блок!
- Куда? – не понял парень.
- На этап, в зону, на кичу. И с амнезией у тебя не проканает. У них есть кино получше, - с видом знатока заявил Василий.
- Чем - получше? И кому? – спросил парень.
- Правильный вопрос, - хмыкнул Василий. – Им, конечно. Они сличат твой фэйс с теми, кто в розыске, выберут, на котором висяков погуще, и ты – в обезьяннике, - пообещал он. - А потом – на блок по этапу и - на зону, в торбу. Отломят лет на "надцать"!
- В торбу? Вы уверенны? – прищурился парень. – За что?
- Точняк! Проходили в первом классе! Дело сошьют – комар не подкопается, - заверил он. – Напишут – в состоянии амнезии гражданин… Сиволап, например, взял банк и кое-кого укоцал, - сказал Василий. - В общем – все висяки твои.
- И что делать? – спросил парень.
- Не отсвечивать! И ховаться от справедливого правосудия, гражданин Сиволап, - хмыкнул Петро. – Короче - добро пожаловать в нашу весёлую компанию!
- А кто вы? – оглядел их парень. - И что у вас за компания?
- Ну, не газпром, конечно! - хохотнул Василий. – Мы такие ж никто, как и ты, фраерок! Без бажбана, башлей и, самое главное – без визы! Нас в списках нет, значит, если что - и вычёркивать не надо.
- Не зря ж говорят, паря – от тюрьмы да от сумы не зарекайся, - философски проговорил Петро. – Вот и тебя прикатило к нам колесо сансары. Карма! - блеснул эрудицией Петро. - А как зовут-то тебя, паря? Помнишь?
Тот отрицательно покачал головой.
- Так Сиволап же и зовут! – просипел Василий.
Тут простоватая на вид женщина, проходя мимо них, достала из сумки буханку хлеба, отломила добрую половину и, положив перед ними, молча, потащила дальше свои тяжёлые сумки. Она и не знала, что этот поступок только что спас ей жизнь. Если б она не задержалась возле них на пару минут, на перекрёстке её бы сбил грузовик, у которого отказали тормоза. А он потом всего лишь врезался в какой-то ларёк. И его хозяин разъярённо налетел на испуганного водителя, требуя компенсацию. Ларёк не жизнь – новый поставит.
- Спасибо вам, мадам! – крикнул ей вслед, кривовато улыбаясь - из-за вечного тика, Василий.
- Дай тебе, божичка, здоровьишко! – тоже поблагодарил Петро.
И, порезав хлеб перочинным ножичком и кинув добрый шмат сала поверх куска, подал его парню. – На-ка, съешь! Это у вас там – хлеб с салом, а у нас - бала с балясиной!
- Спасибо! – сказал тот, с сомнением беря на угощение. – Но, по-моему, я не ем мясо убитых животных. – И, аккуратно положив обратно на газету сало, принялся есть сухой хлеб.
«Совсем как Гаутама – перехожу на пищу аскетов», - усмехнулся Юрий. А это был, конечно же, он, хотя не знал, как здесь оказался. И что за колесо его сюда прикатило.
Отправив Елисеева с Машкой и семьёй во Владивосток и исчезнув с московской лавочки, Юрий хотел оказаться в Ялте - полюбоваться морем как незабвенный Стёпа Лиходеев, один из героев Булгакова. И подумать, что делать дальше. Стёпа в одних подштанниках и без особых экстрасенсорных способностей в Ялте не пропал - ему даже самолёт подогнали, а уж аутист-маг тем более выживет. Но почему-то немного не до телепортировавшись, Юрий оказался на краснодарском вокзале. Мистика. Далее он специально, безо всякой мистики, испачкался - чтобы эта колоритная компании приняла за своего. В основном, конечно, из-за Гоши. А ещё - Юрий помнил их разговор с Оуэном отом, что ему надо с фонарём поискать человека. И, кажется, он его нашёл. И что нищие и изгои общества это друзья истинных философов. Вот так и получилась эта странная сцена. Идея с беспамятством вышла как-то сама собой. И очень удачно. Не мог же он рассказывать Петру с Василием, в самом деле, о Конторе и её происках. Хотя, наверное, это, наверное, довершило бы их уверенность в его безумии. А Гоша… он и так всё знает. Почему бы и ему не пожить среди собак и нищих?
- И ты, что ль, кришнаит? – удивился Петро, наблюдая, с каким аппетитом кивнувший Юрий уплетал краюху. – Эк вас развелось! Ну, не хошь – как хошь, - охотно согласился он. - Нам с Цепным больше достанется. Кстати я - Петро. А это - Цепной, а по-простому Вася. А это – Гоша, он кришнаит. Шайва какой-то, бог их, заморских чудиков, разберёт. Ну, а ты у нас, само собой, теперь - Сиволап.
- Ага, - кивнул Юрий. - Рад знакомству!
- Да ты чо! - восхитился Василий. - А мы не очень! Откуда ты такой фраер здесь взялся?
- Отвянь от парня, - одёрнул его Петро. - Вот найдёт своих и проставится.
- Как же! Дождёшься! - пробормотал Василий. – Где мы, а где он?
- Отвянь, я сказал! – снова одёрнул его Петро. - Беда у парня. Надо помочь. Не Костянычу ж его сдавать?
Василий сделал вид, что отвял, продолжал злиться: «Этот фраерок, небось, копейку гнилую никому не подал. И щас… Ты ему - сала, а он карточку воротит! А этот – отвянь. Дружка нашёл… Уйду я от них!» - покосился он на Петра и сердито сплюнул.
Вся эта компания уютно сидела на краю привокзальной площади, греясь на весеннем солнышке и мирно жуя, чем бог сегодня послал. Юрий в своей полуприличной одежде выглядел ночным гулякой, попавшим в переплёт. Остальные – как экипаж шхуны, потерпевшей крушение, и выживающий на берегу. Петро - испитый леший в засаленных одежде. Василий – сатир в куртке с полу-оторванным рукавом. И Гоша - пациент психушки: полураздетый, в кедах на босу ногу, заросший волосами, закрывающими длинными прядями горящий взгляд голодающего аскета. А мимо них текла людская река. Все делали вид, что не замечают этих людей. Разве что дети с интересом таращились на колоритную группу, но их тут же одёргивали, призывая поступать как все – не замечать того, что не вписывается в картину правильного устройства мира.
«Так-так! – усмехнулся Юрий-Сиволап, - Люди верят, что если не замечать этих бедолаг, то они рассеются, как наваждение. У них тоже своя Вселенная. Отдельная от Васи с Петром».
Он уже заглянул в прошлое своих новых знакомцев. Надо же поближе познакомиться с компанией, принявшей его в свои ряды этим импровизированным застольем.
Они были такие же, как и все люди - не хуже и не лучше. Просто так сложилась их судьба, карма повернулась не тем боком, ударив под самый дых. Конечно, они дали слабину, не сумев усмирить свои эмоции и желания и не найдя верного решения и направления на перекрёстке жизни. Кроме Гоши, конечно. Он повернул сюда добровольно из вполне благополучного мирка. Но именно с этого момента Юрий не смог увидеть его прошлое дальше. Будто он… жил в другом измерении, неподвластном считыванию на уровне ИПЗ. Как не удавалось считать и его мысли. Стараясь заглянуть туда, в ответ он слышал лишь шум, как от испорченного телевизора или волн на берегу моря.
«Вот и послушал ялтинский прибой. Странно! Как он это делает? – усмехнулся Юрий. - Или передающая станция вообще недоступна, ввиду отсутствия хозяина? Он явно не в этой вселенной».
Юрий, отстранённо жуя хлеб, наблюдал жизнь вокзала – байдана, как называли его бомжи. Она вращалась вокруг больших привокзальных часов, стрелки которых управляли и вертели здесь всем и всеми – поездами, служащими, проводниками, такси, тележками, пассажирами и встречающими-провожающими. А ещё всем правил некий гнусавый голос, неразборчиво посылающий всех по направлениям, зачастую известным и понятным только ему одному. Из-за этого всюду царила некая бесшабашность и возбуждение. «Опоздал! Успею? Туда? Или сюда? – гудели мысли и голоса суматошно бегущих людей. - Во сколько? На какой? Уже ушёл? Задерживается. Вовка, ты где? Стой возле меня! Билет забыл!»
«Ну, с Гошей всё понятно, - думал Юрий. – Парень слегка не в себе, заигравшись в индуизм. Такое бывает. Если потребности Духа поставлены выше материальных, материя отпадает сама. - Тут Гоша обернулся и вдруг улыбнулся ему, а лицо его стало почти осмысленным. - О, как! – удивился Юрий. – А я-то думал - он не в матрице. Ладно, с ним потом разберусь. Если это вообще возможно».
Петро…, - обратился Юрий мыслями к лешему-алкоголику. – Отличный был столяр, только слабохарактерный и этим все пользовались. Начальство - принуждая работать без выходных и нагружая левыми заказами. Он делал уникальные двери для больших людей, от которых ему тоже кое-что перепадало. Жена Галя, которая вместе с тёщей и детьми верёвки из него вила. И все немалые доходы краснодеревщика доставались ей. А добродушный Петро был добровольным рабом на галерах семейной ладьи. И он был всем доволен. Но всё рухнуло, когда от тромба вдруг умерла его жена, а Петр, от тоски по ней, стал запойным пьяницей. Оказывается он любил свою шумную и всем недовольную Галю. С работы его вытурили на пенсию - чтобы ценную древесину не портил. Да и из жалости – боялись, чтобы свои некогда золотые руки пилой не оттяпал. И Петро пил уже дома, благо – руки имелись, как и неутолимая жажда. А когда сыновья женились, они подсунули вечно пьяному отцу доверенность, продав их четырёхкомнатную квартиру и поделив между собой деньги – на ипотеку, а отца вывезли на дачу. Тому ведь всё равно где квасить. Дача вскоре сгорела - от его же не затушенной сигареты. И Петр лишился как последнего пристанища, так и собаки, прибившейся к нему и ставшей его единственным другом. Не стало и документов, дающих право на пенсию. Он и сам-то лишь чудом остался жив – сосед-доброхот вытащил его из огня, рискуя жизнью. Лучше б не рисковал - куда ему было идти? Петро даже не знал, где теперь обитают его сыновья. Оставалось одно - бомжевать.
«А чего ж? – решил Петро. – Люди как-то живут без домов, проживу и я, сколь смогу. А не смогу – и горевать будет некому». Но он смог. И ему даже стало веселее жить в компании таких же, как он, непутёвых бедолаг. А неудобства и грязь Петро в пьяном похмелье не замечал вовсе. Он быстро катился под откос жизни, пока однажды не остановится совсем. Да и кому он нужен? Однако, несмотря на все постигшие его беды, Петро остался добряком. Он никого не винил в случившемся - только себя, и ничего не ждал от жизни – как бог даст, и никому не завидовал. Говорил: «Под каждой крышей свои мыши. А нам и своих хватает». Жил Петро подаянием, потому что алкогольный тремор и беспробудное похмелье лишили последней способности к осознанному труду. Да и какой это труд? Он такие двери делал! Когда ещё Галя была жива, царствие ей небесное. Помянуть бы надо…
Василий… Это с детства был слишком нервным и чувствительным. Его обижало всё – невнимание к нему родителей, насмешки ребятни на улице и в школе, угнетала собственная бедность, злили попрёки учителей. А как ему ещё учиться, если дома - из-за пьянки родителей - вечно дым коромыслом и полно всяких алкашей? Ни на еду, ни на одежду, ни на учебники денег никогда нет. Его забывали кормить, не заботились об одежде да и вообще не замечали. И мальчишка начал приворовывать – в школе, в транспорте, в магазинах. Надо же ему было как-то выживать. Закончилось всё это колонией для несовершеннолетних, где его образование вора-карманника или ширмача – по-блатному, было успешно завершено.
За время, пока он «исправлялся», Васины нестарые ещё родители померли, отравившись палёной водкой, а их комнату приватизировали шустрые соседи по коммуналке. У молодого Василия, оказавшегося на улице, не было ни прописки, ни работы, ни будущего. А дальше всё как метко сказано в фильме «Джентльмены удачи»: "Украл – выпил – тюрьма, украл – выпил – тюрьма. Романтика!" Василию, с его чувствительной натурой, в своё время пойти бы по творческой дорожке - великий актёр или художник вышел бы. Не зря ж он на даче, из которой его председатель вышиб, все стены на досуге изрисовал углем, изображая чудесные пейзажи и фантастических птиц. Да и на зоне зэкам на заказ – для отправки домой - рисовал чудесные картины-открытки на четвертушках бумаги – все ахали. А так уж что вышло, то вышло. Все его послужные регалии были теперь видны на спине и на руках - в виде шрамов и татуировок, и на лице: в виде тика и косоглазия - из-за лёгкого паралича тройничного нерва. Это когда двух его корешей подстрелили из-за… Короче – нет их теперь на свете.
Да уж. Впечатлителен и тонок Василий, потому и Цепной - не по его нервам такая жизнь. А другой не предлагали.
Юрий огляделся:
Потемнело. И похолодало. Но вокзальной суеты от этого не убавилось. Часы, стрелки которых исправно вертелись и ночью, чётко делали свою работу – отправляли и принимали путешественников. А странный гнусавый голос продолжал неустанно разгонять людей по платформам.
- Ну, куда сегодня? А то я уже дубаря даю, – сказал Петро. – А выпить-то нету! – хмыкнул он.
– В подвал нельзя – пахан Михайлыч на башли Сиволапа выставит - для общака. А у нас фига в кармане, - сказал Василий так, будто Юрий уже стал ему роднее брата. -Может, на чердак двинем?
- А что на клюв кидать будем? Да и там колотун. – заметил Петро. - Ночью заморозок будет, радикулитом чую...
- Можно и на чердак, - равнодушно согласился Гоша.
- Ну да! Ты молодой, тебя твоя Кришна греет! А мне как без бутылки не помереть там? –посетовал Петро.
– Пойду-ка я по вокзалу прошвырнусь, - поднялся Василий. - Авось подфартит и какой баклан сумарь посеет. Вот и будет Сиволапу на общак. А нам – на клюв.
Гоша осмотрелся. Его внимание привлёк парнишка, отирающийся неподалёку - высокий, благополучный с виду, только одежда у него, хоть и дорогая, была испачкана. Как будто он в канаве валялся. Что за маскарад? Гоша был в полном недоумении - как он сюда попал и зачем? Потом вздохнул – предстоит работа. Шива прислал.
Но вот, как видно, решившись, парень, подошёл к ним.
- Будьте добры, подскажите, что это за город? – спросил он.
Это прозвучало неожиданно. Хотя, чего уж там - на байдане, то есть – на вокзале, всякое бывает. И вещи теряют и даже поезда. Иногда и себя, Ну, не помнит человек, куда заехал, так вспомнит - когда в себя придёт, как сказал бы Петро. Или когда синдром отпустит.
- Оп-па! Нежданчик! – просипел Василий. – Заблудился, фраерок?
– Ты откель такой? – оглядел его Петро. - Не из Москвы ли? Костюмчик вон - хоть куда в ём. Но сперва почистить.
- Не знаю я, – ответил парень и сел на бордюр рядом с Гошей, будто сто лет был с ним знаком. – Не помню ничего.
- Газовал, что ль? – удивился Петро. - Не похоже.
- Не, точняк - под банкой был, - с видом знатока, заявил Василий. - А бирки при тебе есть? Ну, документы? Может, башли, гульдены завалялись? В карманчик загляни! – предложил он, воровато оглянувшись. – А бажбан твой где, багаж то есть?
- Не пил я. И в карманах пусто, - вздохнул парень. – Ни бирок, ни гульденов.
- Атанда! - заключил Василий, теряя к нему интерес.
– Верняк - амба! – кивнул Петро, отправляя в рот следующий кусочек сала. – В полицию к гапонам не ходи, паря. Если нема бирок, ты для них не человек, а ходячая проблема - босяк, одним словом, баклан, бич, бановый шпан. Загребут тебя, в браслеты нарядят и, как пить дать - на блок!
- Куда? – не понял парень.
- На этап, в зону, на кичу. И с амнезией у тебя не проканает. У них есть кино получше, - с видом знатока заявил Василий.
- Чем - получше? И кому? – спросил парень.
- Правильный вопрос, - хмыкнул Василий. – Им, конечно. Они сличат твой фэйс с теми, кто в розыске, выберут, на котором висяков погуще, и ты – в обезьяннике, - пообещал он. - А потом – на блок по этапу и - на зону, в торбу. Отломят лет на "надцать"!
- В торбу? Вы уверенны? – прищурился парень. – За что?
- Точняк! Проходили в первом классе! Дело сошьют – комар не подкопается, - заверил он. – Напишут – в состоянии амнезии гражданин… Сиволап, например, взял банк и кое-кого укоцал, - сказал Василий. - В общем – все висяки твои.
- И что делать? – спросил парень.
- Не отсвечивать! И ховаться от справедливого правосудия, гражданин Сиволап, - хмыкнул Петро. – Короче - добро пожаловать в нашу весёлую компанию!
- А кто вы? – оглядел их парень. - И что у вас за компания?
- Ну, не газпром, конечно! - хохотнул Василий. – Мы такие ж никто, как и ты, фраерок! Без бажбана, башлей и, самое главное – без визы! Нас в списках нет, значит, если что - и вычёркивать не надо.
- Не зря ж говорят, паря – от тюрьмы да от сумы не зарекайся, - философски проговорил Петро. – Вот и тебя прикатило к нам колесо сансары. Карма! - блеснул эрудицией Петро. - А как зовут-то тебя, паря? Помнишь?
Тот отрицательно покачал головой.
- Так Сиволап же и зовут! – просипел Василий.
Тут простоватая на вид женщина, проходя мимо них, достала из сумки буханку хлеба, отломила добрую половину и, положив перед ними, молча, потащила дальше свои тяжёлые сумки. Она и не знала, что этот поступок только что спас ей жизнь. Если б она не задержалась возле них на пару минут, на перекрёстке её бы сбил грузовик, у которого отказали тормоза. А он потом всего лишь врезался в какой-то ларёк. И его хозяин разъярённо налетел на испуганного водителя, требуя компенсацию. Ларёк не жизнь – новый поставит.
- Спасибо вам, мадам! – крикнул ей вслед, кривовато улыбаясь - из-за вечного тика, Василий.
- Дай тебе, божичка, здоровьишко! – тоже поблагодарил Петро.
И, порезав хлеб перочинным ножичком и кинув добрый шмат сала поверх куска, подал его парню. – На-ка, съешь! Это у вас там – хлеб с салом, а у нас - бала с балясиной!
- Спасибо! – сказал тот, с сомнением беря на угощение. – Но, по-моему, я не ем мясо убитых животных. – И, аккуратно положив обратно на газету сало, принялся есть сухой хлеб.
«Совсем как Гаутама – перехожу на пищу аскетов», - усмехнулся Юрий. А это был, конечно же, он, хотя не знал, как здесь оказался. И что за колесо его сюда прикатило.
Отправив Елисеева с Машкой и семьёй во Владивосток и исчезнув с московской лавочки, Юрий хотел оказаться в Ялте - полюбоваться морем как незабвенный Стёпа Лиходеев, один из героев Булгакова. И подумать, что делать дальше. Стёпа в одних подштанниках и без особых экстрасенсорных способностей в Ялте не пропал - ему даже самолёт подогнали, а уж аутист-маг тем более выживет. Но почему-то немного не до телепортировавшись, Юрий оказался на краснодарском вокзале. Мистика. Далее он специально, безо всякой мистики, испачкался - чтобы эта колоритная компании приняла за своего. В основном, конечно, из-за Гоши. А ещё - Юрий помнил их разговор с Оуэном отом, что ему надо с фонарём поискать человека. И, кажется, он его нашёл. И что нищие и изгои общества это друзья истинных философов. Вот так и получилась эта странная сцена. Идея с беспамятством вышла как-то сама собой. И очень удачно. Не мог же он рассказывать Петру с Василием, в самом деле, о Конторе и её происках. Хотя, наверное, это, наверное, довершило бы их уверенность в его безумии. А Гоша… он и так всё знает. Почему бы и ему не пожить среди собак и нищих?
- И ты, что ль, кришнаит? – удивился Петро, наблюдая, с каким аппетитом кивнувший Юрий уплетал краюху. – Эк вас развелось! Ну, не хошь – как хошь, - охотно согласился он. - Нам с Цепным больше достанется. Кстати я - Петро. А это - Цепной, а по-простому Вася. А это – Гоша, он кришнаит. Шайва какой-то, бог их, заморских чудиков, разберёт. Ну, а ты у нас, само собой, теперь - Сиволап.
- Ага, - кивнул Юрий. - Рад знакомству!
- Да ты чо! - восхитился Василий. - А мы не очень! Откуда ты такой фраер здесь взялся?
- Отвянь от парня, - одёрнул его Петро. - Вот найдёт своих и проставится.
- Как же! Дождёшься! - пробормотал Василий. – Где мы, а где он?
- Отвянь, я сказал! – снова одёрнул его Петро. - Беда у парня. Надо помочь. Не Костянычу ж его сдавать?
Василий сделал вид, что отвял, продолжал злиться: «Этот фраерок, небось, копейку гнилую никому не подал. И щас… Ты ему - сала, а он карточку воротит! А этот – отвянь. Дружка нашёл… Уйду я от них!» - покосился он на Петра и сердито сплюнул.
Вся эта компания уютно сидела на краю привокзальной площади, греясь на весеннем солнышке и мирно жуя, чем бог сегодня послал. Юрий в своей полуприличной одежде выглядел ночным гулякой, попавшим в переплёт. Остальные – как экипаж шхуны, потерпевшей крушение, и выживающий на берегу. Петро - испитый леший в засаленных одежде. Василий – сатир в куртке с полу-оторванным рукавом. И Гоша - пациент психушки: полураздетый, в кедах на босу ногу, заросший волосами, закрывающими длинными прядями горящий взгляд голодающего аскета. А мимо них текла людская река. Все делали вид, что не замечают этих людей. Разве что дети с интересом таращились на колоритную группу, но их тут же одёргивали, призывая поступать как все – не замечать того, что не вписывается в картину правильного устройства мира.
«Так-так! – усмехнулся Юрий-Сиволап, - Люди верят, что если не замечать этих бедолаг, то они рассеются, как наваждение. У них тоже своя Вселенная. Отдельная от Васи с Петром».
Он уже заглянул в прошлое своих новых знакомцев. Надо же поближе познакомиться с компанией, принявшей его в свои ряды этим импровизированным застольем.
Они были такие же, как и все люди - не хуже и не лучше. Просто так сложилась их судьба, карма повернулась не тем боком, ударив под самый дых. Конечно, они дали слабину, не сумев усмирить свои эмоции и желания и не найдя верного решения и направления на перекрёстке жизни. Кроме Гоши, конечно. Он повернул сюда добровольно из вполне благополучного мирка. Но именно с этого момента Юрий не смог увидеть его прошлое дальше. Будто он… жил в другом измерении, неподвластном считыванию на уровне ИПЗ. Как не удавалось считать и его мысли. Стараясь заглянуть туда, в ответ он слышал лишь шум, как от испорченного телевизора или волн на берегу моря.
«Вот и послушал ялтинский прибой. Странно! Как он это делает? – усмехнулся Юрий. - Или передающая станция вообще недоступна, ввиду отсутствия хозяина? Он явно не в этой вселенной».
Юрий, отстранённо жуя хлеб, наблюдал жизнь вокзала – байдана, как называли его бомжи. Она вращалась вокруг больших привокзальных часов, стрелки которых управляли и вертели здесь всем и всеми – поездами, служащими, проводниками, такси, тележками, пассажирами и встречающими-провожающими. А ещё всем правил некий гнусавый голос, неразборчиво посылающий всех по направлениям, зачастую известным и понятным только ему одному. Из-за этого всюду царила некая бесшабашность и возбуждение. «Опоздал! Успею? Туда? Или сюда? – гудели мысли и голоса суматошно бегущих людей. - Во сколько? На какой? Уже ушёл? Задерживается. Вовка, ты где? Стой возле меня! Билет забыл!»
«Ну, с Гошей всё понятно, - думал Юрий. – Парень слегка не в себе, заигравшись в индуизм. Такое бывает. Если потребности Духа поставлены выше материальных, материя отпадает сама. - Тут Гоша обернулся и вдруг улыбнулся ему, а лицо его стало почти осмысленным. - О, как! – удивился Юрий. – А я-то думал - он не в матрице. Ладно, с ним потом разберусь. Если это вообще возможно».
Петро…, - обратился Юрий мыслями к лешему-алкоголику. – Отличный был столяр, только слабохарактерный и этим все пользовались. Начальство - принуждая работать без выходных и нагружая левыми заказами. Он делал уникальные двери для больших людей, от которых ему тоже кое-что перепадало. Жена Галя, которая вместе с тёщей и детьми верёвки из него вила. И все немалые доходы краснодеревщика доставались ей. А добродушный Петро был добровольным рабом на галерах семейной ладьи. И он был всем доволен. Но всё рухнуло, когда от тромба вдруг умерла его жена, а Петр, от тоски по ней, стал запойным пьяницей. Оказывается он любил свою шумную и всем недовольную Галю. С работы его вытурили на пенсию - чтобы ценную древесину не портил. Да и из жалости – боялись, чтобы свои некогда золотые руки пилой не оттяпал. И Петро пил уже дома, благо – руки имелись, как и неутолимая жажда. А когда сыновья женились, они подсунули вечно пьяному отцу доверенность, продав их четырёхкомнатную квартиру и поделив между собой деньги – на ипотеку, а отца вывезли на дачу. Тому ведь всё равно где квасить. Дача вскоре сгорела - от его же не затушенной сигареты. И Петр лишился как последнего пристанища, так и собаки, прибившейся к нему и ставшей его единственным другом. Не стало и документов, дающих право на пенсию. Он и сам-то лишь чудом остался жив – сосед-доброхот вытащил его из огня, рискуя жизнью. Лучше б не рисковал - куда ему было идти? Петро даже не знал, где теперь обитают его сыновья. Оставалось одно - бомжевать.
«А чего ж? – решил Петро. – Люди как-то живут без домов, проживу и я, сколь смогу. А не смогу – и горевать будет некому». Но он смог. И ему даже стало веселее жить в компании таких же, как он, непутёвых бедолаг. А неудобства и грязь Петро в пьяном похмелье не замечал вовсе. Он быстро катился под откос жизни, пока однажды не остановится совсем. Да и кому он нужен? Однако, несмотря на все постигшие его беды, Петро остался добряком. Он никого не винил в случившемся - только себя, и ничего не ждал от жизни – как бог даст, и никому не завидовал. Говорил: «Под каждой крышей свои мыши. А нам и своих хватает». Жил Петро подаянием, потому что алкогольный тремор и беспробудное похмелье лишили последней способности к осознанному труду. Да и какой это труд? Он такие двери делал! Когда ещё Галя была жива, царствие ей небесное. Помянуть бы надо…
Василий… Это с детства был слишком нервным и чувствительным. Его обижало всё – невнимание к нему родителей, насмешки ребятни на улице и в школе, угнетала собственная бедность, злили попрёки учителей. А как ему ещё учиться, если дома - из-за пьянки родителей - вечно дым коромыслом и полно всяких алкашей? Ни на еду, ни на одежду, ни на учебники денег никогда нет. Его забывали кормить, не заботились об одежде да и вообще не замечали. И мальчишка начал приворовывать – в школе, в транспорте, в магазинах. Надо же ему было как-то выживать. Закончилось всё это колонией для несовершеннолетних, где его образование вора-карманника или ширмача – по-блатному, было успешно завершено.
За время, пока он «исправлялся», Васины нестарые ещё родители померли, отравившись палёной водкой, а их комнату приватизировали шустрые соседи по коммуналке. У молодого Василия, оказавшегося на улице, не было ни прописки, ни работы, ни будущего. А дальше всё как метко сказано в фильме «Джентльмены удачи»: "Украл – выпил – тюрьма, украл – выпил – тюрьма. Романтика!" Василию, с его чувствительной натурой, в своё время пойти бы по творческой дорожке - великий актёр или художник вышел бы. Не зря ж он на даче, из которой его председатель вышиб, все стены на досуге изрисовал углем, изображая чудесные пейзажи и фантастических птиц. Да и на зоне зэкам на заказ – для отправки домой - рисовал чудесные картины-открытки на четвертушках бумаги – все ахали. А так уж что вышло, то вышло. Все его послужные регалии были теперь видны на спине и на руках - в виде шрамов и татуировок, и на лице: в виде тика и косоглазия - из-за лёгкого паралича тройничного нерва. Это когда двух его корешей подстрелили из-за… Короче – нет их теперь на свете.
Да уж. Впечатлителен и тонок Василий, потому и Цепной - не по его нервам такая жизнь. А другой не предлагали.
***
Юрий огляделся:
Потемнело. И похолодало. Но вокзальной суеты от этого не убавилось. Часы, стрелки которых исправно вертелись и ночью, чётко делали свою работу – отправляли и принимали путешественников. А странный гнусавый голос продолжал неустанно разгонять людей по платформам.
- Ну, куда сегодня? А то я уже дубаря даю, – сказал Петро. – А выпить-то нету! – хмыкнул он.
– В подвал нельзя – пахан Михайлыч на башли Сиволапа выставит - для общака. А у нас фига в кармане, - сказал Василий так, будто Юрий уже стал ему роднее брата. -Может, на чердак двинем?
- А что на клюв кидать будем? Да и там колотун. – заметил Петро. - Ночью заморозок будет, радикулитом чую...
- Можно и на чердак, - равнодушно согласился Гоша.
- Ну да! Ты молодой, тебя твоя Кришна греет! А мне как без бутылки не помереть там? –посетовал Петро.
– Пойду-ка я по вокзалу прошвырнусь, - поднялся Василий. - Авось подфартит и какой баклан сумарь посеет. Вот и будет Сиволапу на общак. А нам – на клюв.
