- Во сне? – улыбнулась Индира.
– А разве есть разница между сном и явью, - сказал, распрямившись старец. – Оставайся с миром! Да пребудет с тобой свет, Индира-брахмачари, моя ученица.
На этих словах девушка медленно опустилась на подушки, а Гуркиран обернулся к её родителям:
- Не печальтесь, Мадхуп и Ананда, - сказал он. - Да пребудет с вами бог Шива! И знайте - ваша дочь Индира принесла в ваш дом большое счастье. Не ищите больше лекарей. Когда будет надо, они сами найдутся.
Старик подошёл к ним, ласково возложил на их головы руки и вышел.
Причём слуга Рохан потом клялся, что из дверей комнаты никто не выходил, хотя он стоял возле неё неотлучно, положив на плечо палку. Не иначе этот Гуркиран шайтан. Но хозяева лишь отмахнулись от его причитаний и велели замолчать. Увидев, что Индира тут же мирно уснула, они на цыпочках спустились вниз, приказав слугам не шуметь. Могли бы и не напоминать – и так, с тех пор как госпожа Индира попала в аварию, весь дом ходил в печали и на цыпочках. Кроме беспокойного Файяза, конечно.
Но с того дня почему-то боль, страх и ужас, поселившиеся в этом доме, сменились спокойствием.
- Мы сделали всё, что могли, Ананда-джи, - сказал Мадхуп жене. – Остальное в руках бога Шивы! Он не оставил нашу дочь, прислав к ней этого святого человека для укрепления её и нашего Духа. Значит, всё будет хорошо.
- Да-да, Мадхуп-джи, - вытирая слёзы, кивнула Ананда, – этот Гуркиран-баба знает слова бога Шивы. Видел, как счастлива была наша Индира, беседуя с ним? Он будет молиться за неё и она выздоровеет. Ведь не зря же его зовут Гуркиран-Сидхасвами-баба.
Лишь тут Мадхуп спохватился, вспомнив, что не отдал старику деньги.
– Эй, Рохан! Иди-ка сюда! – сказал он, взяв из кошелька несколько банкнот и протянув их подошедшему слуге. - Отнеси эти деньги пуджари – священнослужителю храма бога Шивы. Скажи – пусть помолится за нашу Индиру. А вот это - он добавил ещё несколько купюр, - дай ему, чтобы вызолотить храмовую статую Шивы.
- Будет сделано, господин! – ответил Рохан, спрятав деньги за пазуху и молитвенно сложив на груди ладоши. – Да пребудет с вами сияние Шивы, господин!
С тех пор прошёл почти год.
Мадхуп теперь часто сам бывал в храме Шивы, хотя его работа оставляла мало свободного времени, и жертвовал на него щедрой рукой. Подружился он и с настоятелем храма, Вималом – мудрым и добрым человеком, который духовно укреплял Мадхупа в его печали, исправно совершая пудж и вознося молитвы за его дочь, госпожу Индиру. Постепенно к Мадхупу вернулось спокойствие. Он твёрдо уверовал, что его дочери в следующем воплощении за такие тяжкие испытания бог подарит очень счастливую жизнь. А он, как отец, будет делать в этой жизни всё, чтобы она не чувствовала себя обделённой или несчастной.
А вот Ананда никак не могла смириться с тем, что её Индира больше никогда не пробежит по земле своими ножками, не получит диплом врача, не выйдет замуж за достойного человека, не родит ей внуков. Этот список можно было продолжать бесконечно. Так случилось, что Индира всегда была её любимицей. Сын Файяз с самого рождения был слишком независимым. Ему никто не был нужен и он с детства умел сам прекрасно устраиваться в жизни, едва он встал на крепенькие ножки. А Индира всегда была тихим и нежным ребёнком с покладистым и добрым нравом. Из неё вышел бы прекрасный врач-педиатр, жаль что этого не случилось. А когда она повзрослела, они с Анандой стали почти подружками – дочь посвящала её во все свои дела и мысли. Тем тяжелее ей было сейчас ощущать её беспомощность и замкнутость её домашнего мирка. Ананда всё ещё надеялась на чудо, приглашая к ней всех, кто внушал или обещал ей хоть малейшую надежду.
Индира не возражала. Каждый новый человек, входящий в её комнату, радовал её и был ей интересен. И каждый, разговорившись, надолго у неё задерживался. Почему-то получалось так, что это Индира оказывала всем приходящим большую духовную помощь, чем они ей. Незаметно она переводила разговор на их жизнь и интересы. Расспрашивала о близких, давала добрые советы. И никогда никого не осуждала, всем сочувствуя. Ведь злому человеку было ещё труднее – он запутался, не разобрался в ценностях жизни, и ему предстоит об этом потом горько сожалеть. И люди уходили от Индиры задумчивые, зачастую отказываясь от денег за свой визит. Некоторые спрашивали у Ананды разрешения ещё прийти к её дочери. Она охотно приглашала из и всем была рада - лишь бы Индира не чувствовала себя одинокой.
Особенно Ананде запомнился один человек - старый и озлобленный предсказатель судьбы по бобам. Звали его Сидху. Этот Сидху почему-то зачастил к Индире и приходил чуть не каждый день. Поначалу, раскидывая на своей тряпке бобы, он ругал всех и вся – дороги, машины, врачей, лекарства, саму нескладную жизнь. Хотя нельзя сказать, что он плохо знал своё ремесло – события и будущее он всегда описывал верно. И всегда Индире выпадал счастливый расклад. Он предсказывал ей долгую и счастливую жизнь, множество друзей и добрых дел во славу Шивы. Это радовало. Но Ананда очень уставала от его брюзжания. Уж очень сердитым и неприятным человеком был этот Сидху. Но он не отставал и о чём-то подолгу беседовал наедине с Индирой. Как только она выдерживала его потный запах – Сидху, очевидно, не любил мыться или его кожа обладала свойством быстро загрязняться. Но Ананда, Видя, что Индире он чем-то мил, не гнала его.
И вот однажды Сидху зашёл в дом без своего привычного грязного свёртка в руках. Он был нарядно одет, чисто вымыт, а на его лице непривычно сияла улыбка. Ананда едва узнала гадателя на бобах. Сидху в этот недолго пробыл у Индиры в комнате, а выйдя, сказал Ананде, что зашёл попрощаться. И что он навсегда покидает город Дели. А на её удивлённые вопросы – куда, зачем, почему? – ответил, что благодаря её дочери понял, для чего живёт на свете. Поэтому решил уйти в ашрам - отмаливать свои грехи и исправлять линию жизни уже в этой жизни. Может, ещё успеет.
- Да в чём же вы, уважаемый Сидху, так нагрешили, что идёте в затворники? – всплеснула руками Ананда. – Вы столько помогли людям! Предсказывали богатство и бедность. Обличали неверных жён и мужей! Помогали выбирать спутников жизни! Даже пропавшие вещи находили и воров уличали!
- Да разве в этом смысл нашей жизни? – светло вздохнул преображённый Сидху. – Мало уличить вора и наказать его! За него ещё надо очень крепко молиться, пока он сам не научился! Иначе он никогда не исправится. Как и неверные мужья и жёны. Они должны не наказываться, а молиться друг о друге. И тогда в семье снова восстановится любовь и согласие. Милосердие нужно миру, а не обличение! В этом-то и есть мой грех! Я вмешивался в судьбы, не проявляя к людям любовь!
Оставайтесь с миром, госпожа Ананда! Благодарю вас, что терпели меня, такого… И да пребудет с вами свет! – сказал он и, поклонившись, быстро вышел.
Ананда только рот открыла от удивления. И лишь потом сообразила послать ему вдогонку Рохана – подать милостыню на дорогу и пожертвовать на далёкий ашрам – для выздоровления Индиры.
Супруг Мадхуп, когда она рассказала ему об этом происшествии, молитвенно сложил руки.
- Я всегда знал, Ананда, что наша дочь – ангел, руководимый богиней Шакти. И я благодарен богу Шиве за такую дочь. Могу ли я роптать на то, что мне трудно? Нет. Я должен радоваться всему, что дарует мне Шива. Как это делает Индира. Я ни разу не видел, чтобы она жаловалась. И ты, Ананда, перестань плакать. Мы, как и Сидху, должны научиться молиться за всех, отвечать добром на зло, а не требовать себе лучшей доли.
- Да, дорогой Мадхуп, - кивнула Ананда, украдкой вытирая слёзы, - я постараюсь исправиться.
2. Тинджол и дацан
Сегодня Тинджол решил не идти на обед.
Достаточно того, что вчера он съел горсть риса – дре, и немного овощей - тсхе. Лишняя кхала - пища, отяжеляет ум и отвлекает от высоких мыслей. Особенно если это часуйма – тибетский чай, с маслом яка и солью, в который, бывает, добавляют даже и ома - молоко. Но настоятель нечасто балует часуймой послушников - чтобы не отвлекать их мысли на суетное. Обычно это бывает просто йа – обыкновенный чай. Но и его Тинджол не пьёт, предпочитая холодную воду. Он не хотел создавать у себя привычки к чему-либо хорошему.
Он уже давно минул ту фазу сознания, когда оно привязано к Земле и её радостям.
Долгие годы Тинджол в своих медитациях видел разные уголки планеты. И, в первую очередь - военные конфликты, стихийные бедствия, в которых гибли люди. Это было тяжело. Его Душа жалела этих несчастных. Особенно детей. Потом он научился заслонять их собой или вовремя уводить в сторону. Иногда ему удавалось спасти кого-то и это его радовало. Потом он понял, что такие моменты отнимают у него слишком много сил - порой он, возвращаясь в себя, был на грани умирания. И вскоре понял – чтобы не погибнуть самому, ему надо очень много молиться Свету и Духу Планеты, управляющему судьбами. И как можно меньше тешить свою плоть – сном, пищей, тёплой одеждой, приятной беседой. Хувараки - послушники дацана, стали поговаривать, что Тинджол малость тронулся – не спит, не ест, ходит в отрепьях, отказываясь от нового кашаи, и подолгу не вступает в разговоры. А его лицо, казалось, навечно, застыло в маске печали. Даже слёзы сами собой текли из его покрасневших распухших, как у кролика, глаз. Но здесь было не принято поучать других. На это имел право тольконастоятель монастыря - ширээтэ Цэрин. Но он и сам нередко вёл себя подобным образом, приводя себя в порядок только перед приездом важных гостей. О которых всегда знал заранее, хотя никакой связи с внешним миром в дацане не было. Послушники – хувараки, знали - если ширээтэ Цэрин выходит из своей кельи в шёлковых одеждах, крепких кожаных сандалиях, с красивыми чётками в руках и заказывает к обеду особые сытные блюда, это значит - к обители подъезжают важные гости. И так всегда и случалось. Поэтому на вид Тинджола, частенько портящий внешнее благолепие совместных молитвенных бдений, никто по-настоящему не обращал внимание. Значит – так надо. У каждого монаха было много других тем для раздумий. С собой бы разобраться, куда уж о других раздумывать.
Потом однажды во время медитации к Тинджолу пришёл сам Дух Планеты – в виде похожего на него лысого старика, и объяснил ему, что всё в этом мире, где царят войны и бедствия, происходит по определённым законам. Что таков результат сил, разбуженных самими людьми. И нет в этом мире ни правых, ни виноватых. И то, что он, Тинджол, отменил где-то своими действиями, спасая и прикрывая кого-то, отзывается другими бедами и в другом месте. Таков закон равновесия. Хватит Тинджолу черпать горе, от которого оно не убывает, а только усиливается, пора ему привнести в этот мир радость, которой в нём так не хватает. И показал ему те сферы вне Земли, где царит счастье и покой.
После этого среди братии дацана опять возникло волнение из-за нового облика Тинджола. Теперь он всегда был весел, чисто одет, всем улыбался и при всяком удобном случае желал каждому в отдельности счастья и мира. Поудивлявшись, братия решила, что значит так и надо. Брат Тинджол достиг просветления и это большая радость для них. Ведь настоятель - ширээтэ Цэрин, отнёсся к этому положительно.
Так вот, в этот день Тинджол не пошёл на обед. Он был сегодня в особом приподнятом настроении. Как будто ждал гостей. Хотя, какие у него, сироты, монашествующего с детства, могут быть гости? А единственные близкие люди для Тинджола – это братия монастыря. И они всегда рядом. Но, несмотря на это, Душа Тинджола была наполнена радостью и ликованием.
Приняв позу лотоса на циновке в своей келье, он чего-то ждал.
И поэтому не очень удивился, когда рядом с ним из воздуха выткался высокий юноша с европейской внешностью. Раньше они не виделись, хотя он иногда незаметно навещал его, чувствуя с ним близкое родство. Да и бояться чего-либо в этом мире он давно отвык – Тинджол доверял ему. И мир был к нему дружелюбен.
- Таши-деле, Тинджол! Нга минг Юрий ин, - поздоровался юноша по-тибетски, назвав своё имя, которое Тинджол и так знал. - Да пребудет с тобой Свет, Тинджол! – сказал он.
- Таши-деле, Юрий. Сарва-мангалам! – улыбнувшись, поздоровался с ним Тинджол, пожелав ему благополучия. – Я ждал тебя. Пойдём, сегодня у нас на обед сшо-го — картофель и овощи – тсхе. - И подал ему свою миску. Другой у него не было. Ничего, он поест из горсти. Главное – оказать почёт дорогому гостю.
Никто не удивился и в дацане, увидев высокого юношу, вошедшего вместе с Тинджолом в трапезную. Здесь, как и везде в Тибете, было не принято навязываться с расспросами. Захочет – сам расскажет. Только ширээтэ Цэрин, ненадолго задержал на юноше взгляд и, улыбнувшись, кивнул ему.
Юрий, почтительно сложив у груди руки, поклонился настоятелю, а потом и всем хуваракам - послушникам, и сел со своей миской на циновку, рядом с Тинджолом. Здесь ели руками и затем тщательно вылизывали пальцы – чтобы ни крошки еды не пропало. Юрий тоже так поступил. После трапезы ширээтэ Цэрин, поднявшись, знаком пригласил юношу за собой, а Тинджол, идя вслед поодаль, остался ждать его на улице.
Пройдя двор, Юрий и настоятель вошли в просторную комнату - кабинет Цэрина, и присели на подушки возле низкого столика. Следом вошёл молодой монашек-келейник и поставил перед ними хог-ди - чайник и две пиалы. Цэрин, молча, разлил в них понемногу зелёного чая, знаком пригласив Юрия
пить его. Чай оказался горьковатым и очень вкусным - с ароматом каких-то нежных цветов. И вдруг Юрий ощутил себя, наконец, дома. Не как в своей квартире – в привычном мирке, а именно дома. Там, где рядом находятся близкие по Духу люди. И где чувствуешь себя защищённым и счастливым.
Да, удивительное место - тибетский дацан, рай на земле.
- Оставайся здесь, сколько захочешь, - улыбнулся ему ширээтэ Цэрин. – Тебя здесь никто не найдёт. Даже Контора.
Юрий удивился. Он думал, что ему придётся долго объяснять этому монаху, далёкому от внешнего мира, все перипетии своей странной жизни. Но оказалось, что это не нужно. Тогда он захотел проверить ширээтэ и заговорил с ним мысленно. Но,… у него это не получилось. Впервые в жизни!
- Кто вы? – спросил он изумлённо.
- Ты и так слишком много знаешь, Юрий. Не каждому человеку это полезно, - улыбнулся Цэрин. - Тебе тут будет хорошо. Поживи немного среди хуварак.
- Тху-дже-че, спасибо вам, ширээтэ Цэрин! – поклонился ему Юрий.
Он понял, что всё, что хотел ему сказать ширээтэ Цэрин, он уже услышал. И, допив свой чай, Юрий с поклоном вышел.
Тинджол также не задал Юрию ни одного вопроса. Он просто отвёл его в свободную келью, расположенную недалеко от его, и принёс ему тонкий матрас, грубое одеяло и поношенную монашескую кашаи - тогу. А затем, улыбнувшись, с поклоном вышел.
Полежав немного на своём матрасике, Юрий облачился в выцветшую оранжевую кашаи – символ начального Духовного Пути, и вышел наружу. Из своего дома.
Территория дацана была обширна и ухожена. Везде росли невысокие деревца, цветущие кусты и блеклые горные цветы. Очевидно, их поливом никто не занимался – воды в высокогорном дацане было мало. Дома и пагоды сияли белизной побелки и радовали ярким орнаментом, хотя и не могли похвалиться строгостью линий.
– А разве есть разница между сном и явью, - сказал, распрямившись старец. – Оставайся с миром! Да пребудет с тобой свет, Индира-брахмачари, моя ученица.
На этих словах девушка медленно опустилась на подушки, а Гуркиран обернулся к её родителям:
- Не печальтесь, Мадхуп и Ананда, - сказал он. - Да пребудет с вами бог Шива! И знайте - ваша дочь Индира принесла в ваш дом большое счастье. Не ищите больше лекарей. Когда будет надо, они сами найдутся.
Старик подошёл к ним, ласково возложил на их головы руки и вышел.
Причём слуга Рохан потом клялся, что из дверей комнаты никто не выходил, хотя он стоял возле неё неотлучно, положив на плечо палку. Не иначе этот Гуркиран шайтан. Но хозяева лишь отмахнулись от его причитаний и велели замолчать. Увидев, что Индира тут же мирно уснула, они на цыпочках спустились вниз, приказав слугам не шуметь. Могли бы и не напоминать – и так, с тех пор как госпожа Индира попала в аварию, весь дом ходил в печали и на цыпочках. Кроме беспокойного Файяза, конечно.
Но с того дня почему-то боль, страх и ужас, поселившиеся в этом доме, сменились спокойствием.
- Мы сделали всё, что могли, Ананда-джи, - сказал Мадхуп жене. – Остальное в руках бога Шивы! Он не оставил нашу дочь, прислав к ней этого святого человека для укрепления её и нашего Духа. Значит, всё будет хорошо.
- Да-да, Мадхуп-джи, - вытирая слёзы, кивнула Ананда, – этот Гуркиран-баба знает слова бога Шивы. Видел, как счастлива была наша Индира, беседуя с ним? Он будет молиться за неё и она выздоровеет. Ведь не зря же его зовут Гуркиран-Сидхасвами-баба.
Лишь тут Мадхуп спохватился, вспомнив, что не отдал старику деньги.
– Эй, Рохан! Иди-ка сюда! – сказал он, взяв из кошелька несколько банкнот и протянув их подошедшему слуге. - Отнеси эти деньги пуджари – священнослужителю храма бога Шивы. Скажи – пусть помолится за нашу Индиру. А вот это - он добавил ещё несколько купюр, - дай ему, чтобы вызолотить храмовую статую Шивы.
- Будет сделано, господин! – ответил Рохан, спрятав деньги за пазуху и молитвенно сложив на груди ладоши. – Да пребудет с вами сияние Шивы, господин!
***
С тех пор прошёл почти год.
Мадхуп теперь часто сам бывал в храме Шивы, хотя его работа оставляла мало свободного времени, и жертвовал на него щедрой рукой. Подружился он и с настоятелем храма, Вималом – мудрым и добрым человеком, который духовно укреплял Мадхупа в его печали, исправно совершая пудж и вознося молитвы за его дочь, госпожу Индиру. Постепенно к Мадхупу вернулось спокойствие. Он твёрдо уверовал, что его дочери в следующем воплощении за такие тяжкие испытания бог подарит очень счастливую жизнь. А он, как отец, будет делать в этой жизни всё, чтобы она не чувствовала себя обделённой или несчастной.
А вот Ананда никак не могла смириться с тем, что её Индира больше никогда не пробежит по земле своими ножками, не получит диплом врача, не выйдет замуж за достойного человека, не родит ей внуков. Этот список можно было продолжать бесконечно. Так случилось, что Индира всегда была её любимицей. Сын Файяз с самого рождения был слишком независимым. Ему никто не был нужен и он с детства умел сам прекрасно устраиваться в жизни, едва он встал на крепенькие ножки. А Индира всегда была тихим и нежным ребёнком с покладистым и добрым нравом. Из неё вышел бы прекрасный врач-педиатр, жаль что этого не случилось. А когда она повзрослела, они с Анандой стали почти подружками – дочь посвящала её во все свои дела и мысли. Тем тяжелее ей было сейчас ощущать её беспомощность и замкнутость её домашнего мирка. Ананда всё ещё надеялась на чудо, приглашая к ней всех, кто внушал или обещал ей хоть малейшую надежду.
Индира не возражала. Каждый новый человек, входящий в её комнату, радовал её и был ей интересен. И каждый, разговорившись, надолго у неё задерживался. Почему-то получалось так, что это Индира оказывала всем приходящим большую духовную помощь, чем они ей. Незаметно она переводила разговор на их жизнь и интересы. Расспрашивала о близких, давала добрые советы. И никогда никого не осуждала, всем сочувствуя. Ведь злому человеку было ещё труднее – он запутался, не разобрался в ценностях жизни, и ему предстоит об этом потом горько сожалеть. И люди уходили от Индиры задумчивые, зачастую отказываясь от денег за свой визит. Некоторые спрашивали у Ананды разрешения ещё прийти к её дочери. Она охотно приглашала из и всем была рада - лишь бы Индира не чувствовала себя одинокой.
Особенно Ананде запомнился один человек - старый и озлобленный предсказатель судьбы по бобам. Звали его Сидху. Этот Сидху почему-то зачастил к Индире и приходил чуть не каждый день. Поначалу, раскидывая на своей тряпке бобы, он ругал всех и вся – дороги, машины, врачей, лекарства, саму нескладную жизнь. Хотя нельзя сказать, что он плохо знал своё ремесло – события и будущее он всегда описывал верно. И всегда Индире выпадал счастливый расклад. Он предсказывал ей долгую и счастливую жизнь, множество друзей и добрых дел во славу Шивы. Это радовало. Но Ананда очень уставала от его брюзжания. Уж очень сердитым и неприятным человеком был этот Сидху. Но он не отставал и о чём-то подолгу беседовал наедине с Индирой. Как только она выдерживала его потный запах – Сидху, очевидно, не любил мыться или его кожа обладала свойством быстро загрязняться. Но Ананда, Видя, что Индире он чем-то мил, не гнала его.
И вот однажды Сидху зашёл в дом без своего привычного грязного свёртка в руках. Он был нарядно одет, чисто вымыт, а на его лице непривычно сияла улыбка. Ананда едва узнала гадателя на бобах. Сидху в этот недолго пробыл у Индиры в комнате, а выйдя, сказал Ананде, что зашёл попрощаться. И что он навсегда покидает город Дели. А на её удивлённые вопросы – куда, зачем, почему? – ответил, что благодаря её дочери понял, для чего живёт на свете. Поэтому решил уйти в ашрам - отмаливать свои грехи и исправлять линию жизни уже в этой жизни. Может, ещё успеет.
- Да в чём же вы, уважаемый Сидху, так нагрешили, что идёте в затворники? – всплеснула руками Ананда. – Вы столько помогли людям! Предсказывали богатство и бедность. Обличали неверных жён и мужей! Помогали выбирать спутников жизни! Даже пропавшие вещи находили и воров уличали!
- Да разве в этом смысл нашей жизни? – светло вздохнул преображённый Сидху. – Мало уличить вора и наказать его! За него ещё надо очень крепко молиться, пока он сам не научился! Иначе он никогда не исправится. Как и неверные мужья и жёны. Они должны не наказываться, а молиться друг о друге. И тогда в семье снова восстановится любовь и согласие. Милосердие нужно миру, а не обличение! В этом-то и есть мой грех! Я вмешивался в судьбы, не проявляя к людям любовь!
Оставайтесь с миром, госпожа Ананда! Благодарю вас, что терпели меня, такого… И да пребудет с вами свет! – сказал он и, поклонившись, быстро вышел.
Ананда только рот открыла от удивления. И лишь потом сообразила послать ему вдогонку Рохана – подать милостыню на дорогу и пожертвовать на далёкий ашрам – для выздоровления Индиры.
Супруг Мадхуп, когда она рассказала ему об этом происшествии, молитвенно сложил руки.
- Я всегда знал, Ананда, что наша дочь – ангел, руководимый богиней Шакти. И я благодарен богу Шиве за такую дочь. Могу ли я роптать на то, что мне трудно? Нет. Я должен радоваться всему, что дарует мне Шива. Как это делает Индира. Я ни разу не видел, чтобы она жаловалась. И ты, Ананда, перестань плакать. Мы, как и Сидху, должны научиться молиться за всех, отвечать добром на зло, а не требовать себе лучшей доли.
- Да, дорогой Мадхуп, - кивнула Ананда, украдкой вытирая слёзы, - я постараюсь исправиться.
2. Тинджол и дацан
Сегодня Тинджол решил не идти на обед.
Достаточно того, что вчера он съел горсть риса – дре, и немного овощей - тсхе. Лишняя кхала - пища, отяжеляет ум и отвлекает от высоких мыслей. Особенно если это часуйма – тибетский чай, с маслом яка и солью, в который, бывает, добавляют даже и ома - молоко. Но настоятель нечасто балует часуймой послушников - чтобы не отвлекать их мысли на суетное. Обычно это бывает просто йа – обыкновенный чай. Но и его Тинджол не пьёт, предпочитая холодную воду. Он не хотел создавать у себя привычки к чему-либо хорошему.
Он уже давно минул ту фазу сознания, когда оно привязано к Земле и её радостям.
Долгие годы Тинджол в своих медитациях видел разные уголки планеты. И, в первую очередь - военные конфликты, стихийные бедствия, в которых гибли люди. Это было тяжело. Его Душа жалела этих несчастных. Особенно детей. Потом он научился заслонять их собой или вовремя уводить в сторону. Иногда ему удавалось спасти кого-то и это его радовало. Потом он понял, что такие моменты отнимают у него слишком много сил - порой он, возвращаясь в себя, был на грани умирания. И вскоре понял – чтобы не погибнуть самому, ему надо очень много молиться Свету и Духу Планеты, управляющему судьбами. И как можно меньше тешить свою плоть – сном, пищей, тёплой одеждой, приятной беседой. Хувараки - послушники дацана, стали поговаривать, что Тинджол малость тронулся – не спит, не ест, ходит в отрепьях, отказываясь от нового кашаи, и подолгу не вступает в разговоры. А его лицо, казалось, навечно, застыло в маске печали. Даже слёзы сами собой текли из его покрасневших распухших, как у кролика, глаз. Но здесь было не принято поучать других. На это имел право тольконастоятель монастыря - ширээтэ Цэрин. Но он и сам нередко вёл себя подобным образом, приводя себя в порядок только перед приездом важных гостей. О которых всегда знал заранее, хотя никакой связи с внешним миром в дацане не было. Послушники – хувараки, знали - если ширээтэ Цэрин выходит из своей кельи в шёлковых одеждах, крепких кожаных сандалиях, с красивыми чётками в руках и заказывает к обеду особые сытные блюда, это значит - к обители подъезжают важные гости. И так всегда и случалось. Поэтому на вид Тинджола, частенько портящий внешнее благолепие совместных молитвенных бдений, никто по-настоящему не обращал внимание. Значит – так надо. У каждого монаха было много других тем для раздумий. С собой бы разобраться, куда уж о других раздумывать.
Потом однажды во время медитации к Тинджолу пришёл сам Дух Планеты – в виде похожего на него лысого старика, и объяснил ему, что всё в этом мире, где царят войны и бедствия, происходит по определённым законам. Что таков результат сил, разбуженных самими людьми. И нет в этом мире ни правых, ни виноватых. И то, что он, Тинджол, отменил где-то своими действиями, спасая и прикрывая кого-то, отзывается другими бедами и в другом месте. Таков закон равновесия. Хватит Тинджолу черпать горе, от которого оно не убывает, а только усиливается, пора ему привнести в этот мир радость, которой в нём так не хватает. И показал ему те сферы вне Земли, где царит счастье и покой.
После этого среди братии дацана опять возникло волнение из-за нового облика Тинджола. Теперь он всегда был весел, чисто одет, всем улыбался и при всяком удобном случае желал каждому в отдельности счастья и мира. Поудивлявшись, братия решила, что значит так и надо. Брат Тинджол достиг просветления и это большая радость для них. Ведь настоятель - ширээтэ Цэрин, отнёсся к этому положительно.
Так вот, в этот день Тинджол не пошёл на обед. Он был сегодня в особом приподнятом настроении. Как будто ждал гостей. Хотя, какие у него, сироты, монашествующего с детства, могут быть гости? А единственные близкие люди для Тинджола – это братия монастыря. И они всегда рядом. Но, несмотря на это, Душа Тинджола была наполнена радостью и ликованием.
Приняв позу лотоса на циновке в своей келье, он чего-то ждал.
И поэтому не очень удивился, когда рядом с ним из воздуха выткался высокий юноша с европейской внешностью. Раньше они не виделись, хотя он иногда незаметно навещал его, чувствуя с ним близкое родство. Да и бояться чего-либо в этом мире он давно отвык – Тинджол доверял ему. И мир был к нему дружелюбен.
- Таши-деле, Тинджол! Нга минг Юрий ин, - поздоровался юноша по-тибетски, назвав своё имя, которое Тинджол и так знал. - Да пребудет с тобой Свет, Тинджол! – сказал он.
- Таши-деле, Юрий. Сарва-мангалам! – улыбнувшись, поздоровался с ним Тинджол, пожелав ему благополучия. – Я ждал тебя. Пойдём, сегодня у нас на обед сшо-го — картофель и овощи – тсхе. - И подал ему свою миску. Другой у него не было. Ничего, он поест из горсти. Главное – оказать почёт дорогому гостю.
Никто не удивился и в дацане, увидев высокого юношу, вошедшего вместе с Тинджолом в трапезную. Здесь, как и везде в Тибете, было не принято навязываться с расспросами. Захочет – сам расскажет. Только ширээтэ Цэрин, ненадолго задержал на юноше взгляд и, улыбнувшись, кивнул ему.
Юрий, почтительно сложив у груди руки, поклонился настоятелю, а потом и всем хуваракам - послушникам, и сел со своей миской на циновку, рядом с Тинджолом. Здесь ели руками и затем тщательно вылизывали пальцы – чтобы ни крошки еды не пропало. Юрий тоже так поступил. После трапезы ширээтэ Цэрин, поднявшись, знаком пригласил юношу за собой, а Тинджол, идя вслед поодаль, остался ждать его на улице.
Пройдя двор, Юрий и настоятель вошли в просторную комнату - кабинет Цэрина, и присели на подушки возле низкого столика. Следом вошёл молодой монашек-келейник и поставил перед ними хог-ди - чайник и две пиалы. Цэрин, молча, разлил в них понемногу зелёного чая, знаком пригласив Юрия
пить его. Чай оказался горьковатым и очень вкусным - с ароматом каких-то нежных цветов. И вдруг Юрий ощутил себя, наконец, дома. Не как в своей квартире – в привычном мирке, а именно дома. Там, где рядом находятся близкие по Духу люди. И где чувствуешь себя защищённым и счастливым.
Да, удивительное место - тибетский дацан, рай на земле.
- Оставайся здесь, сколько захочешь, - улыбнулся ему ширээтэ Цэрин. – Тебя здесь никто не найдёт. Даже Контора.
Юрий удивился. Он думал, что ему придётся долго объяснять этому монаху, далёкому от внешнего мира, все перипетии своей странной жизни. Но оказалось, что это не нужно. Тогда он захотел проверить ширээтэ и заговорил с ним мысленно. Но,… у него это не получилось. Впервые в жизни!
- Кто вы? – спросил он изумлённо.
- Ты и так слишком много знаешь, Юрий. Не каждому человеку это полезно, - улыбнулся Цэрин. - Тебе тут будет хорошо. Поживи немного среди хуварак.
- Тху-дже-че, спасибо вам, ширээтэ Цэрин! – поклонился ему Юрий.
Он понял, что всё, что хотел ему сказать ширээтэ Цэрин, он уже услышал. И, допив свой чай, Юрий с поклоном вышел.
Тинджол также не задал Юрию ни одного вопроса. Он просто отвёл его в свободную келью, расположенную недалеко от его, и принёс ему тонкий матрас, грубое одеяло и поношенную монашескую кашаи - тогу. А затем, улыбнувшись, с поклоном вышел.
Полежав немного на своём матрасике, Юрий облачился в выцветшую оранжевую кашаи – символ начального Духовного Пути, и вышел наружу. Из своего дома.
Территория дацана была обширна и ухожена. Везде росли невысокие деревца, цветущие кусты и блеклые горные цветы. Очевидно, их поливом никто не занимался – воды в высокогорном дацане было мало. Дома и пагоды сияли белизной побелки и радовали ярким орнаментом, хотя и не могли похвалиться строгостью линий.
